Продуманный план

Аня сидела за кухонным столом, уставившись в кружку недопитого вчерашнего чая Саши. На дне оставалась тёмная жидкость с размокшими частичками заварки, и девушка смотрела на неё так, будто там, в этой мутной глубине, можно было найти ответы на все вопросы. Щербакова смотрела на кружку долго, так долго, что сама боялась это признать. Девушка резко оторвала глаза от злосчастной кружки и придвинула к себе закрытый ноутбук – тот самый, от которого вчера она так резко убежала. Убежала, не задумываясь о работе, о делах. Просто взяла и бросила всё из-за дрожащего голоса в телефоне. Просто голос? Нет – это был голос Саши… Голос, который был напуганным, но таким… таким нужным. Нужным для Анны…? Вчерашний вечер, когда старшая едва успела закрыть конференцию, чтобы мчаться за перепуганной Трусовой, выбил её из графика окончательно. Клиенты ждали ответов, партнёры нервничали из-за резкого отключения Аннушки, а она, Анна Щербакова, которая всегда держала всё под контролем, сейчас сидела и смотрела на чёрный экран ноутбука. Сейчас Анна поймала себя на мысли, что работа теперь не на первом плане. И это пугало её. Казалось, всё было где-то далеко – за стеной утренней тишины, за границей её собственного сознания, которое никак не хотело включаться в привычный деловой ритм. Идиотка. С каких пор ты бросаешь всё из-за чьих-то слёз?  – мысль была злой, но точной. Она действительно бросила. Схватила ключи и вылетела. А потом просыпалась по несколько раз ночью – потому что Саша вцепилась в неё мёртвой хваткой и не отпускала до самого утра. Аня просыпалась, лежала и смотрела в потолок, считая убытки. Но сейчас в первую очередь в голову приходили не финансы или время. А эмоции. Эмоции, которые лились через край. Эмоции, которые нравились до дрожи в коленях. Но эти эмоции ускользали так быстро, что, приходя домой, Анна могла упасть на кровать в одежде и уснуть. Каждая встреча, каждое сообщение, каждое касание, каждый мимолётный поцелуй… вызывал так много эмоций, что старшая ловила себя на мысли, что хочет плакать. Плакать тихо, давая слезам бежать дорожками по щекам. Анне хотелось испытать эту влагу на щеках – вот просто так. Она хотела каждую секунду понимать, что это всё реально. Каждое слово, которое говорила младшая, было нужным как воздух. Щербакова вовсе забыла, как это – ходить молча по несколько дней, как это – не записывать Саше голосовые сообщения о том, как ждёт её после тренировки. Анна Щербакова никогда себе такого не позволяла… Никогда и никто не был так близок. Аню бросало в холод, когда она понимала, сколько оставалось времени на всю эту игру – на игру, которую она лично выстроила по кирпичикам. Дом был почти достроен, и это пугало. Анна сжала челюсть. Пальцы на клавиатуре дёрнулись, но так и не нажали ни одной кнопки. Она не могла сосредоточиться. В голове крутился голос Саши, ветер на фоне, тёмный парк, где она нашла её. Слёзы, которые та прятала, уткнувшись в Анино плечо. Щербакова вспоминала тот поцелуй – такой страстный, но одновременно нежный. Трусова нуждалась в нём, и Анна по правде тоже. А потом – утренний звонок родителей. Аня вздрогнула, быстро взяв телефон. ~ Аннушка, El sol es nuestro, te echamos de menos – голос Станислава звучал беззаботно, будто ничего не происходило. ~ No he estado en el sol durante mucho tiempo – Анна говорила с шуткой, но знала: в ней есть доля правды. ~ ¿Cómo no el sol? Brillas, pero es una pena que no esté a mis ojos – Станислав говорил тихо. ~ Me estoy muriendo por dentro, papá – также тихо ответила девушка, прислонив пальцы к закрытым глазам. Аня слышала тяжёлый выдох своего отца. Тишина повисла между ними – не громкая, не истеричная, та, которая режет без ножа. ~ Ты сама себя топишь. ~ Пап, не надо… ~ Надо. – Он говорил без злости, даже без давления. Спокойно. От этого каждое слово впивалось глубже. ~ У тебя кто-то появился? Опять? ~ Это не главное – тихо сказала Анна. ~ Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел? – продолжал Станислав всё так же ровно. ~ Сказал: «бедная моя девочка, это всё пройдёт»? Не дождёшься. Ты сама выбрала. Сама решила. Сама бросила вёсла. И теперь жалуешься, что тонешь. ~ Я не жалуюсь – еле слышно сказала Аня. ~ Жалуешься. Девушка молчала. В горле стоял ком, но она не позволяла себе ни слезы, ни всхлипа. ~ И кто в этом виноват, Анна? ~ Я, – голос дрогнул. ~ Я сама. Эти слова ударили точнее, чем любой крик. ~ Пап… – голос Анны стал совсем чужим. ~ Выбраться с семьей легче, дочка, – голос отца стал совсем тихим, почти чужим. ~ Но ты всегда предпочитала тонуть в одиночку. ~ Да, – Аня вдруг усмехнулась, но в усмешке не было ни капли веселья. ~ Да, я тону одна, потому что впустить вас опять в лодку страшнее, чем утонуть. Тишина. Долгая, тяжёлая. Отец не ответил сразу. Анна слышала только его дыхание. И в этой тишине она вдруг поняла, что сказала лишнее. Что-то, что нельзя было говорить. Никогда. Щербакова прикусила губу. Она уже жалела. Жалела, что вообще взяла трубку. Жалела, что открылась. Жалела, что позволила себе эту слабость. Отец был прав – она сама виновата. Но сейчас больно было не от правды.  А от того, что он опять сильнее надавил на рану, когда она сама ему её показала. ~ Всё, я устал, – сказал отец устало. ~ Дальше сама. Ты взрослая. ~ Но я ведь всегда была для вас взрослой! – Анна почти закричала в телефон. Эмоции хотели покинуть тело и больше никогда не возвращаться. Старшая помнила тот день в мельчайших деталях: что говорил папа, что отвечала мама, а потом – час, и она сидит одна в пустой квартире ночью. Бросили меня. Оставили и сказали, что взрослая и сама справлюсь. ~ Бросили меня – шептала Аня тихо. ~ Тебя никто не бросал, ты была сама виновата. Скажи спасибо, что не на улице тогда оказалась. Девушка сбросила звонок после очередной фразы отца. Анна, не выдержав, откинула телефон на стол. Она перевела взгляд на свои руки – белые, ухоженные, с идеальным маникюром. Руки, которые умели держать дистанцию. Руки, которые умели брать, не отдавая. Руки, которые вчера прижимали Сашу к себе. Аня взяла кружку, собираясь вылить остатки чая в раковину, но замерла, вспоминая вчерашний вечер. Старшая резко поставила кружку обратно – слишком резко. Жидкость плеснулась, разливаясь по столу тонкой коричневой лужицей. – Чёрт – прошептала она, вскакивая. – Чёрт, чёрт, чёрт. Она схватила бумажное полотенце, принялась яростно вытирать пятно. Движения были резкими, нервными, не такими, какими Анна Щербакова обычно делала что-либо. Она всегда была плавной, контролируемой, идеальной. Сейчас она была просто Аней – которая сбежала из собственной спальни, потому что боялась смотреть на спящую девушку, которая сидела на кухне уже сорок минут и не могла заставить себя даже включить ноутбук, потому что все мысли были только об одном: какого чёрта она делает? Ты играешь – голос в голове звучал насмешливо, холодно, чужим голосом. Играешь с наивной девчонкой, которая верит каждому твоему слову. Которая называет тебя «Анюта». Которая смотрит на тебя так, будто ты – весь её мир. – Заткнись, – прошептала Аня, сжимая кулаки. – Заткнись, слышишь? Она разобьётся, ты это знаешь. Ты всегда это знала. – Я знаю, – выдохнула она, прислоняясь лбом к холодной стене кухонного гарнитура. – Я знаю, что делаю. Я всегда знаю. Тогда почему ты всё ещё здесь? Почему не уехала вчера? Почему не сделала это быстро, как всегда? Потому что она – Сашка. Потому что она настоящая. Потому что, когда она смотрит своими зелёными глазами, внутри всё переворачивается, и планы, и стратегии, и хитросплетённые сценарии рассыпаются в прах, остаётся только одно желание – быть рядом. Просто быть. Но ты ведь не умеешь так. Анна сжала кулак, комкая мокрое полотенце, которым вытирала разлитый чай. Настоящая жизнь. У них – настоящая жизнь. А у неё? Пустая квартира, работа, которая не приносит ничего, кроме денег, и Сашка – которая спит сейчас в её спальне, в её футболке, и даже не подозревает, что Анна уже мысленно прощается с ней. Сейчас она была просто злой – на себя, на Сашу, на этот дурацкий чай, на вчерашний вечер, на клиентов, которые ждали ответов, на родителей. – Анюта? Щербакова вздрогнула. Тело напряглось, сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.  