Sears

На станционных часах было пять вечера по Москве, когда я вышел из состава. Как только толпа народа втянулась в вагон и его двери закрылись, поезд покатил дальше против часовой стрелки по Большой Кольцевой линии. Это был совершенно обычный день, сотрясаемый разве что событиями, развернувшимися на ближнем востоке. Однако в силу того, что грозная действительность бушевала в тысячах километров от города, едва ли это могло волновать меня сильно. Я огляделся: станция “Проспект Вернадского” выглядела совершенно привычно. Чёрные колонны блестели, как им и полагается, белый свет лился с потолка, а народ мельтешил около лестницы, ведущей к Сокольнической линии. Нельзя сказать, что я терпеть не мог эту пересадку, однако где-то в глубине души всё же её недолюбливал. До сих пор не могу объяснить тех чувств, которые она вызывала во мне до сегодняшнего дня. Всё-таки это довольно хорошо освещённая пересадка, снабжённая лестницами, постоянно переполненная пассажирами, – словом, она всегда выглядела как место, от которого не ждёшь никакого подвоха. Что ж, сегодня она обманула меня своей кажущейся безмятежностью. Раздумывая о прошедшем дне, я поднялся по лестнице, повернул в длинный коридор со всеми остальными пассажирами и зашагал в такт уносящемуся поезду. Рука моя скользила по блестящему поручню, и я мог видеть станцию через стеклянное ограждение, которое, впрочем, скоро закончилась, сменившись обычной стеной. Вместе со стеклом закончился и поручень, и мои пальцы, лихо скакавшие по стальной трубе, свободно повисли. Началась лестница вверх – туда, где в переплетении коридоров образовалось просторное пространство, обычно занятое музыкантом. Так и есть – мужик с гитарой разрывал воздух напряжённой игрой на своём инструменте. Руки так и плясали на струнах, создавая воодушевляющую и бодрящую атмосферу. Вероятно, на флюгер транспортной сети подул южный ветер. Допустим. Пока что всё шло достаточно благополучно. Надо сказать, даже весьма хорошо. Вот и финальный коридор – впереди видны лестницы направо и налево, к самой станции. Народ снуёт по ним, как муравьи в ходах своего муравейника. Надо мной мелькали белые лампы светильников, мимо проносилась толпа, а гитара всё сильнее забивалась гулом пассажиров, и теперь звучала весьма тихо и отдалённо. Из всей пересадки напрягать мог разве что этот незначительный отрезок пути, который проходил непосредственно под радиальной станцией, и оттого отличался довольно низким потолком. Тем не менее, в какой-то момент (впрочем, слишком поздно) меня смутило другое обстоятельство: отсутствие шума поездов Сокольнической линии, которые должны были проноситься прямо над головой. Ошибкой было не придать этому значения, и я знал, какова могла быть её цена, но не успел среагировать. Стоило мне встать на ступеньки и подняться по одной из лестниц в пространство, которое, как я наивно полагал, должно быть станцией, ловушка немедленно захлопнулась. Неожиданно пассажиры, шагавшие рядом со мной, превратились в покупателей с тележками, лестница исчезла, а вокруг раскинулся громадный торговый зал, освещённый яркими лампами. Из спрятанных в потолке динамиков играла лёгкая непринуждённая музыка, которую обычно ставят, чтобы стимулировать потребителя к новым покупкам. Я встал на месте. Приехали! Опять метрополитен водил меня за нос, и делал он это, как ему подобает, в совершенно беспардонной манере, не лишённой элемента случайности. Метро хотело поиграть с Нортоном Картером, но Нортон Картер играть совершенно не хотел, поэтому внимательно огляделся. Лестница, разумеется, пропала, отрезав простой путь в наш, нормальный мир, и вокруг не было ничего кроме полок, забитых нетронутыми товарами. Несколько семей с детьми прошли в перпендикулярном проходе, но исчезли из виду до того, как я смог их разглядеть. Пропали и их голоса, оборвавшись на полуслове. Несмотря на общее благополучное состояние, казалось, что я пришёл сюда в семь утра первого января – уж больно пустынно в зале. Судя по тому, что пол до сих пор держал меня, а потолок не провалился, странное помещение было из тех, которые существуют в действительности, ну или хотя бы в том, что мы привыкли таковой называть. Я медленно прошёл через торговый ряд, проведя рукой по стопкам тарелок, аккуратно расставленных на стеллажах. Что это? Едва заметный слой пыли. Такой слой пыли может образоваться на товаре, который не добавляли или не протирали