Продуманный план

Сознание возвращалось медленно, как вода, просачивающаяся сквозь пальцы. Саша не открывала глаза – боялась, что если сделает это, то потеряет последнее, что у неё есть. Ту нить, которая связывала её с вчерашним днём. С тем вечером. С Аней. Она лежала на боку, подтянув одеяло к груди, и чувствовала, как где-то на границе сна и реальности растворяется что-то важное. Что-то, что она не имела права забыть. Не отпускай. Не отпускай. Пальцы вцепились в край одеяла – машинально, инстинктивно, как будто она могла удержать этим движением ускользающие воспоминания. В голове – слова. Где-то там, в глубине, в том самом тёплом тумане, из которого она только начала выбираться, звучали слова. Анины слова. Александра боялась двинуться, перестала вовсе дышать, прислушиваясь к себе. Она повторяла их. Всю ночь. Во сне – или перед сном? Она не помнила. Но её разум, её тело, её измученная вчерашним вечером память – они держались за эти слова как за спасательный круг. Кажется, я больше не смогу без тебя существовать Саша сжала пальцы сильнее. Ты единственная, кто не должен извиняться. Никогда Голос в голове был такой родной, такой узнаваемый – с этой лёгкой хрипотцой, которая появлялась, когда Анна говорила тихо. Почти шёпотом. Когда они были слишком близко. Она открыла глаза. Серо-голубой потолок. Голубой, как сказала бы Аня. Её Анюта. Комната была залита утренним светом – ноябрьским, бледным, почти белым. Он просачивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложился на стены, на разбросанные вещи, на пустую кружку на столе. Рядом – никого. Александра провела ладонью по другой половине кровати. Простыня была холодной. Внутри что-то ёкнуло – болезненно и остро. Она ушла. Но ведь так и должно быть? Аня не могла остаться. Ей нужно было домой, в свою жизнь, которая шла параллельно Сашиной, иногда пересекаясь, но никогда – до конца. Она села на кровати. Голова кружилась – то ли от вчерашнего вина, которое до сих пор давало о себе знать, то ли от того, как резко она встала. Или от того, что Ани не было рядом? – Чёрт – прошептала Саша. Она провела рукой по лицу – по спутанным волосам, по припухшим векам, по губам, которые всё ещё помнили вчерашние поцелуи. Губы. Воспоминание ударило внезапно, без предупреждения.

***

Они стоят у подъезда. Ночь. Тусклый свет фонаря – единственный, кто видит их. – До завтра? – спросила она. – До завтра, – кивнула Аня. Но Александра помнила: они тогда не разошлись. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Двадцать. А потом Саша сделала то, чего не планировала. То, что вырвалось из неё, как вырывается крик, который сдерживали слишком долго. Она наклонилась и врезалась в губы Ани. Отчаянно. Жадно. Грубо – намного грубее, чем она умела. Она вцепилась в Анино пальто, притянула её к себе, зарылась пальцами в волосы, забыв про перевязанную руку, забыв про боль, забыв про всё, что было до. В голове – пустота. В груди – пожар, который она пыталась затушить этим поцелуем, этим бесконечным «пожалуйста, не уходи», которое не могла произнести вслух. Аня отвечала. Сначала растерянно – не ожидала такой напористости, такого отчаяния. Потом – в такт, с той же силой, с той же жадностью. Её руки обхватили Сашину талию, прижимая ближе, сильнее, так, что не оставалось воздуха между ними. Их дыхание смешалось – хриплое, прерывистое, живущее своей собственной жизнью. Поцелуй был долгим. Слишком долгим. Но им было всё равно. Мысли рушились от каждого прикосновения губ Ани, от каждого вздоха, который та выдыхала прямо в губы. А потом. Щербакова отстранилась. Не резко. Не грубо. Медленно. Осторожно. Будто отрывала себя от чего-то важного, от чего-то, без чего не могла дышать. Её лоб коснулся Сашиного лба. Глаза закрыты. Губы припухшие, влажные, чуть приоткрытые. – Саша, – прошептала Анна, и голос её дрожал. – Саша, иди домой. – Не хочу – так же тихо ответила младшая. – Надо. Пожалуйста. – Аня… – Завтра. Завтра я приду. Но сейчас… сейчас тебе нужно идти. И мне тоже. Александра хотела спорить. Хотела сказать, что ей всё равно, лишь бы не отпускать Аниных рук, лишь бы чувствовать тепло её губ. Но она посмотрела в глаза Ани – в эти чёрные, бездонные глаза, в которых отражались фонари и её собственное отражение, – и поняла: спорить бесполезно. Аня отстранилась первой. Как всегда. Почти как всегда. – Иди – повторила она, и в этом слове было столько всего – и просьба, и обещание, которое Саша не могла расшифровать. Ноги не слушались. В голове шумело. Губы горели. Она сделала несколько шагов к подъезду, потом обернулась. Анна смотрела на неё – и улыбалась. Грустно. Нежно. Так, будто прощалась. Трусова замерла. – Завтра – сказала она. – Завтра – эхом отозвалась Аня.

***

Саша закрыла лицо руками. Её щёки горели – от стыда, от смущения, от той отчаянной смелости, которая проснулась в ней вчера вечером и до сих пор не хотела засыпать. Я врезалась в её губы. Я целовала её так, будто это был последний раз. Как я могла? Как я – Александра Трусова, – могла так отчаянно поступить? Она убрала руки от лица. Посмотрела вновь на потолок. На голубой потолок, который Аня когда-то назвала «живым». – Сумасшедшая, – прошептала Саша. – Ты сумасшедшая, Александра. Но в голосе не было осуждения. Только удивление. Только тихая, испуганная радость от того, что она смогла. Что она сделала. Что Аня – не отстранилась. Что Анна ответила. Она опустила взгляд на свою руку – на ту, что была перевязана вчера. Бинт был белым, почти не запачканным. Анюта перевязала его хорошо – аккуратно и так нежно. Анюта очень старалась. Александра провела пальцами по бинту – по грубой ткани, которая царапала подушечки. Я не хочу снимать этот бинт. Никогда. Потому что, когда я сниму, – исчезнет последнее, что связывает меня с тем вечером. С той ванной. С тобой. Она зажмурилась. Воспоминания хлынули снова – неконтролируемо, безжалостно. Как Аня стояла перед ней на корточках. Как держала её руку. Как смотрела – не на порез, а на неё. В глаза. В самую душу. Александра верила каждому произнесённому слову из уст Анюты. Потому что, если не верить – зачем тогда всё это? Зачем они? Зачем эти ночи, эти поцелуи, эти разговоры, в которых было всё, о чём мечтала Саша? Александра Трусова невозможно нуждалась в словах. В словах, которые она не могла забыть. В словах, которые произносил тихий голос человека, без которого не хотелось ничего. Анюта. Её Анюта. Анюта, без которой не