Не исчезнуть

Вспышка. Маленькая, аккуратная. Мама постоянно твердила, что он родился из нее. Крохотная маленькая звездочка упала с неба и попала в маленький дом, к таким же красивым существам, как и сам Джисон. Джисон маленький и любит все блестящее. Блестящий мяч на солнце, сережки, камни, переливающиеся на свету. Но больше всего Джисон любит воспоминания. Они щекочут его руки, стоит к ним прикоснуться. Бегут мурашками по коже, вызывая смех. Если это хорошие воспоминания. Но даже плохие не так уж ужасны, как казалось поначалу маме. Мальчику лет шесть, когда он впервые подходит с ним поиграть. Интересный. У того красивые черты лица, аккуратные, а еще слегка высокомерный вид. Хан наблюдал за ним несколько дней, но незнакомец всегда сидел один в песочнице и строил замки, красивые, постукивал своей блестящей розовой гладкой лопаточкой по такому же ведру и шмыгал носом, будто бы приболел. Нужен платочек. Мама учила его каждый раз, когда у него была простуда. Так что вот так просто Хан подходит к одинокому мальчику и протягивает упаковку салфеток. Тот смотрит на него в замешательстве, а потом начинает плакать. Не громко, как обычные дети, а горько и тихо. Джисон не знает, что делать. Он лишь присаживается рядом и начинает перебирать пальцами аккуратно яркие воспоминания своего «друга», имени которого он так и не узнал. Что ж, его родители слегка поругались, а потом мальчик поругался со своим другом и теперь один. Бывает. Хан аккуратно забирает маленькие несчастные крупицы зла себе в ладошку и прячет глубоко-глубоко в карман, чтобы незаметно было. Мальчик понемногу успокаивается. Нос красный. Глаза зареванные. Джисон вздыхает, горе луковое, но аккуратно из пачки салфетку вынимает промакивая опухший носик и влажные щечки. Смешной такой. Уже большой, вон, в конкурсе награду какую-то занял, а тут сидит и плачет перед незнакомцем. Кстати об этом. — Меня зовут Джисон. Омма говорила, что с незнакомцами общаться нельзя, так что назови свое имя, — предлагает мальчик, убирая в сторону пачку салфеток. — Меня Хёнджин. — Здорово. Почему ты плакал, Хёнджин? — Я… — он задумывается, хмуря бровки, пока карман нещадно жгло теплом от украденого воспоминания. Джисон виду не подает. Улыбается участливо и смотрит с вниманием. — Я с другом поругался, вот. А из-за чего, не помню. — Ну, значит, скоро помиритесь, раз обида не так значительна? — приговаривает ободряюще воришка, замечая робкую улыбку на губах собеседника. — Можно я с тобой поиграю? — Да, конечно, — кивает с готовностью Хёнджин. — Построим замок для принцесс, а потом сделаем башню с драконами. — Драконы? Может, лучше для динозавров? — Динозавры не умеют летать, — качает головой ребенок. — Еще как могут! Я тебе завтра книжку принесу, там птеродактиль! Он летает и ест рыбу, мне мама сама читала, — спорит парень. Хёнджин лишь кивает головой. — Принеси, я тоже читать умею. — Умеешь? Здорово! Омма сказала, что я скоро пойду в школу и меня там всему научат. — Я уже. — Ты уже учишься? — Да, первый год, — приподнимает слегка нос ребенок, вновь шмыгая. — Можно мне еще салфетку? — Конечно! Они играют до позднего вечера. Джисон порой морщился от того огня, что слегка покалывал в районе худой ноги, но крепко держался за возможность провести побольше времени со своим новым знакомым. Тот смешной. Интересный. Хван рассказывает про своих школьных друзей, объясняет что-то про домашнее задание, хихикает от смешных пересказов мультиков, которые недавно видел на экране младший, и никак не пытался похвастаться. Ему семь, он на год старше. А еще у него красивая родинка под глазом. Перед уходом Хан не забывает об этом сказать, наблюдая, как краснеют чужие ушки. Заболел уже, что ли? Пришлось отдать ему всю упаковку салфеточек. Дома мама ожидаемо его немного ругает. Нельзя красть воспоминания у других людей просто так. Джисон кусает губу, упорно отводит взгляд, но в ладошках сжимает