четыре или пять дней. Что же здесь происходит? Я огляделся ещё раз. Вот висит логотип: “Sears”, а над ним стелется во все стороны потолок, из которого часть фрагментов уже выпала, и через темные отверстия виднеются трубы и провода. Значит, Сирс. Разве они не обанкротились в конце десятых? Я не помнил, но обстановка подсказывала, что так и произошло. Стоило мне на секунду отвести взгляд, и в зале произошли перемены, не заметить которые было невозможно. Чем больше времени проходило, тем темнее становилось в помещении и тем сильнее проявлялись следы запустения: покупателей больше не было видно, музыка замолкла, слой пыли стал толще, а некоторые товары заметно набухли от влаги. В транспортную сеть пришёл холодный ветер с севера. Я понимал, что это пока что не буря, которой, вероятнее всего, и не случится, но предпринять что-то было необходимо. Выйдя в проход, я обнаружил, что сильно недооценил размеры этого магазина – он расстилался во все стороны, и кровати сменялись тумбочками, а затем посудой, бельём, одеждой, бытовой техникой, и так далее, насколько хватало зрения в сумеречном свете мигающих ламп. Как быстро изменилось настроение транспортной сети! Ведь только пять минут назад супермаркет казался спокойным местом. Хотя происходящее было явно не тем, что я хотел бы увидеть, всё было не так плохо, как могло быть. Не имея чёткой уверенности в том, что именно следует делать, я зашагал вдоль рядов в надежде выйти обратно как можно скорее. Почему именно Сирс? Почему на этой станции? Раньше его здесь не было. Да, пересадка вызывала во мне какие-то странные чувства, но она никогда не позволяла себе ничего подобного. С другой стороны, ничего плохого пока что не произошло, не так ли? Может, стоит дать пересадке шанс? Размышляя о произошедшем, я вышел в просторную неосвещённую часть магазина, где, вероятно, он брал своё начало. Полки с пыльными туфлями и полусгнившими сумками расступились и вывели меня к стене, в которой были сделаны стеклянные витрины и проход наружу. Там, за задвинутой решёткой-гармошкой, маячили два эскалатора, ведущие, вероятнее всего, на поверхность, так как сверху на них лился приглушённый свет. На полотно эскалаторов, поросших травой, падали капли весеннего дождя. По крайней мере, мне хотелось думать, что весеннего. Положим, что этот выход перекрыт. Я отошёл от решетки, которая была заперта на замок, и безо всяких сожалений зашагал обратно, пока не достиг первого бокового прохода между стеллажами, куда и повернул. Полки сухих завтраков, совершенно нетронутых, а вокруг уже почти ничего не видно. Я взял одну коробку, и она рассыпалась в моих руках, а содержимое шлёпнулось на пол. Кажется, картон отсырел настолько, что начал разваливаться. Кругом стояла тишина, нарушаемая только отдалённым звуком дождя. Вдруг что-то неуловимое произошло в воздухе, словно пустой магазин погрузился в сон. Флюгер транспортной сети неуверенно замер, и северный ветер прекратился, оставив за собой полный штиль. Вновь это место пришло в равновесие, и дальнейшая деградация помещения прекратилась. Честно признаться, я облегчённо выдохнул. Никто не гарантировал, что произойдёт хотя бы через тридцать секунд, но в настоящий момент сеть вернулась в покой, даруя мне некоторый тайм-аут, чтобы разобраться в происходящем. Не мешкая, я пошёл дальше вдоль полок, попутно разглядев срок годности на одной из коробок. Две тысячи четырнадцатый год. Удивительно, что всё это до сих пор стоит здесь, словно памятник древней эпохи – нетронутое и забытое. Всё-таки, двенадцать лет – весьма приличный срок. Я продолжил свой путь, пока не наткнулся на мешок конфет, лежащий прямо в проходе. Кажется, время не тронуло их. Рядом на полу валялся чек на доллар шестьдесят центов. Подобрав товар и чек, я довольно быстро сообразил, что в чеке указаны эти самые конфеты. Странно, чертовски странно. Однако я совершенно не хотел задерживаться, и упорно пошёл дальше, сквозь лабиринты предметов домашнего быта. Мелькали вазы, столовые приборы, чашки, простыни и полотенца. Мне подумалось, что, пожалуй, каждый мог при большом желании найти в этом Сирс какую-нибудь вещь, которой он пользуется дома. Абсолютно идентичную, только состарившуюся, так и не будучи использованной по назначению. Увлечённый мыслями, совершенно неожиданно для себя, я достиг своей цели. Стеллажи резко оборвались, и моему взору предстала череда кассовых стоек. Победа! От кассы