Она обернулась. Саша стояла в проёме кухни, щурясь от яркого утреннего света, который заливал комнату. Волосы были спутаны после сна, одна прядь торчала вверх, на щеке остался след от подушки. Она была в той самой футболке Анны – белой, слишком большой, сползающей с плеча. И в этой футболке, сонная, растерянная, она выглядела такой… такой… Моей. Скажи ей. Скажи сейчас. Скажи, что это была игра. Скажи, что ты уезжаешь. Скажи, что она тебе не нужна. В «Анюта», прозвучавшем с порога, было что-то такое, отчего раздражение внутри Анны только подскочило. Потому что это «Анюта» делало всё слишком реальным. Слишком близким. Слишком невозможным для неё – той, кто должна была просто играть и уходить. – Доброе утро, – Саша улыбнулась, потирая глаза. – Ты чего так рано встала? Аня отвернулась, бросив скомканное полотенце в раковину. – Работа. – Работа? – Александра нахмурилась, оглядывая стол. – У тебя даже ноутбук не включён. – Включу, – голос Анны прозвучал резче, чем она хотела. Она села за стол, открыла крышку ноутбука, ввела пароль. Пальцы замерли над клавишами, но мысли никак не собирались в рабочие фразы. Саша подошла ближе, остановилась рядом, положила руку ей на плечо. – Ань, ты чего? Ты какая-то… – Какая? – старшая подняла на неё глаза. В голосе сквозило раздражение, которое она даже не пыталась скрыть. – Я работаю. У меня вчера был сорван вечер, клиенты ждут, партнёры на нервах, а я тут сижу и… Она замолчала, понимая, что говорит лишнее. Но остановиться уже не могла. Вчерашнее напряжение, бессонная ночь, утренний звонок, этот дурацкий чай на столе – всё смешалось в один тугой комок, который требовал выхода. Александра замерла. Её рука на плече Анны чуть сжалась, потом опустилась. – Ты… ты злишься на меня? За вчерашнее? – Я не злюсь, – отрезала Щербакова, но голос её дрогнул. – Просто… я не могу сейчас. Она запнулась, понимая, что сейчас скажет что-то, о чём пожалеет. – Что не можешь? – Трусова обошла стол, села напротив, заглядывая ей в лицо. Анна смотрела в эти зелёные глаза – честные, открытые, полные тревоги. И внутри всё кипело. Потому что Саша не понимала. Не понимала, что старшая не просто работает – она пытается решить, как ей быть, как уехать, не сделав больно. – Я не знаю, что мне делать, – вырвалось у неё. – С работой. С родителями. С… – она замолчала, но младшая ждала, и это ожидание только подстёгивало раздражение. – Со всем. Я не знаю, как быть, когда всё идёт не по плану. Когда я не могу всё контролировать. Когда… Она снова замолчала, сжав губы. Слова застряли в горле, потому что правда была слишком страшной.  Слишком честной. Когда я не могу контролировать себя рядом с тобой. Саша смотрела на неё, и в её глазах читалось что-то – не обида, не злость, а скорее… понимание? Она молчала, давая Анне выговориться, но та молчала, и тишина становилась тяжёлой. – Ань, – тихо сказала Александра. – Ты хочешь, чтобы я ушла? – Нет, – выдохнула Анна. – Я не это… – Тогда что? – Трусова пододвинулась ближе, и в её голосе появились твёрдые нотки. – Что я сделала не так? Что я должна сделать, чтобы ты перестала злиться? – Я не злюсь на тебя! – Анна повысила голос и сама испугалась этого повышения. – Я злюсь на себя! На то, что я не могу… не могу быть… идеальной. Для всех. Щербакова вдохнула резко, думая – говорить или нет. – Я устала, Саш. Я просто устала. Она закрыла лицо руками. Плечи её дрожали. Внутри всё кипело, но сил на этот кипяток уже не было. Только усталость – тяжёлая, липкая, высасывающая последние силы. Александра не двигалась несколько секунд. А потом встала, обошла стол и опустилась на корточки рядом с Аней. Её рука легла на колено старшей. – Анюта, – тихо сказала она. – Посмотри на меня. Анна не убирала рук. Она боялась, что если посмотрит в эти глаза, то разреветься по-настоящему. А плакать по-настоящему она не имела права. Плакать, не скрывая слёз – значит быть слабой. А слабых бросают. – Ань, пожалуйста, – Сашины пальцы сжали её колено. – Я не уйду. Что бы ты сейчас ни сказала, как бы ни накричала – я не уйду. Потому что я вижу, что тебе плохо. И я хочу помочь. Но я не знаю как, если ты не скажешь. Аня медленно убрала руки от лица. Глаза были сухими, но в груди всё дрожало. Она смотрела на Сашу – которая смотрела с такой верой, что становилось стыдно. – Прости, – выдавила Щербакова. Голос её сел, прозвучал хрипло. – Я не должна была на тебя срываться. Ты не виновата. Ни в чём. – Я знаю, – просто сказала Трусова. – Но я не обижаюсь. Я просто хочу понять, что случилось. Ты вчера была такая… а сегодня… – Мысли не дают мне покоя, я не могу их заглушить… – Анна провела рукой по лицу. Саша слушала, не перебивая. Она поднялась с корточек, села на стул рядом, взяла Анину руку в свои. – Мысли о чём, Анют? Аня подняла на неё глаза. В этих зелёных глазах было столько света, столько тепла, что ответ сам сорвался с губ, прежде чем она успела его остановить. – О тебе. Тишина. Александра смотрела на неё, и в её взгляде было что-то – удивление, нежность, что-то ещё, от чего у Анны сжалось сердце. – Обо мне? – переспросила младшая тихо. Голос дрогнул, но она быстро моргнула, будто прогоняя набежавшую влажность. Щербакова попыталась отвести взгляд, но Саша перебирала пальцы Анны – осторожно, неуверенно, как будто боялась, что та отшатнётся. – Тогда говори. Пожалуйста. Я не умею читать мысли. Я вообще… – Трусова запнулась, подбирая слова. – Я не знаю, как правильно. Я не хочу сказать что-то не то. Я хочу, чтобы ты… чтобы мы… Она замолчала, нахмурилась, явно недовольная собой. – Я хочу быть рядом, – сказала наконец, и это прозвучало слишком просто, почти по-детски. – Вот. Я не умею красиво, прости. Я не умею, как ты. Словами играть, паузы держать, всё такое. Я просто… я просто здесь. Анна смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то ломается. Не в плохом смысле – ломается та стена, которую она строила годами. – Ты слишком хорошая для меня, Саш, – прошептала она. – Слишком настоящая. – Это плохо? – Сашины брови дрогнули. – Для меня – да. Александра молчала. – Ты говоришь так, будто… – начала она и замолчала. Потом заговорила снова, медленно, подбирая каждое слово, как будто они были хрупкими. – Будто мы уже расстались. Будто ты уже решила, что нам конец. А я даже не знала, что мы начинали. Аня вздрогнула. – Мы не начинали, – сказала она жёстче, чем хотела. – Мы… я не знаю, что мы. Саша отшатнулась. Обида мелькнула в зелёных глазах, но она быстро её спрятала – слишком быстро, слишком старательно. И улыбнулась. Но улыбка вышла натянутой. – Всё нормально, – сказала Трусова слишком бодро. – Я понимаю. Ты устала. Тебе нужно побыть одной. Я сейчас соберусь и пойду, ладно? Ты только скажи, когда… когда тебе станет легче, я приду. Или нет. Как ты захочешь. Она встала, но Анна перехватила её за запястье. – Не надо, – тихо сказала старшая. – Не надо этой… этой маски. Ты обижена. Скажи, что обижена. Скажи, что тебе больно. Не надо улыбаться и делать вид, что всё в порядке. Александра замерла. Её губа дрогнула, улыбка сползла, обнажая растерянность – детскую, беззащитную. – А что мне делать? – голос её сорвался. – Я не знаю, что делать. Ты старше, ты всё всегда знаешь. А я… я боюсь сказать что-то не то, боюсь показаться глупой, боюсь, что ты посмотришь на меня и подумаешь: «Господи, зачем мне этот ребёнок?» – Я так не думаю, – сказала Аня. – А как ты думаешь? – Саша села обратно, уже не пытаясь казаться сильной. – Скажи мне. Прямо. Кем мне нужно стать? Анна смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё замирает. А потом – как начинает биться где-то в висках, в кончиках пальцев. Она хотела сказать что-то резкое, отстранённое, привычное. «Никем. Мне всё равно» Но слова застревали. Она не может так. Она не может врать. Не ей. В груди разгорался пожар – из страха, из нежности, из