хотелось учиться. Анюта, без которой не хотелось тренироваться. Анюта, без которой не хотелось гулять. Анюта, без которой Александра Трусова не знала, как дальше существовать. Девушка моргнула пару раз. От отчаянных мыслей так и хотелось плакать. Плакать от таких сильных чувств, что просто не хотелось расставаться с Аней никогда. И это было страшно. Так страшно. Потому что такого никогда не было. Глаза заметались по комнате. В поисках чего-то, что могло отвлечь. Телефон. Как спасение и как сомнение в одно мгновение. Он лежал на тумбочке – тёмный, молчаливый, почти враждебный в своей неподвижности. Саша смотрела на него уже целую вечность. Или нет? Может, прошло всего несколько секунд? Она потеряла счёт времени. В этой комнате, в этом сером утреннем свете минуты тянулись как резиновые – растягивались, не хотели отпускать. Написать ей? Пальцы уже тянулись к экрану – и замирали. Позвонить? Сердце пропускало удар при одной только мысли о её голосе. О том, как Аня скажет это короткое: «Да?» – с лёгкой хрипотцой, которая появлялась по утрам, когда она только просыпалась. Или уже бодрая, с ноткой удивления: «Саша? Ты чего так рано?» Боже. Я схожу с ума. Она взяла телефон. Сжала крепко, так будто он – единственная вещь, которую можно ощущать. Экран загорелся. Сообщений – ноль. Пропущенных – ноль. Что ты теряешь? – прошептала она себе. Голос. Я теряю её голос, если не нажму. А если нажму – услышу. Или не услышу. Если она не ответит. Эта мысль была хуже любой другой. Саша представила: гудки, бесконечные, пустые, уходящие в никуда. И тишина после них – такая же холодная, как простыня на другой половине кровати. – Нет, – сказала она вслух. – Не думай об этом. Она нажала на значок вызова. Гудок. Первый. Сердце билось где-то в горле, перекрывая дыхание. Саша зажмурилась – так сильно, что под веками заплясали золотые искры. Гудок. Второй. Ответь. Пожалуйста, ответь. Я не выдержу, если ты не ответишь. Второй гудок оборвался на середине – слишком резко, слишком внезапно, и в динамике раздался щелчок, а потом… ~ Саш? Голос. Сонный, чуть хриплый, с этой неуловимой ноткой удивления, которую Аня даже не пыталась скрыть. Или не успела. Она ответила. Александра не стала открывать глаза. Не потому, что боялась, – потому что хотела слышать. Только слышать. Без отвлекающих картинок, без утреннего света, без этой комнаты, которая давила на плечи. Она зажмурилась сильнее, так что под веками заплясали оранжевые круги, – и позволила голосу Ани заполнить всё. ~ Ты… ты уже не спишь? – голос Саши прозвучал хрипло, непривычно низко от волнения, которое сжимало горло. На том конце повисла крошечная пауза. ~ Сплю, – ответила Анна, и в её голосе прорезалась лёгкая усмешка, та самая, от которой у Саши пересохло во рту. ~ Но теперь, кажется, уже нет. ~ Прости, – выдохнула Трусова. ~ Я не хотела… я просто… Что? Просто хотела услышать тебя? Просто боялась, что вчерашнее было сном? Просто не могла больше лежать в этой кровати, где все мысли о тебе, но тебя нет? Она не договорила. Не смогла подобрать слов. ~ Сашка. – голос Щербаковой стал мягче, теплее, будто она протягивала руку через телефон, через все эти километры пустоты, которые разделяли их квартиры. ~ Ты чего? ~ Я… – Саша сглотнула. ~ Я просто хотела услышать тебя. Сказала. Выдохнула. И сразу стало легче – будто признание этой простой, детской потребности сняло с груди тяжёлый камень. Аня молчала несколько секунд – три удара сердца, четыре. Саша слышала её дыхание – ровное, чуть сонное, такое живое. ~ Ну и как я? – спросила старшая в той же беззаботной интонации. ~ Тот же голос? Не изменился за ночь? Александра не удержалась – улыбнулась. Смущённо, по-детски, чувствуя, как улыбка расползается по лицу, прогоняя остатки сна и утренней тоски. ~ Тот же. – ответила она, и голос её дрожал – от счастья, от облегчения, от того, что Аня здесь, что она отвечает, что она не исчезла. ~ Ну и славно. – Анна сделала паузу, и Саша представила, как она сейчас лежит в своей огромной кровати, смотрит в белый потолок и улыбается – той самой улыбкой, которую Саша видела только когда они были вдвоём. Александра молчала, вслушиваясь в дыхание Ани. Оно было лёгким, спокойным и таким нужным. Несмотря на это всё, Александра не могла полностью расслабиться, почему-то было страшно. Страшно от мысли, что она безумно скучает по Ане. Скучает, даже когда говорит с ней по телефону. А она скучает? Скучает. Правда? ~ Я скучаю… – нарушила тишину Александра. Слова прозвучали тихо, но они были громче многих других. ~ Как можно соскучиться за ночь? Слова упали в тишину – тёплые, настоящие, как летний дождь на раскалённый асфальт. Саша открыла глаза. Смотря на голубой потолок. ~ Хочу, чтобы ты была всегда рядом. – продолжала Александра. ~ Звучит… очень откровенно. ~ Если не скажешь, что тоже скучаешь, я сброшу звонок… – чуть серьёзнее начала Саша. ~ Не надо – голос Ани вдруг потерял всю свою игривость, стал почти испуганным. ~ Тогда скажи, – прошептала Александра, прижимая телефон к уху так сильно, будто от этого зависела её жизнь. ~ Скажи, что скучаешь. Тишина. Долгая, тягучая, как патока. ~ Скажи, что скучаешь по мне… Аня выдохнула – шумно, протяжно, словно несла этот воздух в себе целую вечность. ~ Я скучаю. – Голос её дрогнул, и это была не игра, не кокетство, не та лёгкая усмешка, которой она прикрывалась минуту назад. ~ Скучаю каждую секунду, скучаю так, что чувствую себя сумасшедшей. Девушка сделала короткий вдох. ~ Скучаю так, что боюсь осознать то, как нуждаюсь в тебе. Александра замерла. Она ждала этих слов. Хотела их. Почти требовала. Но когда услышала – что-то внутри сломалось. Сломалось то напряжение, которое держало её на грани последние несколько часов. ~ Иногда мне кажется, что это всё – шутка. – наконец ответила Саша. ~ Почему? ~ Потому что мне всегда казалось, что жизнь – это шутка. ~ Мне тоже так казалось, но теперь я всегда смеюсь. ~ Правда? ~ Да, теперь я смеюсь с тобой… Они молчали несколько секунд – не неловко, а как-то многословно. Саша слышала, как Аня дышит: глубоко и размеренно. ~ Я хочу тебя обнять, – нарушила тишину Анна. ~ Я вчера обещала приехать, и я приеду. ~ Тогда приезжай – выдохнула Трусова. Аня сбросила вызов. Саша опустила телефон на колени, закрыла глаза и улыбнулась – смущённо, виновато, счастливо. Приедет. Сказала, что приедет. Смотря в свой голубой потолок, она прошептала: – Боже, только бы я не умерла до её приезда.