чужое горькое воспоминание, где двое взрослых ругаются нехорошими словами, хлопая по столу. Оно такое горячее, что лицо само морщится. Благо, его мама — хороший человек. Она лишь качает головой и кладет воспоминание аккуратно в баночку, наказывая его вернуть в ближайшее время. Хан слушается, но отдает обратно владельцу, аккуратно, невесомо, только через две недели, когда у Хёнджина больше нет насморка, а его глаза не плачут от простого разговора. Проходит время. Джисон всё так же одалживает на время чужие воспоминания, те всё так же теплят ладони, но не обжигают как раньше, в детстве. Видимо, привык. Со временем Хёнджин становится лучше. Красивее. Привлекательнее. У него много друзей, с которыми общаться Джисону нельзя, потому что мама смотрит на него теперь с прищуром и предупреждающим взглядом. Он знает, да. Нельзя привязываться к конкретному человеку. Тогда ты начинаешь зависеть от него, желать, держаться рядом и постепенно растворяться, терять свою истинную оболочку и путаться в себе. Он видит, как Хёнджин влюбляется, ссорится, заводит друзей, плачет, и каждый раз забирает с собой частицу боли. Ему не нравится видеть мокрые дорожки на чужих щеках, не нравится видеть дрожащие пухлые губы, неприкрытую боль в карих глазах, так что он прячет крохотные комочки в своем рюкзаке, ибо в карманы столько не помещается, и относит домой, где все раскладывает по баночкам, как учила его мама. Воспоминания не терпят хаоса и беспорядка. Хан был олицетворением этого слова, однако в данном случае проявлял предельную осторожность. Если что-то перепутать, не так сложить, может случиться непоправимое, так что он аккуратно руками оглаживает фрагменты чужой жизни, прежде чем кладет на дно красивой стеклянной баночки. Важное. Отнести и вернуть в первую очередь. Обычно это занимает неделю. Он забирает воспоминания аккуратно, вытягивая за блестящую ниточку, что ведет к самом сердцу, а после распутывает, если есть время, и возвращает владельцу обратно, как только буря в душе утихнет и он будет готов смириться с тем, что произошло. Иногда это облегчение, иногда слабость. В случае второго он относит «одолженное» обратно законному хозяину, чтобы не мешаться под ногами. Джисон видит много людей. Они разные и по-своему уникальные. У кого-то душа светлая, и воспоминания искрятся от счастья, облизывая кончики пальцев, словно их окунули в блестки. Иногда наощупь они были как темные густые чернила, склизкие и норовящие выпасть с ладоней, лишь бы вернуться обратно к своему человеку. Приходится всегда держать их крепко-крепко. Потому что от таких воспоминаний люди почему-то становятся серыми, много тоскуют по чему-то родному и ощущаются потухшим светом. Их душа словно белеет на глазах, пустеет. Джисону не нравится такое, так что он заказывает еще несколько баночек на вырученные с творчества деньги. Мама ругает его и за это. Говорит, что сама может обеспечивать его еще долгое время. Вот только Хан уже не маленький мальчик и готов вести взрослую жизнь сам. — Взрослую, — фыркает мама добродушно, но накладывает суп в тарелку, пододвигая сыну. — Ты прекрасно знаешь, что мы переживем любого человека и не раз. Нет нужды никуда торопиться, сын, как и привязываться. Ты ведь знаешь это, верно? Джисон всегда кивал на этот вопрос. В детстве Хан иногда баловался. Любил красть воспоминания такие, незначительные, вроде того, куда Хёнджин положил свой носок и не забыл ли разморозить курицу, оставленную мамой в морозилке. Это была своего рода игра. Хван так смешно смущался и топтался на месте, стараясь понять, куда подевалась вещь и для чего он заходил на кухню. Так что Хан лишь хихикал и аккуратно выпускал из рук белесую нить, позволяя ей вновь окутать чужое сердце. Вот только с возрастом это перестало быть похожим на забаву. Наоборот, Хан теперь со всем усердием, несмотря на загруженный день, так или иначе появлялся на пороге чужой