отчаяния. Она боялась. Боялась сказать правду. Боялась, что та разрушит всё. Но ещё больше боялась промолчать. – Оставайся… – голос сорвался, она прочистила горло, но это не помогло. – Оставайся собой. Саша моргнула, не понимая. – Я не хочу, чтобы ты кем-то становилась, – Аня говорила медленно, будто каждое слово давалось через силу. – Я хочу, чтобы ты… просто была. Рядом. Она запнулась. Пальцы дрожали. Анна сжимала и разжимала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. В груди всё дрожало – мелко, противно, как перед прыжком с высоты. Александра смотрела на Аню, тихо пытаясь поймать её глаза, но та упорно смотрела на свои руки. Девушка встала со стула, придвинула его ближе к столу и протянула Анне руку. Щербакова опустила взгляд на эту ладонь. Её собственные кулаки медленно разжались. Она вложила свою дрожащую ладонь в Сашину – и вздрогнула от тепла. Сашины пальцы сомкнулись вокруг её запястья, мягко, но уверенно потянули вверх. Аня поднялась. Ноги казались чужими – ватными, непослушными. Она сделала шаг вперёд, сама не понимая зачем, и оказалась в сантиметре от Саши. Та не отступила. Наоборот – шагнула навстречу, прижалась всем телом, обхватила руками за талию и уткнулась носом в Анину ключицу. Старшая почувствовала, как Сашины ресницы щекочут кожу, как её дыхание – тёплое, чуть сбитое – обжигает шею. – Ты мне нужна, Аня, – прошептала Трусова. – И я тоже хочу быть тебе нужна. Голос у неё был тихий, почти неслышный, но каждое слово отдавалось где-то глубоко внутри Анны, в том месте, которое она считала давно окаменевшим. Она медленно, словно боясь спугнуть, подняла руки и обняла Сашу в ответ.  Ладони легли на её спину – сквозь тонкую футболку чувствовались лопатки и позвоночник. Анна прижала младшую крепче, уткнулась носом в её макушку, вдохнула запах сонных волос – шампунь, что-то сладкое, и чуть заметный аромат её собственного геля для душа, которым Саша, видимо, пользовалась вчера вечером. От этого вдруг стало невыносимо уютно и больно одновременно. Они стояли так, наверное, целую вечность. Слышно было только их дыхание и редкие звуки просыпающегося города за окном. Анна чувствовала, как Сашины пальцы перебирают ткань её майки на спине немного нервно и рассеянно. И от этого простого прикосновения по телу разливалась волна тепла. Потом Саша вдруг отстранилась, подняла голову и посмотрела Ане прямо в глаза. На её губах заиграла улыбка – озорная, почти детская. Она не сказала ни слова. Просто дёрнула Аню за руки – резко, весело, без предупреждения. Щербакова не успела испугаться: ноги сами сделали шаг, потом второй, и они закружились по кухне. Сначала медленно, потом быстрее. Трусова смеялась – звонко, заливисто, запрокидывая голову. Волосы её разлетались, касались Аниного лица, щекотали нос. Анна рассмеялась следом – не контролируя себя, не думая о том, как это выглядит со стороны. Она просто кружилась с этой девушкой на просторной кухне. Старшая чувствовала, как Сашины ладони скользят с её запястий на плечи, потом на шею. Их пальцы переплелись и сжались. – Стой, ты сейчас… – крикнула Аня сквозь смех, но договорить не успела. Александра оступилась – или специально потеряла равновесие, Анна так и не поняла. Но в следующее мгновение они уже падали. Щербакова почувствовала, как пол уходит из-под ног, как время растягивается, превращая каждый момент в вечность. Сашины пальцы всё ещё держали её за руку, и Аня инстинктивно потянула Сашу на себя – чтобы та не ударилась. А потом они рухнули. Старшая приземлилась на спину. Удар был глухим – лопатки, поясница, затылок. Боль пронзила плечи, но сразу же утонула в другом ощущении: Саша упала сверху, и её тело – мягкое, живое, горячее – накрыло Аню, как одеяло. Их ноги переплелись. Сашины колени упёрлись в пол по бокам от Аниных бёдер. Ладони – по обе стороны от её головы. Волосы Трусовой упали вперёд, образовав занавес, сквозь который пробивался утренний свет. Аня смотрела в зелёные глаза. В них отражалась её собственная растерянность, её страх, её неожиданное счастье. Саша тяжело дышала – губы приоткрыты, на щеках яркий румянец. Одна прядь упала ей на лоб, и Анна, не думая, подняла руку, убрала её. Её пальцы задержались на Сашиной скуле. Кожа была горячей и бархатистой. Аня провела большим пальцем по скулам, потом по виску, потом – едва касаясь – по нижней губе. Саша вздрогнула, прикрыла глаза, и ресницы её затрепетали, как крылья бабочки. – Ты красивая, – выдохнула Щербакова. Голос сел, прозвучал хрипло, почти чужо. – Очень. Александра открыла глаза. В них плескалось смущение – такое сильное, что она попыталась отвернуться, уткнуться лицом в плечо Анны, спрятаться. Но Аня мягко, но твёрдо поймала её лицо в ладони. – Не прячься, – тихо сказала старшая. – Пожалуйста. Дай мне на тебя смотреть. Трусова замерла. Её дыхание участилось. А потом она медленно, очень медленно наклонилась. Поцелуй был невесомым. Саша коснулась губами уголка губ Анны – робко, вопросительно, как будто спрашивая разрешения. Её губы были сухими и тёплыми, и они дрожали. Аня чувствовала этот трепет – он передавался ей, заставляя сердце биться чуть сильнее. Александра отстранилась на секунду, посмотрела в глаза. Аня выглядела как самый близкий человек на свете. И тогда младшая поцеловала её снова. На этот раз увереннее. Её губы накрыли губы Анны – мягко, но настойчиво. Одна рука скользнула с пола в Анины волосы, запуталась в них, сжала пряди у корней. Другая легла на шею – чуть ниже затылка, большим пальцем касаясь пульсирующей вены. Старшая почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она притянула Сашу ближе, положив руки на талию, и начала гладить. Александра выдохнула ей в губы – тёплый, но дрожащий звук. Поцелуй стал глубже, чуть требовательнее. Язык скользнул по нижней губе Анны, и та ответила, прикусив Сашину губу – не больно, скорее ласково. Пальцы Трусовой в волосах Ани сжались сильнее. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Саша спрятала лицо в ложбинке у Анны на шее. Её дыхание было частым, прерывистым. Аня чувствовала, как бьётся её сердце – где-то рядом, в груди, прижатой к её собственной. – Каждый раз, – прошептала младшая в её кожу, – чувствую себя маленькой девочкой, которая не умеет целоваться. Старшая погладила её по спине, успокаивающе. Ладонь скользила от лопаток до поясницы, ощущая каждый позвонок, каждое ребро под тонкой тканью футболки. – Мне нравится, как ты целуешься, – сказала Аня тихо. – Мне нравится всё, что ты делаешь. Даже когда ты не уверена в себе. – Это успокаивает, – тихо шептала Саша в шею девушки. Анна лишь гладила и чувствовала тёплое дыхание, от которого не хотелось бежать. – Прости меня, Саш, – шептала Щербакова. Александра приподнялась, нависая над лицом Ани. – Всё хорошо. – Ты странная, – сказала она, и голос её дрогнул. – Я на тебя наорала, а ты меня утешаешь. – А что мне делать? – Трусова улыбнулась. – Тоже орать? Мы тогда перебудим весь дом. Соседи вызовут полицию. Аня не выдержала и рассмеялась. Смех вышел нервным, хриплым, но настоящим. – Сумасшедшая, – сказала она, прижимая Сашу ближе, если это вообще было возможно. – Сама сумасшедшая, – отозвалась та. – Главное – она не выспалась, не позавтракала, накричала на меня, а теперь смеётся. – Я не накричала, – возразила старшая. – Я просто… немного повысила голос. – Ага, – Саша хмыкнула. – Слегка. На всю кухню. Они смотрели друг на друга, и напряжение постепенно уходило, растворялось в утреннем свете, который заливал комнату. – Прости меня, – сказала Анна тихо. – Я не хотела. Просто… – Всё нормально, – перебила Трусова. – Я понимаю. Ты устала. Я тебя отвлекла вчера. Ты имеешь право срываться. – Не имею, – покачала головой Щербакова. – Не на тебя. – А на кого? – младшая приподняла бровь. – На родителей? Они далеко. На работу? Она не обидится. А я – рядом. И я не обижаюсь. Правда. Саша чмокнула девушку в уголок губ и начала вставать, утягивая Аню за собой. – Я не буду больше на тебя срываться, никогда – сказала Анна, уже стоя рядом с Александрой и смотря ей в глаза.