***

Анна смотрела на телефон, на котором высвечивалась фотография Саши. Саша. Её Саша. Саша, которой хотелось всегда говорить только хорошее. Саша, которую хотелось обнимать каждую минуту. Саша, которая была всегда ей так нужна. Девушка откинула телефон на другую сторону кровати. Рядом лежал Рыжик. Лежал и смотрел на Аню. – Не смотри так на меня – она погладила его. Рыжик прижался ближе. – Я не смогу по-другому, ответить. Он склонил голову. – Ты бы также ответил. Рыжик мяукнул, отрываясь от руки девушки, отходя чуть дальше. – Я не врала – Анна приподнялась с кровати. Рыжик отвернулся, демонстративно вылизывая лапу, и Аня почувствовала себя нашкодившим ребёнком, которого отчитывает самый серьёзный судья в мире. – Ну хорошо, а ты бы что сказал? Рыжик не ответил. Только уши его дрогнули – он слышал, но делал вид, что нет. – Прости, Саш, я всё это время знала, чем всё закончится, так что давай пока? Рыжик фыркнул, повернувшись. – Ты слишком много на себя берёшь для существа весом в полкило – сказала она котёнку. – И вообще, – продолжила Анна, садясь на край кровати и забирая его на колени, – ты даже не знаешь всей ситуации. Ты просто сидишь и судишь, а я тут… я тут пытаюсь выжить. В прямом смысле. Ну, не в прямом, но почти. Котёнок поднял голову, посмотрел на неё огромными голубыми глазами и моргнул. Очень медленно. Как будто говорил: «Я слушаю. Продолжай». – Она сказала, что не может без меня существовать, – Аня провела пальцем по его рыжей спинке, чувствуя, как под шёрсткой бьётся маленькое сердце. – Ты представляешь? А я ей сказала, что… что не смогу без неё… И это правда. И это ужасно, потому что я не должна была так говорить. Рыжик зевнул, показывая розовый язычок, и снова уткнулся носом в Анин живот. – Ты думаешь, это всё ерунда? – спросила старшая, почесывая его за ухом. – Думаешь, я дура? Котёнок замурлыкал – негромко, одобрительно, будто говорил: «Да, дура. Но я тебя всё равно люблю». – А когда я улечу? – прошептала Анна, и голос её дрогнул. – Если я сяду в этот самолёт и… что тогда? Ты останешься с ней? Или ты со мной? Ты же мой теперь, Рыжик. Мой. А она… она будет одна. Рыжик перевернулся на спинку, подставляя живот, и Аня почесала его – машинально, не думая. – Как же она одна? – сказала она вдруг. – Понимаешь? Это впервые. Раньше я бросала всех – легко, не глядя. А её… её не смогу? Даже думать об этом больно. Она замолчала. Котёнок – тихо, сосредоточенно – начал месить лапками её колено, выпуская крошечные коготки. – Что мне делать? – спросила Анна у него, и в этом вопросе было столько отчаяния, сколько она не позволяла себе никогда. – Скажи мне, что делать. Рыжик поднял голову, посмотрел на неё – долго, внимательно, будто и правда искал в ней ответ, а потом – медленно, с достоинством поднялся на лапки, развернулся и… спрыгнул. Приземлился на пол мягко, почти бесшумно. Встряхнулся. И, не оглядываясь, побежал к двери. Остановился на пороге, сел – и лишь тогда обернулся. Глаза – голубые, не по-кошачьи мудрые – смотрели на Аню с укором. Или с прощением? Она не поняла. – Ты… – начала Щербакова. – Ты что, уходишь? Котёнок мяукнул – коротко, требовательно – и скрылся за дверью. Аня осталась одна на кровати. – Ну, давай уходи, как это каждый раз делаю я… Анна встала с кровати и пошла на кухню, где уже лежал Рыжик на лежанке. – Ты прав, – сказала она. – Я не знаю, что делать. И ответа у меня нет. Аня села на пол прямо перед лежанкой, скрестив ноги. Рыжик лежал, свернувшись калачиком, но уши его были насторожены – он не спал, только делал вид. – Ну, что ты хочешь от меня? – спросила она, разводя руками. Котёнок приоткрыл один глаз. Голубой, холодный, оценивающий. Посмотрел на неё так, будто она была не человеком, а особенно глупым клубком шерсти, который никак не хотел распутываться. – Что? – Аня нахмурилась. – Чего ты смотришь? Рыжик моргнул. Медленно. И повернул голову в сторону – к окну, за которым серело ноябрьское утро. Потом снова на Аню. В этом взгляде читалось: «Хотя бы не ври». Аня открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Потому что котёнок был прав. Она врала. Всё время. Саше, себе, даже этому маленькому рыжему комочку, который сейчас смотрел на неё с высоты своей кошачьей мудрости. – Ладно, – сказала она тихо. – Не врать. Хотя бы сегодня. Рыжик прищурился – медленно, с достоинством, – и Аня готова была поклясться, что он усмехается. Его хвост дёрнулся, и в этом движении читалось: «Хотя бы сегодня? Жалкий человечек. Посмотрим, сможешь ли ты». – Смогу, – ответила Анна на незаданный вопрос. – Я смогу. Я… попробую. Котёнок зевнул – демонстративно, широко, показывая розовый язычок, – и уткнулся носом в лапы. Мол, «ну да, ну да, увидим».

***

Вода лилась на лицо, холодная, отрезвляющая, но мысли – проклятые мысли – не уходили. Она смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале. Размытое, почти неузнаваемое. Кто эта девушка перед ней? – Ты не врёшь, – сказала она отражению. – Ты просто… не договариваешь. Отражение молчало. Потому что разница между ложью и недоговорённостью была смехотворно мала, и Анна это знала. Она оделась быстро – джинсы, кофта, которую Саша в самом начале однажды назвала «обнимательной». Волосы оставила распущенными. В прихожей Аня натянула пальто, завязала шарф. Она замерла на секунду, прижимая шарф к лицу. Вспоминая, как Саша вчера за него хваталась, прижимая её ближе. Запах. Он остался на шарфе – Сашин, такой родной, с нотками чего-то неуловимо сладкого. Аня закрыла глаза и уткнулась в мягкую ткань носом, вдыхая глубоко, жадно, будто это могло насытить тот голод, который поселился в ней за эту короткую ночь. – Ты пахнешь домом, – подумала она. – Тем, которого у меня так давно не было. – Мяу. Тихий, требовательный звук заставил её вздрогнуть. Анна открыла глаза и опустила шарф. Рыжик сидел в проходе из коридора. Хвост его нервно дёргался, уши были насторожены, но поза была расслабленной – он сидел, поджав передние лапы, и смотрел на неё странно. Изучающе. С прищуром. – Ну, что опять такое? – спросила Аня, чувствуя, как внутри закипает раздражение – не злое, а скорее беспомощное. – Ты видел – я собираюсь. К ней. К Сашке. Рыжик моргнул. Уставившись на Аню. И в этом взгляде читалось: «Всё нормально?» – Да нормально всё со мной, – бросила Анна, поправляя шарф. – Всё отлично. Я в порядке. Котёнок фыркнул. – Правда! – воскликнула Щербакова, но голос дрогнул, и она сама себе не поверила. Рыжик поднялся. Медленно, с достоинством, как поднимаются перед важным заявлением. Сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Подошёл к Аниным ногам, сел и поднял голову. «Возьми меня с собой». – Ты… ты хочешь к Саше? Рыжик мяукнул – коротко, утвердительно. «К нашей Сашке». – На улице холодно. Рыжик отвернулся. Сел спиной. И замер – оскорблённо, гордо, с идеально прямой спиной. Мол, «тогда и я не смотрю на тебя. И не прощу. Никогда». Аня смотрела на этот рыжий комок обиды и чувствовала, как внутри – там, где секунду назад была тяжесть, – прорастает что-то тёплое и нелепое. Какая-то дурацкая, щемящая нежность. – Ладно, – сказала она. – Поехали. Котёнок мгновенно развернулся. Уши встали торчком, глаза засветились – довольные, хищные, победные. – Но если ты поцарапаешь сидения, я высажу тебя на первом же светофоре – шутливо предупредила Анна. Она подхватила Рыжика и, усмехнувшись, нежно, бережно пихнула его под пальто. Котёнок замер на секунду, привыкая к темноте и Аниному теплу, потом завозился, устраиваясь поудобнее, высунул нос из-за края пальто – маленький, любопытный – и чихнул. – Будь здоров – сказала старшая, застёгиваясь так, чтобы ему было не тесно и он не выпал. Она взяла ключи, открыла дверь.

***

– Сиди смирно, – сказала Аня, заводя мотор. – Поехали к Сашке. Машина плавно выехала со двора. Стекло было мутным от ноябрьской измороси, дворники ритмично скребли по нему, открывая серое небо и мокрые крыши. Рыжик высунул нос, потом мордочку целиком и замер. Его глаза следили за мелькающими домами, фонарями, людьми. Он не боялся. Он смотрел с любопытством, с каким-то щенячьим восторгом, будто видел этот мир впервые. – Нравится? – спросила Анна, поглядывая на него. Рыжик мяукнул. Аня не удержалась – улыбнулась. – Чудик ты, Рыжик, – сказала она, и в голосе её не было злости. – Настоящий чудик. Как и я.