комнаты, невидимый для других, проверяя состояние своего друга. Он забрал о себе любое воспоминание еще в средней школе. Мама сказала. Если мальчик слишком сильно привяжется к нему, то будет больно им двоим. Так что крохотный огонек красно-желтого цвета с отблесками изумруда продолжал ютиться под подушкой, в маленьком сундучке, запертом на два замочка. На всякий случай. Теперь Джисон не пытался подшутить над парнем. Он лишь всматривался в его сонное лицо, в то как человек сидел за столом, изучая алгебру и историю, параллельно ругаясь на большое количество домашнего задания. Иногда он забирал негативные воспоминания. Например, стыдные ситуации. Первый поцелуй с понравившейся девочкой. Он был неловким, и после него парень еще дня два шарахался от своей одноклассницы, так что Джисон на время вынул крохотный комочек, чтобы сердце улеглось, но затем вернул обратно. Те двое, кстати, остались друзьями. Странно. Джисон хмурил брови, даже порывался спросить у мамы, почему они не стали парой, и почему сам Хван испытывал так много стыда и неловкости от простого действия, но не стал. Знает ведь, что поступил, возможно, неправильно. Мама бы пожурила немного. Быть может, покачала головой с разочарованием. Жаль, спросить самого Хёнджина об этом нельзя. Ему ведь лучше знать, да? Иногда люди такие сложные. Прошло столько времени! Хёнджин уже в университете, учится на искусствоведа. Он переживал. За человека. За случайного мальчика, что попался ему в детстве и за которого он по нелепой причине ощущал большую ответственность, как за что-то важное, вроде тех самых воспоминаний, что теплились в укромных местах, раскиданных по всему дому. Мама наводила уборку и порой ворчала. Хан знает, что не со зла. Ночь глубокая. Мама спит. Ей завтра на работу. Сам Джисон закончил свою новую песню, выкладывая на площадку, прежде чем перемещается на крышу и аккуратно плывет по воздуху, ощущая эту прохладу. Она освежала щеки. Бодрила. Щекотала ноги своим дуновением. В окне горел свет. Его единственный вроде-как-друг не спал, продолжая изучать какие-то книги. Решил навести уборку? Джисон не помнит этого потрепанного дневничка. Он украшен красными блестками и изумрудами. Чернила выцвели на пожелтевшей бумаге, пока пальцы аккуратно касались краев, словно боясь, что те растворяться на глазах. Карие глаза бегают по строкам с пристальным вниманием. Джисон наклоняется и вглядывается тоже. Неровные буквы ошибки в словах, черточки кривоватые — наивно детский почерк. Таким пишут в садиках и начальных классах школы. Альбомы, залежавшиеся на чердаке, со времен детства духа, подписаны у него так же. Страницы красиво раскрашены. Приклеены фантики от вкусных конфеток. Джисон помнит каждый. Они делил кулёк на пару в маленькой старой беседке на площадке, прячась от палящего света, пока другие дети бегали с палками в руках. Им было вместе хорошо. Видимо, настолько, что маленький Хёнджин решил добавить пару строк про своего крутого друга, не позабыв даже вывести дрожащей рукой нужные буквы. Хан Джисон. Обладатель сего имени моргает несколько раз. Он смотрит на красивый рисунок, передающий в точности его круглые пухловатые щеки и глупый беличий взгляд. Рисовал кто-то взрослый, быть может? Ах да, Хван ведь ходил в художественную школу в то время года два. Талант. Страницы таят в себе маленькие воспоминания каждой их посиделки, будто бы вместо сна, каждый раз маленький мальчик садился за стол, включал лампу, боясь потревожить родителей, писал каждую строчку, в надежде отложить больше деталей их посиделок. — Кто это? — в смуте бормочет Хван, хмуря брови. — Он словно исчез. Действительно. Даты идут подряд, ровно до мая, прерываясь и оставляя половину дневника пустым. Видимо, он был отложен или родители Хёнджина убрали в сторонку, осознав, что их чаду больше не интересно это занятие. Ох. Стоит ли ему украсть и это воспоминание, чтобы тот больше об этом не