***

Машина остановилась у знакомого подъезда. Саша посмотрела на окна своей квартиры – на третьем этаже горел свет. – Они дома, – выдохнула она, и в голосе её смешались облегчение и тревога. – Ждут, – Анна заглушила мотор и повернулась к ней. – Ты готова? Саша кивнула, но не двинулась с места. Сидела, сжимая в руках ремень безопасности, и смотрела куда-то вперёд, на подъездную дверь. – Ань, – сказала она тихо. – А если они злятся? Если не поймут? – Поймут, – Аня взяла её за руку. – Они любят тебя. А когда любят – всегда поймут. Может, не сразу. Но поймут. – Ты идёшь со мной? – Иду. Саша выдохнула, отстегнула ремень и открыла дверь. Осенний ветер ударил в лицо, разметал рыжие волосы. Щербакова обошла машину, взяла её за руку, и они вместе направились к подъезду. Поднимались медленно. Александра считала ступеньки, сжимая пальцы Анны так сильно, что та чувствовала, как бьётся её пульс. На площадке третьего этажа они остановились. Саша достала ключи. Рука дрожала, когда она вставляла ключ в замок. Повернула. Дверь открылась. В прихожей горел свет, пахло выпечкой и кофе. Из кухни доносились приглушённые голоса. Трусова шагнула внутрь, Аня за ней. – Мы дома, – сказала Саша, и голос её дрогнул. Шаги стихли. Светлана вышла из кухни первой – бледная, с красными глазами, в домашнем халате. Увидев дочь, она замерла на секунду, а потом бросилась к ней, обнимая так, будто та могла исчезнуть. – Сашенька, – голос её срывался. – Дурочка ты моя. Зачем же ты так? – Мам, прости, – младшая обнимала её в ответ, и голос её тоже дрожал. – Я не хотела. Просто... – Молчи уже, – Светлана отстранилась. – Главное, что ты здесь. Живая. Здоровая. – Здоровая, – кивнула Александра. – Всё хорошо. Из кухни вышел Вячеслав. Он не сказал ни слова, просто подошёл и обнял дочь – крепко, по-мужски. Саша уткнулась носом в его плечо и почувствовала, как напряжение, которое копилось всю ночь, наконец отпускает. – Пап, я в порядке, – прошептала она. – Знаю, – голос его звучал глухо. – Знаю, дочка. Он отпустил её и перевёл взгляд на Анну. Та стояла у порога, не решаясь войти дальше прихожей. – Анечка, – Светлана заметила её, улыбнулась сквозь тревогу. – Проходи, милая. Что же ты на пороге стоишь? Щербакова шагнула вперёд, чувствуя, как колотится сердце. Она не знала, чего ожидать. Но Светлана подошла к ней и обняла – тепло, по-матерински, так, будто Аня была не чужой. – Спасибо тебе, – сказала она тихо. – За то, что приехала. За то, что не бросила. – Я не могла иначе, – ответила старшая, и голос её прозвучал хрипло. Вячеслав кивнул, глядя на неё серьёзно, но без осуждения. – В следующий раз, – сказал он. – Сначала звоните нам. Хорошо? Мы родители. Мы должны знать, где наша дочь. – Хорошо, – кивнула Анна. – Простите. Светлана взяла её под руку и повела в гостиную. – Идёмте чай пить. Всё остыло уже, но я сейчас разогрею. Саш, переоденься, а ты, Анечка, проходи. Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего Анна наконец выдохнула. Аня села за стол, рядом с Сашей, напротив её родителей. И впервые за долгое время она чувствовала не пустоту, а что-то другое. Что-то похожее на дом.

***

Аня закрыла за собой дверь квартиры и прислонилась к ней спиной. Тишина ударила в уши, как ледяная вода. Сейчас – пустота. Идеально убранная, стерильная, выверенная пустота, которую Анна сама создавала годами. Она прошла в гостиную, села на диван, уставилась в стену. Родители звонили два раза. Она сбросила. В голове крутилось одно и то же: ты не можешь остаться. ты не можешь уехать. ты не можешь сделать ей больно. ты не можешь не сделать. Щербакова провела рукой по лицу, чувствуя, как под веками нарастает тяжесть. Она почти не спала ночью. Тело гудело, мысли путались, но внутри, где-то глубоко, зрело решение – или иллюзия решения. Ей нужно было выйти. Выдохнуть. Перестать думать. Телефон завибрировал. Она взяла его, ожидая увидеть имя матери, но на экране высветилось: Сашка: «ты как?» «Алина приглашает к себе сегодня, у неё там что-то типа вечеринки, девчонки с катка будут, хочешь пойти? Я понимаю, если ты устала, но может, отвлечёшься?» Аня смотрела на сообщение. Алина. Вечеринка. Люди. Шум, смех, музыка – всё то, что обычно помогало ей заглушить тишину. Сейчас это казалось единственным спасением. Анюта: «А родители твои не против?» Сашка: «Нет, они разрешили, главное чтобы к 10 была дома» Анюта: «Хорошо, а во сколько начало?» Сашка: «В семь» Анюта: «За тобой заехать?» Сашка: «Нет, я пройтись хочу» Анюта: «Окей, тогда я сразу к Алине» Она отложила телефон и поднялась. Душ. Одежда. Макияж. Ритуал, который она знала наизусть. С каждой стрелкой, подведённой у глаза, она чувствовала, как маска снова становится на место. Идеальная. Неприступная. Та, которая может всё.

***

На вечеринку Аня приехала ровно в семь. Квартира Алины гудела – музыка лилась из колонок, в гостиной уже собралось человек десять, в основном девушки с катка, несколько парней, которых Анна не узнала. В воздухе пахло духами, попкорном и чем-то сладким – кажется, Алина решила устроить вечер с коктейлями. Саша стояла у входа, когда Аня вошла. На младшей была простая чёрная водолазка и джинсы, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались рыжие пряди. Увидев Анну, она просияла. – Анюта! – Саша подбежала, обняла, и от этого объятия у Ани на секунду перехватило дыхание. – Я уже думала, ты не придёшь. – Пришла, – Аня улыбнулась, проводя рукой по Сашиным волосам. – Как добралась? – Нормально, – Александра кивнула, но в глазах мелькнула тень. – Хорошо. – А ты? – Саша заглянула ей в лицо. – Выглядишь уставшей. – Всё нормально, – старшая отступила на шаг, надевая привычную маску. Саша хотела что-то сказать, но из гостиной донёсся голос Алины: – Сашка, ты там? Идите сюда, у нас тут коктейли! – Идём! – крикнула Трусова и потянула Анну за руку.

***

Вечеринка текла своим чередом. Кто-то танцевал, кто-то сидел на диване, обсуждая последние новости из мира фигурного катания. Алина, как всегда, была в центре внимания – громко смеялась, разливала напитки, обнимала всех подряд. Аня села на край дивана, взяла бокал с чем-то розовым и сладким. Саша устроилась рядом, но через несколько минут её позвали девушки с катка – обсуждать какую-то новую программу. Александра посмотрела на Анну, словно спрашивая разрешения. – Иди, – кивнула Щербакова. – Я тут посижу. – Точно? – Саша сжала её руку. – Я быстро. – Не торопись. Младшая ушла, и Аня осталась одна. Она пила медленно, но настойчиво. Коктейль оказался обманчиво лёгким – почти не чувствовался на вкус, но по телу разливалось тепло, мысли начинали терять чёткость. – Аннушка, ты чего скучаешь? – Алина плюхнулась рядом, в руке у неё был такой же бокал. – Давай выпьем. – За что? – Аня улыбнулась, и улыбка вышла странной – слишком расслабленной, слишком настоящей. – За дружбу! – Алина чокнулась, и они выпили. Разговор не клеился. Алина рассказывала что-то явно интересное, но Аня лишь кивала, не слушая. Она смотрела через комнату на Сашу. Та стояла в кругу девушек, что-то оживлённо объясняла, жестикулировала, смеялась. Рыжие волосы выбились из пучка, падали на лицо. Она была такая... живая. Настоящая. Не такая, как все. А ты – нет Аня взяла ещё один бокал. Алина что-то спросила, она ответила невпопад. Алкоголь делал своё дело – мир становился мягче, границы – размытыми, а мысли, которые она так старательно держала взаперти, начинали выползать наружу. – Ты чего такая грустная? – Алина придвинулась ближе. – У тебя что-то случилось? – Всё нормально, – Аня отставила пустой бокал и взяла следующий. – Просто... мысли. – О чём? – О том, что я, наверное, не та, кем кажусь, – старшая усмехнулась, глядя сквозь розовую жидкость на свет. – Знаешь, бывает такое чувство, что ты стоишь в комнате, полной зеркал, и в каждом из них – разная ты. А настоящей – нет. – Философствуешь, как всегда, – Алина рассмеялась, но беспокойство в её глазах не исчезло. – Может быть, – Анна пожала плечами. – Просто иногда думаешь: а что, если все эти отражения – ложь? И где-то за ними прячется кто-то, кого ты даже сама не знаешь. – Ань, ты пьяна, – Алина попыталась забрать у неё бокал, но Аня отстранилась. – Немного, – согласилась она. – Но это не значит, что я вру. Просто трезвая я слишком хорошо умею выбирать, какое зеркало кому показывать. А сейчас... сейчас все зеркала разбились, наверное…. – Ты опять с родителями поссорилась? – Алина нахмурилась. – С тобой всё точно в порядке? – Всё