***

В подъезд Аня зашла с чужого ключа – соседка выходила с мусорным пакетом и придержала дверь, даже не спросив, кто она. Аня кивнула, бросила короткое «спасибо» и шагнула внутрь. Третий этаж. Ступеньки знакомые до боли – матовый кафель, перила из тёмного дерева, свет на площадке тусклый, как всегда. Она поднималась медленно, чувствуя, как с каждым шагом внутри нарастает что-то тревожное. Рыжик не шевелился, только уши его двигались под тканью пальто, ловя незнакомые звуки. Остановилась перед дверью. Анна замерла, глядя на матовую кнопку звонка. На секунду ей показалось, что она здесь впервые. Будто не была у Саши сотни раз, не спала в её узкой кровати, не пила чай из её кружки. Воспоминания о голубом потолке затмевали разум. Но пальцы уже нажали на звонок. Короткий, требовательный звук разрезал тишину подъезда. Внутри квартиры послышались шаги. Саша открыла почти сразу – словно ждала у двери, будто слышала, как Аня поднималась по лестнице. Она стояла на пороге, расслабленно и как-то уязвимо. На Александре были лёгкие пижамные штаны – мягкие, из тонкого хлопка, нежно розового цвета. Они сидели низко на бёдрах, чуть ниже пупка, открывая полоску голой кожи между поясом штанов и краем майки. Штаны были широкими, почти воздушными, и при каждом движении ткань струилась, обрисовывая длину ноги, подчёркивая, как легко и свободно Трусова чувствует себя в этом пространстве. На ногах – носки, которые она, казалось, надела второпях: один сидел идеально, второй немного сполз. Аня про себя усмехнулась, видя, что эти носки были разных цветов. Потом Анна перевела взгляд выше. Чёрная майка на тонких бретельках сидела свободно, открывая ключицы и плечи. Волосы – спутанные после сна, рыжие пряди торчали в разные стороны. Она была сонной. Такой сонной, какой Аня видела её только по утрам. – Привет – сказала Саша хрипло, проводя рукой по лицу, чтобы прогнать остатки сна. – Привет – ответила Аня. И в этот момент из-под её пальто высунулась рыжая мордочка с огромными голубыми глазами. Глаза Александры расширились, а губы сами собой сложились в изумлённую улыбку. – Рыжик… – выдохнула она. Котёнок, узнав её голос, завозился, зацарапал коготками по Аниной кофте, пытаясь выбраться наружу. Аня быстро расстегнула пальто, достала тёплый, мурлыкающий комок и протянула его Саше. – Держи, – сказала она. – Просился. Саша взяла котёнка обеими руками – осторожно, боясь сделать ненароком больно. Прижала к груди, и Рыжик сразу же уткнулся носом в вырез её майки, замер на секунду, а потом начал тереться, издавая такое громкое, требовательное мурлыканье, что оно разнеслось по всей прихожей. – Рыжик, – прошептала Александра, и в её голосе было столько нежности, что у Ани защемило в груди. – Рыжик, малыш… Я так скучала по тебе. Ты даже не представляешь. Она говорила тихо, почти беззвучно, уткнувшись носом в рыжую шёрстку. Котёнок, словно понимая каждое слово, прижимался сильнее. Его маленькие лапки начали перебирать ткань майки. – Я так скучала, – повторила она, и голос её дрогнул. – Ты мой хороший. Аня смотрела на эту сцену, не в силах отвести взгляд. Саша – сонная, растрёпанная, в пижамных штанах – стояла посреди прихожей и шептала что-то котёнку, и в этом было столько искренности, столько тепла, что Щербакова почувствовала, как внутри разливается что-то болезненное. Она не знала, куда деть руки. Не знала, что сказать. Медленно, почти машинально, Анна стянула шарф. Повесила его на крючок. Потом стянула пальто, вешая поверх шарфа. Аня наклонилась, расшнуровала ботинки – шнурки поддались не сразу, пальцы слегка дрожали от странного волнения. Стянула их, поставила рядом с Сашиными. Поправила сползшую кофту. И взглянула на рыжего котёнка. Теперь она была в одной мягкой кофте, в джинсах, с распущенными волосами. И стояла посреди прихожей, не зная, куда деть себя, пока Саша говорила с котёнком. Аня наблюдала. Она смотрела, как Александра прижимает Рыжика к себе, как её пальцы перебирают рыжую шёрстку. Как она чуть покачивается, убаюкивая его, будто он был не котёнком, а маленьким ребёнком. Как её губы шепчут что-то неразборчивое, но такое нежное. Дыхание стало тише, Аннушке почему-то так не хотелось прерывать Александру с Рыжиком. Девушка просто ждала. Ждала, когда Саша отвлечётся. Когда поднимет глаза. Когда заметит, что Аня – вся тут, перед ней, с тихими выдохами и лёгкой улыбкой. – Рыжик, – наконец сказала Трусова, и в голосе её появилась та самая мягкая решимость, которую Аня знала наизусть. – Тебе пора вспомнить мою комнату. Она опустилась на корточки – медленно, осторожно, чтобы не напугать котёнка, и поставила его на пол. Рыжик замер на секунду, покрутил головой, принюхиваясь к знакомым запахам прихожей. Потом его взгляд упал в сторону комнаты Александры. И он рванул. Маленький рыжий комок стрелой пронёсся по коридору, мелькнул в дверном проёме и скрылся в комнате. Оттуда донёсся тихий стук – видимо, он запрыгнул на кровать, а потом снова раздалось громкое, довольно мурлыканье. – Он запомнил, – тихо сказала Аня. – Твою комнату. Саша поднялась с корточек и повернулась к Ане. Они смотрели друг на друга. Александра окинула Аню взглядом – медленным и изучающим. – Обнимательная кофта? – спросила она с лёгкой, почти озорной ноткой в голосе. Аня не успела ответить. Саша шагнула вперёд. Без резкости, без напора – просто сделала этот шаг. Её руки поднялись медленно, почти несмело, а потом опустились на Анину талию. Пальцы чуть сжались, пытаясь удержать. Саша потянула Аню к себе, прижимая всем телом так, чтобы между ними не осталось ни холода, ни сомнений. Анна прижалась чуть сильнее, руки легли на плечи. Спокойствие. Такое нужное и такое сладкое. Девушка прикрыла глаза, медленно вдохнув. Сашины руки скользнули чуть выше по спине, обнимая бережно, как самое дорогое. Одна ладонь легла на лопатку, другая – чуть выше пояса, идеально подстраиваясь под изгибы Аниного тела. Объятие длилось всего несколько секунд, но в этих секундах уместилось такое родное тепло. Где-то на грани их соприкосновения Аня ощутила, как ресницы Саши дрогнули у её виска – почти неуловимо, почти случайно. А потом Саша медленно отстранилась. Плавно, с неохотой, как отступают от края пропасти, зная, что всё равно упадут. Её ладони всё ещё лежали на Аниной талии – уже легче, словно прощаясь с теплом. Александра подняла глаза, и Аня увидела в них такую нежную привязанность. В зелёных глазах плясали чертики, от которых внутри всё дрожало и замирало одновременно. – А теперь, – прошептала Саша, и её дыхание коснулось Аниных губ – тёплое и немного сбивчивое. – Закрепление. Она наклонилась ближе. Самый короткий миг – их прикосновение, мягкое и чуть влажное, с тенью давления только в самом начале. Губы Саши были податливыми, чуть отдающими теплом и тем особым вкусом, который не спутаешь ни с чем. Они были с едва уловимой ноткой чего-то личного, принадлежащего только им двоим. Поцелуй был мимолётный, как снежинка на ладони, но он успел отозваться сладкой дрожью, которая разлилась по Аниному телу до самых кончиков пальцев. Когда Саша отстранилась, её улыбка стала шире – счастливая, немного смущённая, совершенно невыносимая в своей искренности. – Доброе утро, Анюта – сказала она, и голос её был таким же тёплым, как этот поцелуй. Аня стояла, не в силах вымолвить ни слова. Её губы горели. Сердце вроде безумно билось, но вроде и вовсе