думал. И спрятать эту вещь, подальше от лишних взглядов, на другой конец планеты. Он смотрит на душу человека. Та покрывается мелкими каплями чего-то розового, огоньки пламени аккуратно заполняют трещинки, разгораясь сильнее. Хан видит такое впервые. Он в ступоре моргает несколько раз. Никогда еще не было таких красивых разводов на месте сердца у других людей. Хёнджин поистине удивительный. Уникальный. Ему нельзя страдать из-за Хана. Так что он делает глубокий вдох, понимая, что сейчас ему придется попрощаться окончательно со своим другом и полностью стереть любое упоминание о себе, запрятать книжку и маленький дневничок. Возможно, у себя в комнате, чтобы перечитывать временами. Чтобы пожалеть себя. Ему плохо от этого, но руки, дрожащие, все равно тянутся к чужой душе. Пальцы вибрируют. За окном порхнула птица, пугая слегка. Джисон мотает головой, сбрасывая наваждение. Аккуратно цепляет нужную ниточку с розовым отблеском, прежде чем слегка потянуть на себя и замереть. Ладонь пронзает огромное тепло. Больно. Настолько несоразмерное, что обжигает моментально. — Айщ! — не выдерживает напряжения парень, отпрыгивая подальше. Ниточка вьется вокруг чужой души, окрашивая ту все больше розовым цветом. — Нет-нет-нет, — он делает еще одну попытку коснуться, но теперь ладони проходят сквозь нее, даже не цепляясь. — Что за ерунда? Он вновь пробует забрать чужое воспоминание, прежде чем замирает. Что-то толкает его в грудину, вызывая мурашки по коже и вынуждая задержать дыхание. Его пальцы горят и тоже окрашиваются розовым цветом. Окрашенные частицы аккуратно протекают от ладоней к предплечьям, словно какое-то живое существо. Такого быть не должно! Никогда не было и не должно. Свечение розовое исчезает, оставляя странное послевкусие. Бабл-гам и газировка, которую они пили когда-то во дворе. Испеченные мамой Хвана яблочные пироги. Смех и улыбка. Он не может промолвить ни слова. Просто смотрит на парня, крепко-крепко сжимающего потрепанный дневник на странице с их общей фотографией. Что? Когда… когда у Хёнджина появилось нечто столь сокровенное и странное? Джисон ахает, приближаясь. Там крупным планом два мальчика, сидящие на ветхой скамейке. Фотография черно-белая. Но даже так можно заметить слегка осветленные волосы Хвана и газировку между ними. Приклеено воспоминание крепко к бумаге. Не отдерешь. — Где же ты, Хан Джисон? — моргает Хёнджин, словно очнувшись от мимолетного наваждения. Он оборачивается, замирая. Глаза смотрят прямо в карие глаза воришки, что застыл. Не мог ведь он? — Ты здесь, — выдыхает спокойно он, прежде чем касается горячей руки духа. — Правда? — Т-ты, как? — моргает удивлено парень, наклоняя голову. Что за ерунда? Душа Хёнджина продолжает светиться розовым свечением, даже ярче, стоило их ладоням соприкоснуться. — Ты видишь меня? — Конечно, придурок, — фыркает Хван, сжимая лишь сильнее запястье. — Думал, сбежишь от меня на пять лет, а я тебя забуду? Как бы не так! Какого? Мама никогда не говорила о таких аномалиях, она лишь говорила, что привязываться нельзя. Но ведь он нет! Нет ведь? Хан хлопает глазами несколько раз, прежде чем слышит раздраженный вздох, а потом его дергают на кровать, заставляя присесть и чуть ли не задохнуться под крепкими объятиями. Хёнджин плачет? Он не знает точно. Ступор все еще держал его тело в тисках, как и парень напротив, но руки все равно легли на светлую макушку, аккуратно массируя волосы, приглаживая их в попытке успокоить. Ему не нравится, когда плачет Хван. Может, забрать у него это воспоминание? Ах точно, он ведь теперь не может. Но почему именно сейчас? Столько лет всё было в порядке, а теперь… теперь Джисон словно лишился всех своих магических сил и стал простым человеком, представ перед судом карих блестящих от слез глаз, что смотрели на него с капелькой надежды и сожаления. Грустно. Джисон шмыгает носом, надеясь, что это отпугнет непрошенные