хорошо, Лин, – Щербакова улыбнулась, и улыбка вышла кривой, но искренней. – Иди к гостям. Я тут посижу, подумаю. Алина хотела возразить, но кто-то позвал её к столу, и она, извинившись, ушла. Аня вновь осталась одна. Она пила и смотрела на Сашу. Та всё ещё была в кругу девушек, но, кажется, заметила, что Анна не сводит с неё глаз. Александра улыбнулась ей через комнату, и эта улыбка была такой открытой, такой тёплой, что у Ани внутри всё перевернулось. Ты не заслуживаешь этой улыбки Аня допила бокал, взяла следующий. Мысли путались, становились вязкими, но одна из них билась сильнее других: Скажи ей. пусть увидит. пусть поймёт, с кем имеет дело. Саша появилась рядом неожиданно. Аня не заметила, как та подошла, как села на диван, как взяла её за руку. – Анюта, – голос младшей звучал встревоженно. – Ты сколько выпила? Алина сказала, ты уже пятый пьёшь. – Немного, – Анна улыбнулась, но улыбка не слушалась. – Я просто... отдыхаю. – Ты бледная, – Саша придвинулась ближе, заглядывая в лицо. – Может, пойдём? Я провожу тебя домой. – Не хочу домой, – старшая покачала головой. – Там пусто. И зеркала там правильные. Слишком правильные. – Какие зеркала? – Александра нахмурилась, не понимая. – Анюта, ты говоришь странные вещи. – Потому что я странная, – Аня сжала её руку, и Саша почувствовала, как дрожат её пальцы. – Я всегда была странной, Саш. Просто я умею это прятать. Я умею быть той, кого хотят видеть. Удобной. Правильной. Идеальной. Она замолчала, глядя куда-то сквозь Сашу. – Что ? – тихо спросила Трусова. – На самом деле я та, кто смотрит на людей и видит только их отражение в своих глазах, – Анна говорила медленно, подбирая слова, будто боялась сказать слишком много. – Я вешаю вас на стену, любуюсь, а потом снимаю, когда надоедает. – Ничего не понимаю, – Саша покачала головой, с лёгкой улыбкой. – Ты не... – Какая? – Аня перебила, и в голосе её появилась странная усмешка. Щербакова поднесла руку к плечу девушки и ткнула в неё пальцами. – Ты центр, ты вселенная, это моя сила и моя слабость, – шептала Аня, смотря прямо в глаза Александры. Саша же молчала. Она смотрела на Анну – на её разметавшиеся волосы, на бледное лицо, на дрожащие губы. На то, как она, всегда такая собранная, сейчас сидела, развалившись, с пустым бокалом в руке, и говорила загадками, в которых чувствовалась боль. – Знаешь, – Аня откинулась на спинку дивана, прикрывая глаза. – Есть вещи, которые я делаю, и после них мне стыдно. Не потому, что я не хотела их делать. А потому что я хотела. И знала, что будет больно. И всё равно делала. Потому что я – это я. И я не умею быть другой. Она замолчала, и в тишине, повисшей между ними, слышалась только музыка из соседней комнаты. – Анюта, – Саша придвинулась ближе, взяла её за руки. – Что ты хочешь мне сказать? Просто скажи. Я пойму. Аня открыла глаза. В них было что-то странное – туманное, пьяное, но острое, как лезвие. – Я хочу, чтобы ты знала, – тихо сказала она. – Это как открыть новую бутылку вина, как сорвать нежный цветок, как услышать любимую песню впервые, но итог один, Саша... Александра слушала, не перебивая. – Какой? – Вино выпито, цветок завял, а песня надоела, в этом суть, а потом появляется что-то новое. И я вновь живая, Саш... Аня приблизилась к Саше. – Потому что так безопаснее. Потому что если убегаешь первым – тебя не бросят. – Анюта... – Я хорошая? – Анна посмотрела на неё, и в глазах её было что-то отчаянное. Саша сжала её руки, чувствуя, как они дрожат. – Я холодная? – Сейчас да, – тихо отвечала Трусова, ощущая прохладные пальцы рук Анны. – Может, я всегда такая, Саша... – старшая фокусировала взгляд на губах девушки, на глазах. – Тогда я согрею тебя, – тихо сказала она. Аня смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. А потом медленно приблизилась. Её губы коснулись уха Саши, и она прошептала: – Ты не понимаешь, Саш. Я думаю о том, как хочу тебя. Как хочу, чтобы ты была только моей. Чтобы я могла делать с тобой всё, что захочу. Её рука скользнула по Сашиной талии, пальцы легли на ткань водолазки, и младшая почувствовала, как эти пальцы медленно, очень медленно начинают гладить – лёгкими, почти невесомыми движениями, от которых по спине бегут мурашки. Это не было грубо или настойчиво. Это было так нежно, так интимно, что у Саши перехватило дыхание. – Я хочу, чтобы ты знала, как я хочу тебя, – голос Ани был едва слышен, но каждое слово врезалось в память. – Не просто быть рядом. Не просто гулять. Я хочу целовать тебя так, чтобы ты забыла, как дышать. Я хочу слышать, как ты говоришь моё имя, когда я прикасаюсь к тебе. Я хочу смотреть на тебя и знать, что ты – моя. Что никто другой никогда тебя не увидит такой. Я хочу быть той, кто будет рядом, когда ты проснёшься. И той, кто будет рядом, когда ты уснёшь. Она говорила тихо, почти беззвучно, и её пальцы продолжали гладить талию Саши – медленно, ритмично, будто выписывая на коже что-то, что можно было прочитать только сердцем. Александра чувствовала это прикосновение каждой клеткой, каждым нервом. Её тело застыло, а сердце пропустило удар. Аня чуть отстранилась, и на секунду их взгляды встретились. А потом она наклонилась и поцеловала Сашу в шею – невесомо, едва касаясь губами. Поцелуй длился всего секунду, но Саша чувствовала его ещё долго – горячее пятно на коже, которое разливалось теплом по всему телу. Аня отстранилась, тяжело дыша. Её глаза блестели, зрачки расширились, лицо было бледным, но на щеках горел румянец. Девушка усмехнулась, качая головой. – Беги от меня, прошу, – сказанное с лёгкой хищной улыбкой звучало интригующе. Саша смотрела на неё. На раскрасневшееся лицо, на дрожащие губы, на руку, которая всё ещё лежала на её талии, и чувствовала, как путаются мысли. Она слышала слова – те, что были сказаны вслух. Но то, что было прошептано на ухо, то, от чего кровь прилила к щекам, а дыхание перехватило, – это было не «беги». Это было «останься». – Анюта, – голос Трусовой дрогнул. – Ты... ты это серьёзно? Аня усмехнулась, и в этой усмешке не было насмешки. Только горечь. – Серьёзно? Я пьяна в стельку, Саш. Я не знаю, что я говорю. Может, это всё бред. А может... может, это единственная правда, которую я тебе когда-либо говорила. Она откинулась на спинку дивана, закрывая глаза. Рука сползла с Сашиной талии, упала на колени. Всё её тело обмякло, словно слова, которые она произнесла, забрали последние силы. Александра сидела рядом, не двигаясь. Она смотрела на Анну – на её расслабленное лицо, на растрёпанные волосы, на пустой бокал, который та всё ещё сжимала в руке. И думала. О том, что Аня сказала вслух. И о том, что прошептала на ухо. Девушка металась от загадок громко сказанных и от нежного шёпота на ухо. Саша в силу своей личности предпочла верить шёпоту... Пожалеет ли она о том, что не убежала? Да. Она провела пальцами по Аниной руке, чувствуя, как та вздрагивает от прикосновения. – Анюта, – прошептала она. – Пойдём. Я отведу тебя домой. – Не хочу домой, – пробормотала старшая, не открывая глаз. – Тогда ко мне, – Саша сжала её руку. – Там светло. И тихо. И родители уже спят. Аня открыла глаза. В них было что-то – благодарность? Облегчение? Или просто усталость, такая глубокая, что не осталось сил ни на что, кроме как кивнуть. – Хорошо, – прошептала она. – К тебе. Саша поднялась, помогла Анне встать. Та шаталась, и младшая обняла её за талию, поддерживая. Аня прижалась к ней, уткнулась носом в её волосы, и на секунду Саше показалось, что она слышит, как та шепчет: – Прости. Прости меня за всё. Я не хотела... я не хотела, чтобы ты знала... какая я... – Всё хорошо, – Саша погладила её по спине. – Всё хорошо, Анюта. Они вышли из квартиры Алины, и в подъезде было тихо. Аня опиралась на Трусову, идти было тяжело, но она не жаловалась. Только дышала прерывисто, иногда останавливаясь, чтобы перевести дыхание. На улице их обдало холодом. Щербакова вздрогнула, и Саша прижала её к себе сильнее. – Ты как? – спросила она. – Я... – Аня подняла голову, и в её глазах, на секунду прояснившихся, Александра увидела что-то, от чего сердце сжалось. – Может, всё, что я тебе сказала, – это правда... Она замолчала, а потом улыбнулась – криво, пьяно, но так искренне, что у Саши перехватило дыхание. – А теперь пошли, – сказала Аня. – А то я сейчас упаду. И будет очень некрасиво. Саша рассмеялась, и в этом смехе было облегчение. Она обняла Анну крепче, и они пошли в ночь – две девушки, одна из которых несла на себе другую.