забыло, как это. Прижать к себе Сашу и никогда не отпускать. Аня расплылась в ухмылке. Уже собиралась сделать шаг в сторону коридора. Но Александра её перехватила. Её рука – быстрая, ловкая – сомкнулась на запястье Ани, останавливая. – Сначала, – сказала Трусова, и в голосе её появилась хитринка. – Руки мыть, Анна Станиславовна. Аня открыла рот, чтобы выкинуть шутку, но Саша уже тянула её за руку в ванную. Её пальцы были тёплыми, требовательными, и Аня послушно шла за ней, чувствуя, как внутри разливается что-то дурманящее – от этой простой, почти домашней заботы. Ванная комната встретила их приглушённым светом и светлым кафелем. Саша подвела Аню к раковине, открыла кран – вода полилась ровной, прохладной струёй. И вместо того, чтобы отойти, она встала сзади. Так близко, что Аня чувствовала тепло её тела сквозь тонкую ткань одежды. Сашины руки легли на талию Ани легко, почти невесомо – и замерли. – Мой руки – сказала младшая ей в самое ухо, и её горячее дыхание коснулось кожи, заставляя шею покрыться мурашками. Потом её голова опустилась на Анино плечо. Саша прижалась щекой к мягкой ткани кофты, уткнулась носом в изгиб шеи. Её глаза были полузакрыты, сонные, но довольные. Она смотрела на Анины руки, которые та машинально протянула под струю воды. Анна перевела взгляд в зеркало. Увидела себя, потом Сашку – та прижималась к её плечу и смотрела на её руки с такой нежностью, что захотелось остаться в этом моменте навечно. – Смывай – сказала Саша, и её голос был едва слышен – шёпот, предназначенный только для них двоих. Вода стекала по пальцам, смывая мыльную пену. – Всё, – сказала Аня, выключая кран. – Чисто. Она вытерла руки о мягкое полотенце, которое висело рядом. Аннушка нашла в себе силы играть дерзко и смело. Она быстро развернулась. Саша не успела отстраниться – они оказались лицом к лицу. – А теперь, – прошептала Аня, повторяя Сашины слова. – Закрепление. Она поцеловала её. Так же быстро, как и Саша в прихожей. Её губы накрыли Сашины, мягкие и жадные одновременно. Она чувствовала, как Саша вздрогнула, как её руки притянули её ближе. Поцелуй длился всего пару секунд. А может, и вечность – Аня не знала. Она чувствовала только Сашу: её губы, её дыхание, её сердце, которое билось чётко и сильно, отдавая дрожь Анне. Когда она отстранилась, Александра смотрела совсем смущённо, от резкости происходящего. – Теперь, – сказала Аня, и её голос был дразнящим, но мягким, – можно и в комнату. Александра кивнула. Молча. Пытаясь скрыть улыбку. Она взяла Аню за руку и повела из ванной. По коридору, мимо кухни. Мимо закрытой двери родительской спальни. К своей комнате – туда, где на кровати, свернувшись калачиком, спал рыжий котёнок. Туда, где кровать была не заправлена. Где одеяло сбилось в ком, где подушка лежала на боку, помятая, хранящая форму Сашиной головы. Туда, где было тепло и тихо, где пахло сном и домом. Туда, где Аня хотела остаться навсегда. – Заходи – сказала Саша, пропуская в комнату. Но Аня почти не продвинулась с места, она остановилась посреди комнаты, наблюдая, как Александра присела на свою кровать и ухватила рыжего кота на колени. Аня смотрела на Сашу – на её припухшие после сна глаза, на растрёпанные рыжие волосы. Саша зевнула – по-детски, не прикрывая рот ладонью, и потянулась. Её руки поднялись вверх, майка натянулась, открывая полоску голого живота. – Спать хочу, – прошептала она, опуская руки и проводя ладонями по лицу, будто пытаясь согнать остатки сна. – Ужасно хочу. Ты не представляешь. Она откинулась назад, падая на подушку, и закрыла глаза. Рыжик, возмущённый таким резким движением, спрыгнул с колен и гордо удалился в угол комнаты, где валялась какая-то футболка. Александра лежала на спине, раскинув руки, и в этой позе было что-то до невозможности уязвимое. Майка задралась, открывая живот, пижамные штаны сидели низко, и линия талии казалась хрупкой, почти нереальной. – Садись рядом, – сказала она, не открывая глаз. – Не стой там, как чужая. Чужая. Но ведь и правду чужая. Аня шагнула. Осторожно, боялась нарушить тишину, которая установилась между ними. Кровать скрипнула, когда она опустилась на край – рядом с Сашей, но не касаясь. – Закрой глаза, – вдруг сказала Саша, и Аня вздрогнула. – Я знаю, что ты на меня смотришь. – Мне нельзя? – Сейчас нельзя, я чувствую себя слишком открытой – проговорила Саша. Анна решила отдаться. Подчиниться. Прикрыла веки – и мир стал другим. Тёмным, тёплым, наполненным только звуками: Сашиным дыханием, тиканьем часов где-то в коридоре, далёким шумом за пределами комнаты. Уязвимая тишина, молчаливая и такая громкая одновременно. Слишком реальная, но от этого стало только легче. Аннушка растянулась в лёгкой улыбке от происходящего. – Ты улыбаешься? – спросила Саша. – Нет – соврала Аня. – Врёшь. Повисла вновь тишина. Саша не спала. Аня знала – по дыханию, по тому, как та иногда притихала, будто собираясь провалиться в сон, но каждый раз возвращалась. – Мы вновь сумасшедшие – сказала Александра. Аня усмехнулась – уголком губ, по-своему, и услышала, как Саша сделала глубокий вдох. – Ань – позвала Саша. – М? – Иди сюда, – вдруг сказала Трусова, и в её голосе появилась та самая детская капризность, которая иногда проскальзывала. – Хватит сидеть на краю. Ложись. – Саша, я в джинсах, – попробовала возразить Аня. – И кофта уличная. – И что? – Буду тебе мешать. – Ничего, – Саша потянулась и схватила Аню за руку, притягивая ближе. – Всё равно усну. А ты просто будешь рядом. Воздух в комнате стал тягучим и сладким, словно карамель. Александра притянула ближе такую нужную Анюту. Аня замерла на секунду, чувствуя, как по спине пробегает предательская дрожь от предвкушения. Аня внезапно дёрнулась. Внутри что-то щёлкнуло – защитный механизм, смешанный с кокетством. Аня, которая секунду назад была в руках Саши, сейчас стояла уже напротив девушки. Старшая уже вошла в роль. Она резко, почти демонстративно выпрямилась, встряхнула волосами и сложила руки на груди. – Я в уличной одежде, Саш. Она сказала это так, будто речь шла о чём-то невозможном. В её голосе звучала наигранная строгость, которой она сама не верила, но которая почему-то делала её ещё сильнее. Александра усмехнулась, но глаза её загорелись азартом. Она грациозно, как кошка, поднялась с кровати. В комнате стало тесно от её энергии. Она сделала шаг к Ане, сокращая расстояние до опасного минимума. От Саши пахло ванилью и чем-то терпким. – Слушай меня, – Саша подняла руку и кончиком пальца провела по плечу Ани, по мягкой ткани её кофты на молнии. – Давай без драмы. Она взялась за край кофты, нашла маленький бегунок и медленно, специально с осторожностью потянула его вниз. Звук расстёгивающейся молнии показался оглушительным в тишине комнаты. Саша не спешила, позволяя Ане ощутить каждое мгновение – едва заметное дрожание её собственных пальцев, тепло, исходящее от чужого тела. – Не увиливай – шепнула она, разводя кофту в разные стороны. Ткань послушно скользнула с плеч. Под кофтой – простая футболка. – Саша, правда… – попыталась возразить Аня, но голос прозвучал слишком неуверенно. – Не упирайся, – перебила её Александра, и в этих словах не было жесткости – лишь игривая, дразнящая власть. – Ты же хотела остаться. Оставайся. Но по моим правилам. Саша потянула кофту вниз, освобождая сначала одно плечо, потом второе. Аня машинально подняла руки, позволяя снять