слезы, прежде чем чужое лицо зарывается ему в плечо окончательно, промакивая хлопковую футболку и пачкая слезами. Хан не против. Лишь аккуратно круги выводит на острых лопатках, ощущая дрожь собеседника. Они не виделись один на один долго. Сказать уж прямо, Хван не видел его совсем так долго. Так что понятно, что он плачет. Наверное, он зол на него. На то, что Джисон так ловко и нагло скрылся от него, словно от места преступления, хотя никаких предпосылок не было. Он думал, так будет лучше. Мама думала, так будет лучше. Только не Хёнджин. Он почему-то отчаянно сжимал его футболку и цеплялся мертвой хваткой, не желая отпускать ни на минуту. — Ты дурак, — укоряет его парень, аккуратно ударяя в плечо. Джисон ойкает и обиженно потирает ушибленное место. — Как ты мог! — Прости-прости, омма сказала, что так будет лучше для всех… нельзя привязываться. — Кто тебе такое только сказал, а? От того что ты там дух какой-то, ничего не меняется! Джисон замирает. Его ладонь в чужих волосах тоже. Он отодвигается, чтобы посмотреть на покрасневшее лицо парня напротив, что шмыгал носом и вытирал липкие дорожки рукавом своей кофты. Даже так он был красив. Бесспорно. — Откуда ты? — Я… смутно всегда знал, что чего-то не хватает. Кого-то. Я помнил лицо, мельком, но имя… имя было тяжело вспомнить, словно это просто стало набором букв, ничего не значащим. Я искал, смутно предчувствуя. Джисон думал, что он исчез окончательно. Слился с воздухом, превратился в дым, оставив после себя легкие всплески прошлого, забранные безжалостно и запертые в маленькую коробочку, что ютилась под подушкой столько времени. А оказывается, всё это время Хван чувствовал его и искал… И теперь от этой связи не отвертеться, да? Он ведь не привязывался. Просто не хотел, чтобы Хёнджин страдал и ощущал всю ту боль в своей груди. Это ведь не одно и то же. Верно ведь? — … и теперь, стоило твоему имени вспыхнуть перед глазами, как всё встало на свои места. Это так странно. Ты что-то сделал со мной? — Я… «Я всего лишь позволил тебе застрять в своей голове». Хан ощущает это. Колкие лучики в районе души, что распространялись по всему телу легкой вибрацией. Маленькая доля боли. Начинает щипать в носу, глаза почему-то по-глупому застилает пелена слез, что случайно скатываются по щекам, неприятно прожигая кожу своей липкостью. Хёнджин замирает. Смотрит так, словно впервые видит нечто ужасное. Руки бережно берут мягкое лицо себе, стирая капли чужого раскаяния и боязни. Что теперь с ними будет? Что будет теперь с Джисоном, который все же ослушался запрета матери, оберегавшей его с самого детства? Что будет с Хёнджином, что аккуратно гладил нижнее веко, переживая, заглядывая своими оленьими глазами, блестящими точно так же на свету. Их эмоции, похороненные никогда под обломками бытия, теперь выбирались наружу. В виде плача. В виде стресса. В виде боязни потерять друг друга. Хёнджин обнимает его крепко. Позволяет устроиться удобнее. Вот только Хан не рыдает, напротив, икает, душа в себе порыв позорно зарыться носом и разреветься, как маленькое несмышленное дитя. Именно таким ведь он и оказался на деле. Со своими проказами, что вышли из-под контроля. Со своими глупыми мечтами и потаенными страхами исчезнуть окончательно. Он так боялся стать ничем. Простыми буквами на листе потрепанного дневничка, как выражался Хван. Он так боялся потерять эту маленькую связь между ними, тонкую нить, что та окрасилась в красивый, прекрасный, самый подходящий из всех цветов и застряла в душе напротив, не желая вырываться в теплые и обманчиво мягкие руки. Если бы только Джисон мог, он бы хотел стать простым человеком. Не чувствовать такую душераздирающую боль, это липкое предчувствие чего-то нехорошего, готовое поглотить целиком. Иногда наказывала тревожность за жизнь. Но это никогда не была чужая жизнь, что прямо сейчас теплила его холодное тело в своих руках, крепко-крепко прижимая