***

Они шли медленно. Аня опиралась на Сашу, и каждый шаг давался ей с трудом, но она не жаловалась – только дышала тяжело, иногда останавливалась, чтобы перевести дыхание, и тогда Саша чувствовала, как её тело дрожит от холода или от чего-то ещё, чего нельзя было назвать. Улица была пуста. Фонари разливали по асфальту мутный жёлтый свет, ветер гонял по тротуару сухие листья. Аня смотрела себе под ноги, иногда поднимала голову, обводила взглядом дома, деревья, небо, и каждый раз, когда она смотрела вверх, Саше казалось, что она ищет что-то – может быть, ту самую лавочку у пруда, где они сидели когда-то, может быть, что-то, чего нельзя было найти в этом городе. – Анюта, – тихо сказала Трусова, когда они свернули в знакомый двор. – Мы почти пришли. Потерпи немного. – Я терплю, – отозвалась Анна, и голос её прозвучал глухо, будто из-под воды. – Я всегда терплю. Ты даже не представляешь, как долго я терплю. – Что? – Саша остановилась, заглядывая ей в лицо. – Что ты терпишь? Аня подняла голову, и в её глазах, на секунду прояснившихся, младшая увидела что-то такое, от чего сердце сжалось. Не боль – что-то другое. Какое-то давнее, въевшееся в кожу одиночество, которое она носила в себе так долго, что перестала замечать. – Всё, – прошептала старшая. – Тишину. Пустоту. Себя. Людей, которые смотрят и не видят. Я поняла, что если ты не нужен – тебя оставят. И тогда я решила, что буду нужна всем. Чтобы меня не оставляли. Она говорила, и слова путались, наезжали друг на друга, но смысл был яснее, чем когда-либо. – И теперь я не знаю, кто я, – продолжала Аня, глядя куда-то сквозь Сашу. – Пустота. Каждый раз она забирает с собой частичку меня, и теперь я не знаю, кто я. Саша молчала. Она стояла, держа Аню за руку, и чувствовала, как та дрожит. – Но с тобой пустота уходит... – Анна посмотрела на неё, и в этом взгляде было что-то отчаянное и одновременно нежное, такое нежное, что у Александры перехватило дыхание. – Почему ты не уходишь, даже когда я кричу? Даже когда я говорю, что я плохая? Даже когда я... Она замолчала, сжав губы. – Даже когда ты пьяная и несёшь чушь? – тихо спросила Саша, и в голосе её прозвучала улыбка. Аня усмехнулась – криво, пьяно, но так искренне, что Саша невольно улыбнулась в ответ. – Даже когда я пьяная и несу чушь, – кивнула Щербакова. – Почему ты всё равно рядом? Это пугает меня больше, чем всё остальное. Потому что время идёт... – У нас ещё много времени, обещаю, – перебила Саша. – Не обещай, – Аня покачала головой. – Не обещай того, что не можешь контролировать. Александра Трусова, не обещай, ведь контроль у Анны Щербаковой. Анна Щербакова знала, осталось 3 недели… – Хорошо, не обещаю, я просто знаю... – Сумасшедшая, – прошептала Анна. – Какая же ты сумасшедшая. – Знаю, – Саша улыбнулась. – Но ты теперь тоже. Так что поздно жаловаться. Аня рассмеялась. И в этом смехе было что-то такое, от чего Сашино сердце наполнилось теплом. – Пойдём, – сказала младшая, обнимая её за талию. – А то мы замёрзнем тут обе. Она повела Аню к подъезду. Та шла, прижимаясь к её плечу, и Саша чувствовала, как её дыхание становится ровнее, как напряжение, сковавшее её тело, постепенно отпускает. В подъезде было тепло. Пахло мокрыми листьями и чем-то домашним – кажется, кто-то из соседей готовил пирог. Аня остановилась на лестнице, опираясь на перила. – Твои родители? – спросила она. – Они не будут против? Что я пьяная и пришла к тебе? – Они спят, – Саша взяла её за руку. – А если увидят – скажу, что ты устала и осталась переночевать. Не в первый раз же. Они поднялись на третий этаж. Александра достала ключи, открыла дверь. В квартире было тихо, только где-то в спальне тикали часы да собаки спали в прихожей, свернувшись клубками. Услышав шаги, Тина подняла голову, вильнула хвостом, но, увидев, что это свои, снова уткнулась носом в лапы. – Тихо, – прошептала Саша, помогая Ане снять пальто. – Раздевайся, я сейчас. Аня послушно стянула куртку, повесила её на крючок. Ботинки расшнуровала с трудом – пальцы не слушались, и Саше пришлось помогать. Чуть позже Трусова взяла её за руку и повела в свою комнату. – Садись, – сказала она, усаживая Анну на кровать. – Я сейчас принесу воды. – Не уходи, – Аня схватила её за руку, и в этом движении было что-то детское, испуганное. – Побудь со мной. Пожалуйста. – Я на минуту, – Саша присела на корточки перед ней, заглядывая в лицо. – Я принесу воды и вернусь. Хорошо? Аня кивнула, но руку не отпустила. Младшая погладила её пальцы, чувствуя, какие они холодные. – Анюта, ты вся замёрзла, – тихо сказала она. – Давай я принесу плед. – Не надо пледа, – старшая покачала головой. – Ты просто... побудь со мной. Это всё, что нужно. Саша вздохнула, присела на кровать рядом. Аня тут же придвинулась, положила голову ей на плечо, и Александра почувствовала, как её тело расслабляется, как дрожь постепенно уходит. – Саш, – прошептала Щербакова спустя минуту. – М? – Ты не боишься? Меня? Я могу много натворить? Саша замерла. Пальцы её застыли на Аниной спине. – А что ты натворишь? – переспросила она тихо. Аня молчала несколько секунд. А потом медленно подняла голову, посмотрела на Трусову долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах, мутных от усталости и алкоголя, было что-то отчаянное и одновременно решительное. – Я хочу показать, – прошептала она. Она повернулась, заглянула в зелёные глаза. Тусклый свет ночника делал их глубже. Аня провела пальцами по Сашиной щеке – медленно, изучающе. Кожа была горячей, пульс частый. – Ты боишься? Александра отрицательно покачала головой. – Я этому рада, – прошептала старшая, и в голосе появилась хриплая, пьяная нежность. Аня мягко потянула её за плечо, заставляя лечь на спину. Та подчинилась – медленно, словно во сне, опустилась на подушку, не отрывая взгляда. Рыжие волосы рассыпались по белой наволочке. Руки легли вдоль тела, пальцы вцепились в одеяло. Старшая легла рядом, на бок. Смотрела на неё – на раскрасневшееся лицо, на приоткрытые губы, на то, как вздымается грудь под тонкой чёрной водолазкой. Она медленно наклонилась и прижалась губами к Сашиному уху. Горячее дыхание обожгло кожу. Трусова вздрогнула, выгнулась, но не отстранилась. – Иногда мне хочется бесконечно долго тебя целовать, – прошептала Аня, и каждое слово было как прикосновение. Её рука легла на живот Саши поверх водолазки. Пальцы начали медленно, лениво выводить круги – сначала маленькие, потом шире, захватывая бока, талию. Прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но от них по телу младшей разливался жар. – Я смотрю на твоё лицо, – продолжала Анна, не отрывая губ от Сашиного уха. – На твои ресницы. Они длинные, и когда ты спишь, они отбрасывают тень на щёки. Я считаю их иногда. Глупо, да? Она провела кончиками пальцев по краю водолазки, там, где ткань заканчивалась и начиналась кожа на талии. – Мне нравится твоя шея, – шептала Аня. – Я люблю смотреть, как бьётся твоя венка у тебя на виске, когда ты волнуешься. Как ты кусаешь губу, когда злишься. Пальцы скользнули выше, к рёбрам, обводя их через ткань. Саша выдохнула – резко, сдавленно. Её пальцы вцепились в одеяло сильнее. – Твои ключицы, – Щербакова прижалась носом к Сашиной шее, вдохнула. – Они такие хрупкие на вид. Я люблю проводить по ним, когда ты не видишь. Она говорила, и голос её становился всё тише, всё глубже. – Твои плечи. Они сильные, но когда ты расслаблена, они такие мягкие. Я люблю смотреть на линию твоей спины, когда ты сидишь ко мне спиной. Этот изгиб... у меня перехватывает дыхание. Её рука снова опустилась на живот, замерла, чувствуя, как под ладонью поднимается и опускается ткань в такт дыханию. – Я смотрю на твои руки, – продолжала старшая, и в голосе её было восхищение, почти благоговение. – На твои пальцы. Они длинные, тонкие. Я люблю, когда ты перебираешь ими что-то нервно. И когда ты гладишь меня по спине – я чувствую каждый сантиметр твоей ладони. Её пальцы на животе снова начали рисовать круги – медленно, успокаивающе. – Иногда я представляла, – продолжала Аня, и голос её стал ещё тише, почти беззвучным. – Как