её окончательно. Кофта с тихим шелестом повисла на пальцах Саши – та аккуратно подхватила её одной рукой, перехватив за воротник, чтобы не упала на пол. Ни слова не говоря, Трусова развернулась и направилась к шкафу. По пути она слегка откинула кофту на спинку стула, стоявшего рядом со столом. Аня осталась стоять посередине комнаты в футболке и джинсах, чувствуя себя как-то странно. Саша открыла дверцу шкафа, недолго пошуршала вешалками, достала мягкую футболку небесного цвета и лёгкие свободные шорты. Она аккуратно сложила всё вместе и вернулась к кровати. – Вот – Саша положила вещи на край кровати и тут же села, забросив ногу на ногу, сложив руки на коленях. Она смотрела прямо перед собой, в стену, и ждала. На её лице застыло выражение спокойной уверенности, но внутри всё клокотало. Сейчас она возьмёт вещи, уйдёт в ванную. – думала Саша, кусая изнутри щёку. Будет правильно. Так надо. Она же не решится… Но Аня и не собиралась уходить. Саша смотрела на неё снизу вверх, чувствуя себя загнанной в угол. Аня возвышалась над ней, красивая, с горящим взглядом. Она просто стояла, чуть улыбаясь кончиками губ, и молчала. Ждала. – Иди… переоденься, – голос Саши дрогнул, она отвела глаза, уставившись в пол. В груди разливалось странное, тянущее тепло, которое она пыталась подавить. Глупое смущение поднималось откуда-то из слишком личных желаний. – Ну, чего ты? – Саш, – голос Ани стал бархатным и низким. – Доделывай уже тогда до конца. Александра подняла голову. Её щёки вспыхнули. Аня не двигалась, только смотрела сверху вниз, словно гипнотизируя. Тишина звенела. Саша открыла рот, чтобы сказать какую-то колкость, но язык не слушался. Она видела каждую деталь Ани, каждый завиток волос, упавший на лицо. И понимала, что проигрывает в этой немой битве. Ну, значит, играю. – пробежало в голове у Александры. Она резко встала. Между ними не осталось места. Они дышали друг другом. – Играешь со мной? – выдохнула она одними губами. Её руки, ещё секунду назад безвольно лежавшие на коленях, поднялись. Пальцы дрожали, но Саша не позволила себе сбавить темп. Она медленно поддела край футболки на Ане. Кончики пальцев скользнули под ткань, едва касаясь горячей кожи живота. Аня слишком громко вздохнула. – Ну, давай, раздевай меня – прошептала она. – Ты делаешь только хуже – шептала Саша, пытаясь скрыть дрожь. Дрожь не только пальцев, но и голоса. Саша потянула футболку вверх. Медленно, умышлено неторопливо, позволяя себе каждое движение. Сначала открылся живот – гладкий, чувствительный. Потом рёбра, потом край кружевного бюстгальтера. Анна подняла руки, помогая, и ткань с тихим шорохом полетела в сторону. Саша моргнула пару раз. Пытаясь вернуть контроль. Рассматривать то, что открылось – ключицы, изгиб шеи, тень между грудью, – было одновременно мучительно и так сладко. Она чувствовала, как краснеют щёки, как начинает гореть шея, и болезненно даётся каждый вдох. Ей хотелось закрыть глаза, но она просто не могла отвести взгляд. – Саш, – выдохнула Аня. – Я не кусаюсь. Саша взглянула в глаза напротив. Руки машинально легли на талию, чуть сжав. Ощущая теплоту чужого тела. Дыхание смешалось. Саша просто смотрела, не в силах отвести взгляд от лица Ани, от её припухших губ и расширенных зрачков. – Ну? – выдохнула Аня. И больше не было сил ждать. Аня сама подалась вперёд, опустив руки на плечи девушки. Поцелуй вышел глубоким, нестерпимо долгим: она пила её дыхание, чувствуя, как мир схлопывается до размеров этой комнаты и этих губ. Александра ответила сразу же, без раздумий, притягивая Аню за талию ещё ближе, почти сливаясь с ней. Не разрывая поцелуя, Аня нащупала руки Саши. Своей ладонью она накрыла Сашину, медленно потянула её вниз, по животу. Саша напряглась, инстинктивно пытаясь остановить это движение, но пальцы Ани накрыли её пальцы, удерживая. – Спокойнее, – выдохнула Аня прямо в губы. – Просто помоги. И она опустила их соединённые руки ниже – к поясу своих джинсов. Аня аккуратно положила ладонь Саши прямо на застёжку, а сверху накрыла своей. Они вдвоём держались за эту маленькую металлическую пуговицу. Александра, почти, как за спасение. А Аня, как за якорь реальности. Реальности, в который она была с Сашей.. Сердце Саши колотилось так сильно, что становилось страшно. Смущение поднималось липкой волной, смешиваясь с откровенным, почти пугающим возбуждением, которое она боялась признать даже себе. Ей казалось, что ещё секунда – и она отпрянет, сбежит, закроется в ванной, лишь бы не чувствовать всего этого так остро. Но Аня не дала ей испугаться. Она снова поцеловала Сашу – на этот раз мягко, почти невесомо, словно успокаивая. Провела губами по уголку её губ, по щеке. И произнесла, почти неслышно: – Не всё так страшно. Саша выдохнула – дрожаще, судорожно – и в последний раз поцеловала Аню, глуша этим поцелуем остатки страха. А потом их пальцы нажали на пуговицу джинсов. Щелчок пуговицы прозвучал как выстрел. Саша замерла, не дыша. В голове шумело, мысли рассыпались, не успевая сложиться во что-то внятное. Всё. Сейчас? Надо остановиться. Надо ли..? Но Аня не позволила ей отстраниться. Звук расстёгивающейся «змейки» показался младшей неприлично громким. Она чувствовала, как под её ладонью натягивается ткань, как ослабевает пояс. – Аня… – выдохнула Саша, и это прозвучало почти как мольба. – Спокойно, – повторила вновь Аня. – Я же сказала: просто помоги. Но вместо того чтобы позволить Саше продолжать, Аня вдруг сама взяла её за запястья. Не грубо, но с неожиданной твёрдостью. Она сжала пальцы Саши, заставляя разжать хватку на джинсах, и отступила на полшага. – Сядь – тихо сказала Аня. Саша не успела ничего сообразить – Анна мягко, но настойчиво надавила ей на плечи, подталкивая назад. Саша выдохнула и опустилась на край кровати. Прямо напротив Ани. Почему так поступила? Аня быстро искала ответ на свой вопрос. Зачем? Почему? Так поступила? Анна помнила то, как ещё пару мгновений назад, держа ладони на Сашиных плечах, и в этой короткой паузе — между тем, как Саша села, и тем, что должно было случиться дальше, — в ней что-то щёлкнуло. Слишком отчаянно. Аня видела перед собой Сашу: раскрасневшуюся, сбивчиво дышащую, с расширенными зрачками, в которых плескался не только азарт, но и настоящий, неподдельный испуг. Тот самый, Саша пыталась спрятать за бравадой, за резкими движениями, за этой своей «игрой». И Анна вдруг осознала: если сейчас позволить всему идти своим чередом, если дать Александре, дальше действовать – грубовато, напористо, пытаясь казаться смелее, чем она есть, то младшая просто сломается. Не физически. Внутренне. Она перепугается собственной смелости. Отпрянет. Замкнётся. И этот момент – такой хрупкий, такой невозвратимый – будет потерян навсегда. Аня помнила, как чувствовала под пальцами лёгкую дрожь Сашиных плеч. Помнила, как Трусова сжимается, будто боясь упасть. Слышала её сбивчивое дыхание – слишком частое, слишком поверхностное для человека, который пытается сделать вид, что всё под контролем. Она боится. Не меня. Не того, что сейчас произойдёт. А себя. Своих желаний. Их силы. Потому что Саша никогда не позволяла себе хотеть кого-то так сильно. Никогда не теряла так контроль. А сейчас – теряет. И это её пугает до чёртиков. Поэтому она и сказала это короткое «Сядь». Не потому, что хотела быть "выше" А потому, что Саше нужно было остановиться. Перевести