поближе к груди. Он бы отдал что угодно, ему не было нужно это, пока рядом был тот, кто готов вспоминать его, несмотря ни на что, верить и ждать, храня потрепанные, наспех сделанные воспоминания, где-то в уголке комнаты, чтобы никто никогда не нашел до нужного момента. От Хёнджина пахнет все так же. Теплом и детством. Никакой одеколон не мог перебить ностальгию, крепкую привязанность и бесконечное терпение. «Если бы я только был нормальным» — проносится в голове острая мысль, застревая где-то между ребрами. Так трудно дышать. Или из-за слез, что продолжали течь без конца? Почему он вообще плачет? Все ведь хорошо? — Всё ведь будет хорошо? — шепчет одними губами парень, аккуратно оставляя поцелуй на макушке маленького похитителя. В комнате холодно. — Да, думаю, — губы пытаются изобразить улыбку. — Думаю, мне нужно поговорить с омма. — Я буду ждать. Хёнджин улыбается ломано, словно все понимая. Его горячие руки все еще держат его за краешек штанов, пока Хан старается выпутаться из оков, в которые шагнул добровольно, обрекая себя на маленькое счастье и сложности в дальнейшем. Он не оборачивается, покидая чужую комнату через окно. Боится передумать. Боится раствориться окончательно. На кухне горит свет. Одинокая лампа. Время девять вечера. Женщина сидит за столом, держа в руках глиняную чашечку с котом, от которой клубится пар свежезаваренного чая. Напротив еще одна, словно Хан Минсо знала, что совсем скоро придет сын и захочет вывалить немалый рассказ, свою исповедь, которую он судорожно придумывал в голове, ощущая, как слабеют ноги. Розовый цвет въелся в его душу. Она начинала розоветь после первого контакта и теперь полностью расплывалась красками. Что если его мама увидит? Будет ли она разочарована? Сын, ее маленькая гордость, всегда вел себя послушно и правильно, а теперь… теперь он нарушил один из самых страшных запретов. Вот только сейчас, ощущая легкую пульсацию в сердце, он понимает, что цвет начинает выцветать. Его всегда желтая искрящаяся душа становилась едва различимой за этими пятнами, начала выцветать, словно покидая его окончательно. Страшно. Мама ждет. Она лишь спокойно окидывает его всезнающим взглядом, позволяя отдышаться и сесть напротив. Указывает на кружку с какао. Вот только Джисон совсем не голоден и не хочет откладывать неизбежное, потому начинает свой сбивчивый рассказ. О том, как приглядывал за Хёнджином все время. Об их первом знакомстве. О спрятанном дневничке и маленькой фотографии, выцветшей со временем, но сохранившей красивые черты людей на ней. — Я… я привязался к нему? — спрашивает он, надеясь получить отрицательный ответ. — Ты мне скажи. Тебе ведь виднее, Джисон. Он знает, что да. Просто надеялся до конца, вот только теперь, осознав это до конца, лишь смиренно дожидается вердикта своей маленькой участи. И по сжатым в тонкую полосу губ матери, не сказать, что она будет приятной. — Я предупреждала тебя не потому что это запрещено. А потому что ты исчезнешь. — Ч-что? — Стоит духу привязаться к человеку, как становится подобным ему, лишь бы быть ближе. Да соединит их нить, никогда не выцветающая ни под какими обстоятельствами, нерушимая, крепче любых уз. Теперь ты понимаешь, сын, те слова? Нет. Нет. Нет. Нет. Не этого он ожидал услышать от родной матери, чьи светлые глаза постепенно становились темнее, с каждым произнесенным словом, словно прошедшим по ране самой соленой горечью. — Я… я исчезну? — В каком-то смысле, да. — Как? — Частично, твои воспоминания. Твоя способность видеть души и одалживать воспоминания тоже канут в небытие. Ты станешь таким же, как твой парень, лишь бы не разлучаться с ним более. — Но мы… мы даже не встречаемся. Я даже не думал о нем в романтическом плане, — плачет Хан, только сейчас осознав, что происходит. — Уверен в этом? Нерушимые узы заключаются по обоюдному согласию. Без насилия и принуждения. Если ты выбрал Хёнджина, то он выбрал