раздеваю тебя. Медленно. Как смотрю на тебя и знаю, что никто, кроме меня, никогда тебя такой не увидит. Как я кусаю твою шею, и ты дрожишь. Как я целую каждый сантиметр, и ты сходишь с ума от того, что я делаю всё это слишком медленно. Александра закрыла глаза. Ресницы дрожали, губы были приоткрыты, но она не произносила ни слова – боялась, что голос сорвётся. Аня замолчала на секунду, прижалась лбом к Сашиному виску. – Знаешь, о чём я ещё думаю? – прошептала она. – Я думаю о том, что хочу видеть это каждое утро. Твоё лицо. Твои руки. Твои плечи. Каждую родинку, каждую веснушку. Я хочу знать, где у тебя самые чувствительные места. Не чтобы... не чтобы сразу что-то делать. А чтобы знать. Чтобы быть единственной, кто знает. Она подняла голову, посмотрела Саше прямо в глаза. Её рука замерла на животе, пальцы легли неподвижно. – Потому что я хочу, чтобы ты была моей,– прошептала Анна. – Вот что я натворила. Я хочу тебя так, что сама боюсь. Я хочу тебя всю. Не только сегодня. Каждый день. Саша смотрела на неё – на растрёпанные волосы, на бледное лицо, на дрожащие губы, на руку, которая всё ещё лежала на её животе, не двигаясь, но жгла сквозь ткань. В голове было пусто и одновременно слишком много всего. Слова Ани – те, что были сказаны на ухо, – звучали в ней, отдавались где-то в груди, в животе, в кончиках пальцев. Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как горят щёки. И сказала – тихо, почти выдохнула, смущаясь так, что казалось, сейчас задохнётся: – Значит, я твоя. Секунда спустя. – Значит, я твоя, – повторила Александра, и слова эти повисли в воздухе, тяжёлые и невесомые одновременно. Аня замерла. Смотрела на неё – на раскрасневшееся лицо, на дрожащие ресницы, на губы. В голове мутилось, мысли путались, но одно чувство было яснее ясного – она не хотела, чтобы этот момент заканчивался. Она не отвернулась. Не спрятала лицо в подушку. Вместо этого она медленно, очень медленно приподнялась на локтях, нависая над Сашей. Их лица оказались в нескольких сантиметрах. Трусова смотрела на неё расширенными глазами, дыхание перехватило, и Аня чувствовала, как бьётся её сердце – быстро, испуганно, но не от страха. Она наклонилась и поцеловала Сашу – не в губы, а в уголок губ, невесомо, почти боязливо. – Забудь всё, Саша, – сказала Анна, и голос её был хриплым, но твёрдым. – Я пьяна. Я не хочу, чтобы ты это помнила. Это унизительно. Я ещё никогда так не рассказывала о своих фантазиях. Она говорила это прямо в лицо Саше, и та смотрела на неё, не в силах отвести взгляд. – Но я хочу, чтобы ты знала, – продолжила Щербакова, и в голосе её появилась та самая хрипотца, которая заставляла Сашу забывать, как дышать. – Это не просто пьяный бред. Это я. Настоящая. Которая хочет тебя так, что сама себя пугается. Она наклонилась и вновь поцеловала Сашу – быстро, почти грубо, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Губы их встретились на секунду, может быть, на две, а потом Аня отстранилась, тяжело дыша. Александра лежала, не двигаясь. Щёки её пылали, сердце колотилось где-то в горле, а в голове была пустота, в которой билось только одно: она меня поцеловала. она меня поцеловала. – Ну, – выдавила она, чувствуя, как голос её сел, – это звучит... смело. Аня усмехнулась, а у Саши перехватило дыхание. Она легла обратно, рядом, и их плечи коснулись. Старшая взяла ладонь младшей в свои, переплела пальцы, и это прикосновение было таким естественным, будто так было всегда. – Саша, – тихо сказала она, глядя в потолок. – Ты прекрасна. Ты знаешь это? – Анюта... – Не перебивай, – Аня сжала её руку. – Я хочу сказать. Мне на самом деле всё равно, насколько быстро у нас всё произойдёт. И если бы не мой пьяный мозг, который решил, что сейчас самый подходящий момент для откровений, я бы даже об этом не задумалась. Потому что я привыкла не думать о таких вещах. Я привыкла не думать о чувствах. О желаниях. О том, что я хочу быть с кем-то по-настоящему. Она замолчала, и в комнате стало тихо – только их дыхание и далёкий шум города за окном. – А с тобой, – продолжила она, и голос её дрогнул, – с тобой я не могу не думать. Ты заставляешь меня думать. Чувствовать. Хотеть. И это пугает меня больше, чем всё, что было раньше. Потому что если я ошибусь, если я сделаю что-то не так, если я причиню тебе боль... – Не причинишь, – перебила Саша. – Откуда ты знаешь? – Анна повернула голову, посмотрела на неё. В глазах её, мутных от усталости и алкоголя, было что-то отчаянное. – Я всегда причиняла боль. Всегда. Это единственное, что я умею по-настоящему хорошо. – Неправда, – Александра придвинулась ближе, и теперь они лежали лицом к лицу, разделённые всего несколькими сантиметрами. – Ты умеешь ещё кое-что. – Что? – Ты умеешь быть настоящей. Со мной. Даже когда боишься. Даже когда пьяная и несёшь чушь. Даже когда говоришь, что ты плохая. Ты – настоящая. И это самое главное. Аня смотрела на неё. На рыжие волосы, разметавшиеся по подушке, на веснушки, которые на утреннем свету казались золотыми, на губы, которые она только что целовала. – Ты слишком хорошая для меня, – прошептала она. – А ты слишком плохая для меня,– серьёзно ответила Саша. – Но я почему-то хочу быть с тобой. Даже зная, что ты можешь сделать больно. – Зачем? – Потому что с тобой интересно, – младшая улыбнулась, и в этой улыбке была та самая искорка, которую Аня увидела в ней в первый день знакомства. – Потому что с тобой я чувствую, что живу. По-настоящему. А не просто тренируюсь, учу уроки, сплю, ем. С тобой я... я хочу быть лучше. Хочу прыгать выше, кататься чище, учиться быстрее. Потому что ты смотришь на меня, и мне кажется, что я могу всё. Аня не выдержала. Она притянула Сашу к себе, обняла так крепко, как только могла, чувствуя, как та дрожит в её руках. Они лежали на узкой кровати, переплетённые, и тишина комнаты обволакивала их, как тёплое одеяло. Где-то за стеной тикали часы, собаки в прихожей давно уснули, и мир снаружи перестал существовать. Саша уткнулась носом в Анину шею, и старшая чувствовала её дыхание – ровное, тёплое, успокаивающее. Пальцы младшей перебирали край её майки, и это простое движение отзывалось где-то глубоко внутри, разгоняя остатки тревоги. – Ань, – тихо сказала Александра спустя несколько минут. – Ты так и не сказала, что случилось утром. С родителями. Я слышала, как ты говорила по телефону. Аня замерла. Напряжение вернулось – не такое острое, как утром, но липкое, тяжёлое. Она не хотела говорить об этом. Не сейчас. Не здесь. Но Сашины руки гладили её по спине, и это прикосновение было таким нежным, что Аня вдруг поняла: если не сейчас, то никогда. – Ничего особенного, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. – Обычный разговор. Папа спросил, как дела, я сказала, Me estoy muriendo por dentro, papá – быстро проговорила Аня, даже не задумываясь, что Саша вовсе не знает Испанский. Александра усмехнулась Ане в плечо, её пьяный Испанский звучал смешно. – Прости Анют, я не знаю Испанский. – Ой, я совсем забылась, я сказала что умираю внутри, а он сказал, что я сама виновата. И всё. Саша приподняла голову, посмотрела на неё. В зелёных глазах было беспокойство. – Это не «ничего особенного». Ты сказала, что умираешь внутри, а он сказал, что ты виновата? – Ну да, – Анна усмехнулась, но усмешка вышла горькой. – Он всегда так говорит. Я привыкла. – Это ненормально, – тихо сказала Александра. – Нормально для моей семьи, – Щербакова пожала плечами, стараясь казаться равнодушной. – Мы не из тех, кто обсуждает чувства. Мы из тех, кто делает вид, что всё хорошо, пока не становится слишком поздно. Она замолчала, глядя в потолок. Голубая краска, трещина в углу, тень от люстры. – Знаешь, – начала она снова, и голос её дрогнул. – Я иногда думаю, что если бы я утонула в собственной квартире, родители узнали бы об этом только через месяц. Когда я не ответила бы на очередной звонок с вопросом «как дела, дочка». Саша придвинулась ближе, положила ладонь на её щеку, заставляя повернуться. – Не говори так, – прошептала она. – Пожалуйста. – Почему? Это правда, – Аня