дыхание. Понять, что её не торопят, не требуют, не ждут от неё невозможного. Аня смотрела на неё сверху вниз и чувствовала, как внутри разливается странная, тягучая нежность – пополам с желанием защитить. Глупая. Такая глупая и смелая одновременно. Она видела, как быстро вздымается грудь Саши под тонкой майкой. Как её пальцы вцепились в край кровати. Как она смотрит куда-то в сторону, в пол, избегая прямого взгляда, потому что боится, что в глазах прочитают слишком много. – Уже можно начать дышать – сказала Аня, пытаясь хоть как-то привести Сашу в более спокойную обстановку. И эти слова были не просто шуткой. Они были разрешением. Можно не торопиться. Можно просто быть. – Смотри на меня – это нормально. – тихо сказала Анна, и это прозвучало, как спасение. Саша подняла глаза. – Не всё так страшно – повторила Аня. Она произнесла эти слова вновь – не потому, что они были нужны ей. А потому, что Саше нужно было услышать их ещё раз. Услышать спокойным, ровным голосом, без намёка на панику или сомнение. И Аня вдруг поняла, зачем она посадила Сашу именно так – напротив себя, лицом к лицу, на расстоянии вытянутой руки. Не чтобы контролировать. А чтобы та видела. Видела, что Аня никуда не торопится. Что она не ждёт от неё идеальной смелости. Что ей можно заплакать, если захочется. Что её страх – не слабость. Потому что когда Аня стояла над ней Саша чувствовала себя в безопасности. Как ни странно, именно эта поза, давала Александре то самое ощущение опоры, которое она теряла, когда пыталась действовать сама. Она не хочет быть ведущей. Не сейчас. Она хочет, чтобы её вели – бережно, не спрашивая, готова ли она. И Аня готова была вести. Но не так, как себе представляла минуту назад. Она отвела взгляд от лица Саши вниз – туда, где на её собственных бёдрах всё ещё висели расстёгнутые джинсы. Не спеша, почти лениво, Аня запустила большие пальцы под пояс с обеих сторон. Саша смотрела как заворожённая. Пальцы Ани скользнули по бокам, сталкивая ткань ниже, открывая узкую полоску живота. Джинсы поползли вниз сами – Аня лишь слегка покачала бёдрами, помогая им спуститься. С глухим шорохом они упали на пол, собираясь вокруг её щиколоток. Аня шагнула из них, не глядя отпихнув ногой в сторону. И осталась перед Сашей – лишь в белье, босая, с лёгкой дрожью в коленях, которую невозможно было скрыть. Саша не могла оторвать взгляда. Она смотрела на изгиб талии, на тени под выступающими ключицами, на то, как неровно дышит Аня. Сердце Саши колотилось слишком тяжело, почти больно. Аня выдержала паузу. Опустила руки вдоль тела, позволяя себя разглядывать. И потом, чуть склонив голову к плечу, спросила: – Не всё так страшно? – и вновь эти слова. Голос звучал ровно, но в нём сквозило что-то уязвимое – вопрос, на который Аня на самом деле очень ждала ответа. Саша не сумела ничего сказать. Аня отвела взгляд, потянулась в сторону и взяла с кровати футболку – ту самую Сашину футболку, которую та приготовила. Не спеша, будто давая себе и Саше время перевести дух, Аня надела её через голову. Ткань мягко обтянула плечи, спустилась вдоль тела. Потом Анна подхватила шорты и так же медленно, с той же мучительной паузой натянула их. Анна нашла зелёные глаза. – Не смотри так, – тихо сказала Аня. – А то я подумаю, что ты испугалась. – Я и испугалась, – честно призналась Саша, проводя рукой по своему лицу, предательски ощущая жар. Аня тяжело выдохнула. Она стояла в Сашиной футболке и шортах, босая, с распущенными волосами, и смотрела на девушку, которая сидела на краю кровати и пыталась спрятать от неё своё смущение. – Испугалась? – переспросила Аня, и в её голосе мелькнуло что-то похожее на растерянность. – Меня? – Не тебя, – Саша убрала руку от лица, но так и не подняла глаз. Она смотрела куда-то в пол, на ворох разбросанной одежды, на свои собственные пальцы, которые вдруг стали холодными. – Всего этого. Себя в этом всём. Я... Она замолчала, сглотнула – тяжело, будто глотала не слюну, а кусок льда. Аня сделала шаг к ней. Потом ещё один. Опустилась на корточки прямо перед Сашей, заглядывая ей в лицо снизу вверх. – Саш, – позвала она тихо. – Что такое? – Я не умею так, – выдохнула Саша, и в этом выдохе было столько отчаяния, сколько она копила внутри себя, наверное, всю жизнь. – Я не умею быть... такой. Смелой. Ты подходишь ко мне, а я... каждый раз чувствую, что делаю что-то не так. – Почему? – Аня склонила голову, и её волосы упали на плечо. – Будто я слишком осторожная. Слишком боюсь тебя коснуться, боюсь сломать что-то. И это бесит меня. Потому что я никогда... – голос Александры дрогнул, и она наконец подняла глаза. – Я никогда так не нуждалась в человеке. Меня никогда так не тянуло. Понимаешь? Никогда. И это пугает. Вся эта близость... пугает. Потому что я боюсь сделать что-то не так. Боюсь, что ты перестанешь смотреть на меня так, как смотришь сейчас. Аня молчала. Она смотрела в эти зелёные глаза, в которых плескалась такая большая, такая непривычная для Саши Трусовой уязвимость, и чувствовала, как у неё самой сжимается горло. – Боюсь, что ошибусь, – прошептала Саша уже совсем тихо, почти не размыкая губ. – Боюсь, что всё пройдёт. И я останусь одна с этими... с этими чувствами, с которыми не знаю, что делать. Повисла тишина. Долгая, тягучая, наполненная только их дыханием и далёким мурлыканьем Рыжика, который спал где-то в углу на скомканной футболке. Аня медленно поднялась с корточек. Она не торопилась с ответом – только протянула руку и осторожно убрала рыжую прядь с Сашиного лица, заправив её за ухо. Пальцы её задержались на щеке, тёплые, чуть шершавые. – Саш, – сказала Анна, и голос её был таким мягким, каким Саша слышала его только здесь, только с ней, только в эти минуты. – Ты и так очень осторожная. Саша подняла на неё глаза – непонимающе, всё ещё замершая в своём страхе. – Ты боишься сделать мне больно, – продолжила Щербакова, не убирая руки. – Ты смотришь на меня, прежде чем дотронуться. Ты спрашиваешь глазами, даже когда молчишь. И это... это самое нежное, что я когда-либо чувствовала. Она сделала паузу, провела большим пальцем по Сашиной скуле – медленно, почти невесомо. – Но ты можешь быть смелее, – сказала Аня, и в уголках её губ появилась та самая, знакомая только Саше улыбка – тёплая, чуть шаловливая, беззащитная в своей искренности. – Я разрешаю. Саша замерла. Сердце её пропустило удар – а потом резко забилось, в висках, в кончиках пальцев, которые вдруг перестали быть холодными. – Разрешаешь? – переспросила она хрипло. – Разрешаю, – повторила Аня. – Быть смелее. Ошибаться. Делать что-то не так. Всё, что угодно. Потому что я никогда не перестану смотреть на тебя. Даже если ты ненароком сделаешь что-то резкое. – Резкое? – выдохнула Саша почти невольно. – Да, – Аня усмехнулась, тепло, по-домашнему. – Резкое. Например... Она сделала паузу, наклонила голову к плечу, и в её глазах заплясали знакомые чертики – те самые, от которых у Саши всегда перехватывало дыхание. – Например, резко скажешь что-нибудь такое... чего я не ожидаю. Ты умеешь, я знаю. Ты просто молчишь, потому что боишься. А я разрешаю. Даже если это будет пошло. Даже если это будет слишком. – Аня подняла руку и кончиком пальца провела по Сашиной ключице – так легко, будто рисовала невидимую линию. Анна замолчала. С вызовом глядя на младшую. – И я всё ещё жду, когда ты скажешь, что я лучшее, что когда-либо было в