тебя, и наоборот. Понимаешь? — Но что если я не хочу? Мать молчит. Смотрит на него тяжелым анализирующим взглядом, став впервые столь строгой за всю жизнь духа. Она долго обдумывает слова, делая глоток горького черного чая, пока кружка с какао продолжала стыть на столе. — Чего именно ты боишься, сын мой? Джисон смотрит на нее. Ее душа, всегда светлая и лучистая, постепенно начинала угасать, мерцая отголосками света. — Я боюсь, что стану обычным, и он поймет, что я совсем не особенный. Мать молчит. Между ними тишина, она обвивает его руки и не позволяет произнести ни единого робкого слова, ни «прости», ни оправданий, что вертелись на кончике языка. Он знал, что скоро это всё закончится. Конец близок, ведь совсем скоро он должен сделать выбор, если не уже. — Быть человеком не значит быть обычным. Понимаешь? Он поднимает взгляд вновь. Мама, такой близкий и дорогой человек, вдруг словно начинает отдаляться. Между ними стена, она еще тонка, как бумага, но постепенно наращивает слои. Джисон чувствует это. Собственное сердце заполошено борется в грудной клетке, боясь перестать бороться за жизнь. Мерцание души напротив становится меньше. Тусклее. Ему страшно. Честно. — Если ты уйдешь, то я не смогу тебя видеть. Вот оно. Джисон замирает. Слезы вновь собираются в уголках его глаз. Кожа становится холодной, и он будто бы впервые ощущает всю тяжесть своего тела, пригвозжденного к деревянному столу. Процесс ведь начался, да? Еще там, в чужой комнате, пока он склонялся над чужим плечом и вглядывался в неровный детский почерк. Теперь это стало его решением. Его ошибкой. Его выбором. Джисон не знает, что делать, ведь он сделал шаг в сторону давным-давно, и теперь, наблюдая за красными крапинками на своем теле, лишь тяжело дышал, собираясь с мыслями. — А ты жалела? — осмеливается спросить он, кусая нижнюю губу. Лишь бы заглушить то, что так сильно клокотало в горле. — Да. Пауза. — Но я бы все равно выбрала. Я потеряла способность видеть его душу, но не его смех. Понимаешь? Я перестану тебя видеть, но это не значит, что я забуду, что ты есть, Джисон. Ты будешь чувствовать меня так же, как и я тебя. Просто не так явно. —Мне все еще страшно, — шепчет он, не сдерживая слезы. Он хочет подойти к маме и обнять ее, уткнуться в плечо и выплакать всю ту боль, что плескалась в нем, накопленная за эти несколько часов. Но не мог. Ноги не держали его вес. Тело отказывалось слушаться. — Ты справишься, Джисон. — Я больше не смогу видеть тебя, — слезы продолжают катиться по щекам. — Но ты всегда сможешь вернуться ко мне. — К-как? — Когда захочешь вспомнить, откуда ты. Джисон кивает. Он понимает. Он понимает, что потеряв что-то, он обретет нечто новое… Он смотрит на кружку, аккуратно прикасаясь кончиками пальцев к фарфору. Полностью холодная. Какао остыл. Душа мамы постепенно растворилась в воздухе, теряясь среди множества предметов, становясь неосязаемой. Хан смотрит на себя в зеркало. Его грудь, душа, усыпана блестящим золотом и розовым отливом, создающим причудливые брызги и волны. Их связь наконец-то стабилизировалась. Он чувствовал это. Теперь его душа соединяла в себе не только магическое начало, но и суть того, кого он выбрал в далеком прошлом, ни разу не выпуская из собственных мыслей. Станет ли он совершенно другим человеком? Он не уверен. Наверняка что-то останется от него прежнего: глупая неуклюжесть, любовь к озорству, отсутствие пунктуальности и большая любовь к человеку, что когда-то спорил с ним и читал про птеродактилей маленькую книжку. Он справится. Хан прикрывает глаза, лежа на кровати, а потом открывает уже утром. Он знает, куда ему стоит идти. Чужой дом кажется до ужаса родным и знакомым. Рука неловко стучит по входной двери, когда показывается лицо Хёнджина. И Джисон больше не видит цвет его души. Но чувствует то тепло, всепоглощающее, ошеломляющее воображение и окутывающее безопасностью. — Я вернулся.