смотрела на неё, и в глазах была лишь усталость. Такая глубокая, что не осталось сил даже на боль. – Я тону, Саш. Каждый день, и никто этого не замечает. Потому что я тону молча и красиво. Так, чтобы никто не догадался. – Что значит «тону»? – Трусова нахмурилась, не понимая. – Анюта, ты о чём? – В прямом смысле, – старшая усмехнулась, но в усмешке не было веселья. – Я одна, Саш. Я всегда одна. Даже когда рядом люди. Потому что просить помощи – это не про меня. Она замолчала, сжав губы. – Я утону одна, – повторила она тихо. – Так лучше, никому не будет больно. Когда я утону, все будут рады. Саша молчала, только гладила её по руке, чувствуя, как дрожат её собственные пальцы. Она боялась за Аню. За свою Аню, которую хотелось прижать ближе, потому что… Потому что Александра готова залезть в лодку и спасти Анну Щербакову. А в голове у Анны в этот момент проносились совсем другие мысли – те, которые она не могла произнести вслух. Они были слишком тёмными, слишком личными, слишком страшными. flashback Она помнила ту ночь. Ей было шестнадцать. Друзья – те, кого она считала друзьями, – позвали её гулять. Они пили во дворе, смеялись, говорили о всякой ерунде. А потом кто-то принёс что-то покрепче. И она пила. Потому что хотела забыться. Потому что дома опять ссорились родители, и стены давили, и казалось, что если она не выпьет – то просто сойдёт с ума. Она помнила, как стало темно в голове. Как мир поплыл, а ноги перестали слушаться. Как друзья начали расходиться – сначала по одному, потом все. «Поздно уже», «Холодно», «Меня родители ждут». Она осталась одна на лавочке, глядя в мутное небо, и вдруг поняла, что не хочет больше ничего. Ни школы, ни родителей, ни этого города. Ничего. Она встала. Пьяная, шатающаяся, но встала. И пошла не домой. Она помнила, как зашла в открытый подъезд, как поднималась пьяная на 9 этаж. Она помнила каждую ступеньку, каждую цифру на стене. 9 этажей... Она помнила, как подошла к подоконнику, как открыла створку, как холодный ветер ударил в лицо. И она уже поставила ногу на подоконник. В голове вертелись мысли: правильно ли она жила всё это время? И ответ всегда был: НЕТ. Секунда до шага, но телефон в кармане зазвонил... Алина. Звонила Алина. Просто так, просто спросить, как дела. Аня не ответила. Но звонок прервал ту секунду, ту грань. Она замерла, посмотрела вниз – на тёмный асфальт, на мокрые листья, на лужи под фонарём. И поняла, что не может. Что-то остановило её. Не страх – что-то другое. Может быть, надежда. Может быть, тот самый звонок, который напомнил, что кто-то ещё существует. «Друзья» узнали об этом быстро, но все лишь отмахнулись: мол, «не драматизируй, это лишь алкоголь». Родители узнали позже. Не от неё – от кого-то из знакомых. И их первой реакцией не было: «Дочка, что с тобой?», «Дочка, мы рядом». Их первой реакцией было: «Как ты могла?», «Что о нас подумают?», «Ты вообще подумала о нас?». Они не спросили, почему. Они не обняли. Они сказали: «Ты взрослая. Сама принимаешь решения. Сама отвечаешь за последствия. Мы не можем за тобой бегать. Мы уезжаем». И уехали. В Испанию. Насовсем. С тех пор Аня никому не рассказывала об этом. Никогда. Даже Алине – той, кто спас её звонком. Потому что если бы не тот звонок, её бы не было. А если бы её не было, то и Саши бы не было. И она не сидела бы сейчас в этой тёплой комнате, обнимая ту, из-за которой сердце билось быстрее. The end flashback

***

Возможно, это и есть счастье – не утонуть? Не уйти? Остаться. Ради кого-то. Ради себя. Ради них. Но мысль о том окне, о холодном ветре, о тёмном асфальте внизу вдруг вернулась с такой силой, что у Ани перехватило дыхание. Она резко села на кровати, отстранившись от Саши, и уставилась в одну точку на стене. Сердце колотилось с бешеной силой, ладони вспотели, а в голове билась одна и та же мысль: А может, я всё-таки шагнула? Может, меня нет? Может, это всё – иллюзия, последний бред умирающего мозга? – Ань? – Саша приподнялась на локте, встревоженно глядя на неё. – Что случилось? Аня не отвечала. Она смотрела на свои руки – на белые пальцы, на идеальный маникюр, на тонкие голубые вены под кожей. Она сжала кулак, разжала – пальцы слушались. Но внутри было пусто. И страшно. Так страшно, как не было никогда. – Я живая? – прошептала она, не глядя на Сашу. – Я вообще существую? Александра тревожно вглядывалась в спину девушки, не понимая ничего. – Я здесь, Саша? Или меня нет? Аня говорила громко, будто не могла контролировать голос. – Ты здесь, – Саша села рядом, взяла её за плечи, заставляя повернуться. – Ты со мной. Ты живая. – А вдруг нет? – Анна смотрела на неё расширенными глазами, и в них читалась настоящая паника. – Вдруг я тогда шагнула? Вдруг я упала? Вдруг всё, что было после – это просто... просто сон? Или ад? А ты – не настоящая? И я – не настоящая? Её голос сорвался, дыхание стало прерывистым. Аня почти прокричала последние слова, так громко, что в соседних комнатах точно было слышно. Александра дала закончить Ане фразу и быстро приложила палец к её губам, давая понять, чтобы та вела себя тише. Но Аня была пьяна и почти уверена, что уже умерла три года назад. Она схватила Сашу за руку, сжала так сильно, что побелели костяшки. – Саша, скажи мне, что я живая. Докажи. Пожалуйста, – Аня продолжала говорить громко. – Аня, ты здесь, со мной. Прошу, будь тише, иначе все в этой квартире узнают, что ты жива, – Саша до конца не понимала, насколько пьяный человек с ужасными воспоминаниями может потеряться в пространстве. – Я не чувствую себя живой. Я чувствую пустоту. Внутри пустота, и я не знаю, есть ли я. Может, меня никогда не было? Александра испугалась не на шутку. Она видела, как дрожит Анна, как её глаза мечутся, как она пытается поймать воздух ртом. Это был не каприз и не истерика – это был настоящий ужас. Ужас человека, который однажды стоял на грани и теперь не знает, на какой стороне остался. – Анюта, посмотри на меня, – Саша взяла её лицо в ладони, заглянула в глаза. – Ты здесь. Ты со мной. Ты живая. Я чувствую твоё сердце. Она прижала ладонь к груди Ани – туда, где билось сердце. – Вот. Слышишь? Оно бьётся. Ты реальна. Аня замерла, чувствуя тепло Сашиной ладони через тонкую ткань майки. Сердце колотилось, как бешеное, но оно билось. Она слышала его. Чувствовала. – Я боюсь, – прошептала она. – Я боюсь, что открою глаза, а тебя нет. И меня нет. И ничего нет. Щербакова сбито говорила, глаза бегали по лицу напротив, боясь забыть хоть малейшую деталь Саши. – Не откроешь, – твёрдо сказала Саша. – Ты не откроешь, потому что ты не спишь. Ты здесь. Смотри на меня. Смотри. Аня смотрела в зелёные глаза. В них не было фальши. Не было жалости. Была только она – отражение её самой, испуганной, потерянной, но живой. – Я хочу почувствовать, что живу, – выдохнула Анна. – Сделай что-нибудь. Что угодно. Чтобы я поняла, что я здесь. Что не сплю. Что я не умерла тогда. – Что ты хочешь, чтобы я сделала? – тихо спросила Александра. – Что-то, чтобы я поняла, что я живая, – ответила Аня, и голос её дрожал. – Ударь меня, чтобы я забыла, как дышать. Просто... сделай что-то. Пожалуйста. Аня умоляла. Саша смотрела на неё несколько секунд. А потом медленно, очень медленно наклонилась и поцеловала её – не в губы, а в шею, туда, где бился пульс. Поцелуй был нежным, но в нём чувствовалась сила – она прикусила кожу, не больно, но ощутимо, оставляя след. Аня вздрогнула, выгнулась, и в этот момент мир вернулся. Краски стали ярче, звуки – чётче, а внутри, вместо пустоты, разлилось тепло. – Чувствуешь? – прошептала Саша ей в шею. – Ты живая. Ты здесь. Ты моя Анюта. И бить вовсе не обязательно. Аня обняла её, прижала к себе, чувствуя, как бьётся Сашино сердце – ровно, сильно, успокаивающе. – Саша – прошептала она. Саша Саша Саша Голова Ани вновь была заполнена этим именем. – Саша, Саша, прости меня, прошу. Я не могу так, не могу. Не хочу, чтобы ты это видела, – Анна готова была разрыдаться, но она продолжила крепко вжиматься в девушку. Александра слушала, не перебивая, она и сама не на шутку перепугалась. – Я здесь. Значит, так нужно.