всегда есть путь к выходу из магазина. А вот и один работающий аппарат, и за ним даже есть кассир. Определённо, если это место подкидывает мне человека, оно делает это не просто так. Может быть, я даже и не пойму, зачем это было нужно, но в этом, как мне кажется, должен быть заключён некоторый смысл. Я прошёл к ленте и положил на неё мешок конфет с чеком. Под потолком горела единственная лампа, которая светила ярко и не мигала каждые пять секунд. Меня встретил пожилой мужчина в фирменной рубашке и брюках с нашитым названием магазина. Форма была покрашена в наполовину выцветший голубой цвет. - Добро пожаловать в Сирс, мистер. Это всё, что вы хотите купить? – старик показал на конфеты, которые, по правде говоря, мне не принадлежали. - Нет, сэр. Я хочу вернуть деньги за них. Видите ли, я купил их по ошибке. Вот мой чек, - я протянул ему чек. - Да… Нынче пошли уже не те времена, знаете… Я верну деньги, но известно ли вам, мистер, что вы последний покупатель Сирс в мире? Взгляните вокруг, кроме вас тут никого нет. Я осмотрелся – действительно, больше здесь никого не было. Я остался последним, кто не покинул это место, и совсем скоро оно вероятно коллапсирует в искровой разряд башмака состава, прибывающего на “Проспект Вернадского”, а затем исчезнет навсегда. - Да, сэр. Как бы печально это не было, я действительно последний покупатель, который даже ничего не купил. Впрочем… может быть вы сможете разменять мои рубли на доллары? - Давайте их, я попробую, если тетрадка с курсами здесь, - он достал тетрадь, раскрыл её и нашёл курс рубля к доллару, - Пожалуйста, мистер, вот ваши три доллара двадцать четыре цента, из них доллар шестьдесят за конфеты. - Благодарю вас, - я взял деньги и положил в кошелёк. Это были самые обычные деньги, - Сэр, можно я задам вам один вопрос перед тем, как покину это место? - Я буду только рад, - оживился кассир, - спрашивайте. - Как бы это лучше сказать, - я жестом обвёл всё помещение, погружённое в полумрак, - здесь всё ещё есть Бог? - Хмммм, - старик крепко задумался и замолчал на пару минут, - Бог есть всюду, он окружает нас и следует за нами. Даже здесь, среди этих стеллажей. Тем не менее, не думаю, что он задержится здесь хоть на секунду дольше, чем вы. Я работал в Сирс тридцать пять лет на этой самой кассе, и теперь я стал последним кассиром, который должен обслужить последнего клиента. - Вы и есть Бог этого места? - Нет, куда мне? Я простой кассир, и моё дело пробить товар, принять наличные и выдать сдачу. За долгие тридцать пять лет я смог научиться только одному – чувствовать человеческие души в радиусе сорока метров от этого кассового аппарата. Это не сильно помогало мне, зато теперь, обслужив последнего клиента, я могу точно сказать, что никого кроме вас, мистер, здесь уже не будет. - Спасибо вам, сэр. Это хорошая мудрость. - Не за что, мистер. Теперь наши пути расходятся: идите своей дорогой, а я пойду своей. - Как же мне выйти? - Выход находится там, прямиком в темноте, прочь от касс. Вы выйдете туда, откуда прибыли, чем бы это место ни было. Удачи, и спасибо, что выбираете Сирс. Я последовал совету кассира, который улыбнулся вслед мне, и хоть я не мог этого увидеть, но почувствовал спиной. Кажется, ветер в транспортной сети вновь переменился и теперь дул с юга. Вероятно, этому способствовал мой разговор со стариком, фирменный бейджик которого выцвел от времени настолько, что я даже не знал, было ли у него имя, и если было, то какое. Постепенно темнота окружила меня, и откуда-то издалека послышался грохот колёс, а нос ощутил знакомый запах метрополитена. Я был на верном пути! Сумеречный супермаркет скорее всего ещё не успел раствориться в пространстве навсегда, но едва ли у меня было желание это проверять. Тем более, никто не гарантировал, что выход мог работать, как вход. Вдруг – стена прямо передо мной, я нащупал в темноте поворот налево и узенький коридор. Звук всё нарастал и нарастал, пока я не вышел из маленькой зарешёченной двери, примыкающей к порталу тоннеля станции “Проспект Вернадского”. Теплый воздух ударил мне в лицо, а шум вагонов в уши – это было привычное метро. Посреди станции, как и положено, уходила вниз лестница на пересадку, вновь ставшую безобидной. Из тоннеля с грохотом вырвался состав, выбив сноп искр в момент отрыва одного из башмаков от контактного рельса. Я улыбнулся. Всё-таки сегодня в транспортной сети царило благоприятное настроение.