твоей жизни. Саша тут же ухмыльнулась. – А тебе всё смешно, Трусова? – Аня прищурилась, и в её голосе зазвучала та самая опасная нотка. Саша усмехнулась – уголком губ, с вызовом, но внутри всё дрожало. – Немного, – ответила она, откидываясь назад на локти. – Ты так серьёзно просишь, это забавно. – Забавно? – Аня выгнула бровь. И прежде чем Саша успела сообразить, Аня сделала шаг вперёд, резко, без предупреждения, – опустилась прямо на Сашины колени. Кровать жалобно скрипнула под двойным весом. Саша охнула от неожиданности, её локти соскользнули, и она плюхнулась на спину, не успев сгруппироваться. Аня сидела на ней верхом – удобно, с победной улыбкой, положив ладони на плечи Александры, прижимая её к постели. – А теперь, – сказала Аня, наклоняясь так, что их разделяли считанные сантиметры. – Давай без своих «немного» и «забавно». Говори как есть. Саша моргнула. Сердце ухнуло куда-то вниз – от неожиданности, от тяжести Аниного тела на своих бёдрах, от тепла, которое просачивалось сквозь тонкую ткань. – Ты... – начала Саша, но голос сел. Она кашлянула, пытаясь вернуть контроль. – Ты сейчас сидишь на мне, Анна Станиславовна. Это наглость. – Это не наглость, – Аня покачала головой, и её волосы упали на лицо, щекоча Сашины щёки. – Это требовательность. Я жду признания. Давай. – Какого признания? – притворно нахмурилась Саша, хотя уже вся горела. Аня закатила глаза – картинно, театрально. – Саша, – её голос стал низким, почти мурлыкающим. – Ты знаешь какого. Что я – лучшее, что с тобой случалось… ну, скажи. Я хочу услышать. – Это шантаж, – Саша попыталась сбросить её с себя – чисто символически, без усилий. Аня даже не шелохнулась. Только прижалась бёдрами плотнее, и Саша тут же перестала дышать. – Шантаж – это когда угрожают, – назидательно сказала Аня, проводя пальцем по Сашиной ключице. – А я просто... сижу на тебе. И жду. Ты сама виновата, не надо было усмехаться. – Ты не можешь просто так взять и сесть на человека и требовать признаний – выдавила Саша, чувствуя, как лицо заливается краской. – Могу. И делаю, – Аня склонила голову к плечу, и в её глазах заплясали чертики. – Ну? Я слушаю. Саша отвернулась к стене, кусая губу, чтобы не улыбнуться. – Нет, – сказала она твёрдо, но в голосе дрожала предательская усмешка. – Нет? – переспросила Аня. Она наклонилась ниже, упираясь локтями по обе стороны от Сашиной головы. Их лица оказались в опасной близости – Саша чувствовала дыхание Ани на своих губах, сладкое, тёплое, с ноткой кофе. – Нет, – повторила Саша, но уже тише, и глаза сами собой закрылись. – Саша-а-а, – протянула Аня, чуть качнув бёдрами, и Саша вцепилась в простыню, чтобы не заскулить. – Ты очень плохо отнекиваешься. – Я хорошо отнекиваюсь – прошептала девушка, не открывая глаз. – Ты красная. Вся. Даже уши. И шея. И вот здесь, – Аня провела кончиком пальца по ключице, спускаясь к вырезу майки, – тоже красная. – Это от жары, – соврала Саша. – От жары? – Аня усмехнулась. – У тебя батареи еле греют. – А у меня внутри жарко. – Саша наконец открыла глаза, насмешливо глядя на Аню. – Ты слишком горячая, чтобы сидеть на коленях. Аня на секунду растерялась – и тут же рассмеялась, звонко, по-детски, откидывая голову назад. – О, увиливаешь – сказала она, успокаиваясь. – Не засчитано, Сашка. Признание я всё равно жду. Она снова стала серьезной, нависая над Сашей, и теперь в её взгляде была не только игра, но и что-то более глубокое – требовательное, почти отчаянное. – Скажи, – попросила она уже тише. – Просто скажи. Я хочу это услышать. Не из-за того, что я сижу на тебе. А потому что... потому что мне нужно. Александра затаила дыхание. Она смотрела в эти чёрные глаза, в которых плескалась такая уязвимость, что у неё самой защемило в груди. – Ты... – начала Саша и сглотнула. – Ты прекрасно знаешь, что ты для меня значишь. – Знаю, – кивнула Анна, не отводя взгляда. – Но хочу услышать. Повисла тишина. Где-то в углу комнаты Рыжик перевернулся на другой бок и замурлыкал во сне. Саша глубоко вздохнула, чувствуя, как Анины ладони лежат на её плечах, тёплые и уверенные. – Ты лучшее, – сказала она наконец, глядя прямо в глаза. – Что было. Что есть. Что, наверное, будет. Ты... невероятна – голос дрогнул, и Саша замолчала, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Аня замерла. Улыбка сползла с её лица – не потому, что ей не понравилось, а потому что это было слишком честно, слишком голо, слишком много для игры на коленях. – Саш... – прошептала она. – Ты просила, – выдохнула Саша, и в её глазах блеснуло что-то влажное. – Не жалуйся теперь. Аня смотрела на неё секунду – долгую, полную – а потом медленно, осторожно, будто боясь спугнуть, наклонилась и поцеловала. Нежно. Без напора. В этом поцелуе не было требования – только благодарность. – Дура ты, – сказала Аня, отстраняясь. – Дура, Сашка. Почему ты такая... такая... – Какая? – прошептала Саша. – Нужная, – выдохнула Аня, утыкаясь носом в Сашину шею. – Просто нужная. Всё. Она сползла с Сашиных колен, плюхнулась рядом на кровать и закрыла лицо руками. – Ты тоже невероятна – донеслось из-под ладоней. Саша повернулась на бок, глядя на Аню, которая лежала с закрытым лицом, смущённая до кончиков пальцев. – Ты очень красивая, когда смущаешься – сказала Саша. Анна убрала одну ладонь и стрельнула в неё глазом. – Молчи. – Сама начала. – Я начала, и я заканчиваю. Тут Саша вдруг приподнялась на локте, и её голос стал серьёзным, без тени прежней усмешки. – Анна Станиславовна, – сказала она. – Ты сама говорила, что привыкла не думать о чувствах. А я и так утром заставила тебя говорить. Аня притихла, не убирая ладони от лица. – Я заставляю тебя чувствовать, – продолжила Саша тише, почти шёпотом. – И я не хочу, чтобы ты ненавидела меня за это. На секунду повисла такая тишина, что стало слышно, как за окном проехала машина. Аня медленно убрала руки от лица. Она посмотрела куда-то в сторону, на стену, и молчала так долго, что Саша уже испугалась, что сказала лишнее. – Ладно, – выдохнула Аня наконец. Голос звучал глухо, но ровно. Она перевела взгляд на Сашу. – Ты права. Саша хотела было облегчённо выдохнуть, но Аня вдруг прищурилась, и в её глазах снова зажглось что-то знакомое, опасное. – Но это не значит, что я не добьюсь от тебя этого, – добавила она твёрдо. – Всех признаний. До последнего. – Аня... – Просто позже, – перебила Аня, и её голос вдруг дрогнул, потерял напор. – Когда я тоже буду готова. Саша не двигалась, боясь спугнуть этот хрупкий момент. – Пока живи, – закончила Аня с кривой, почти извиняющейся улыбкой. А потом они рассмеялись – одновременно, громко, взахлёб, как дети, которые только что подрались и помирились. Рыжик поднял голову, возмущённо фыркнул и перебрался на кресло, подальше от этих сумасшедших. – Иди сюда, – сказала младшая, протягивая руку. Аня придвинулась, укладываясь головой на Сашино плечо, и закрыла глаза. – Я всё равно получу от тебя все признания, – пробормотала она. – Все. Даже если мне придётся сидеть на тебе каждое утро. – Угроза? – усмехнулась Саша, обнимая её. – Скорее обещание – поправила Аня, утыкаясь носом в Сашину майку. В комнате стало тихо. Только их дыхание, далёкий шум за окном и мягкое мурлыканье Рыжика, который уже почти простил своих хозяек за то, что они так бесцеремонно нарушили его утренний сон. – Аня, – через минуту позвала Саша. – М? – Кажется, я схожу с ума. – Я тоже.