Седьмая симфония дождя

***

Он ненавидел дождь. Капли, барабанящие по карнизу, выбивали его из колеи, мешали сосредоточиться на нотах. Алексей считал себя неудачником. В свои двадцать семь он не написал ни одной стоящей симфонии, работал тапером в полупустом баре и жил в крошечной квартире на окраине, где вечно пахло сыростью. В тот вечер дождь был особенно мерзким — холодным, колючим, октябрьским. Возвращаясь домой, Алексей свернул в арку, чтобы переждать особо яростный порыв ветра, и чуть не споткнулся о нее. Она сидела прямо на асфальте, прислонившись спиной к стене, и смотрела в одну точку. Мокрая, продрогшая, в легком платье не по погоде. — Эй, — он наклонился, тронул за плечо. — Ты как? Жива? Девушка медленно подняла голову. У нее были огромные серые глаза, казавшиеся черными в темноте арки. — Я потеряла ключи, — сказала она просто, будто это все объясняло. — Ключи? — Алексей оглянулся, ожидая увидеть пьяную компанию или подруг, которые сейчас выбегут из подъезда. Но вокруг не было ни души. — А где ты живешь? — Нигде. — Как это — нигде? — Я ищу одного человека, — она говорила тихо, но слова врезались в память, как ноты в партитуру. — Композитора. Он должен написать музыку, которая остановит дождь. Если он не успеет, мир утонет. Алексей хмыкнул. Сумасшедшая. Красивая, но точно сумасшедшая. Он хотел развернуться и уйти, но ноги не слушались. Дождь за его спиной вдруг стал тише, превратился в едва слышный шепот. — Пойдем, — сказал он вместо этого. — У меня чай есть. И полотенце. Ее звали Аля. Она поселилась у него на диване, и это было начало конца его спокойной жизни. Она не ела мясо, боялась грома и могла часами сидеть у окна, глядя на капли. Аля не пользовалась телефоном, не смотрела телевизор и не имела документов. Но когда Алексей садился за пианино, она замирала. — Это не то, — шептала она, если он играл грустные мелодии. — Ты должен играть сильнее. Громче. Дождь не боится печали, он боится силы. Алексей думал, что сходит с ума. Он пытался выгнать ее, собрать ее вещи (которых не было) и отвести в полицию. Но каждый раз, когда он подходил к двери, начинался ливень. Такой силы, что мир за окном исчезал в белой стене воды. Месяц спустя он писал музыку как одержимый. Впервые в жизни он не думал о деньгах, о критиках, о славе. Он думал только о ней. О том, как Аля закрывает глаза, когда он берет первую ноту. О том, что дождь действительно стал стихать, когда он закончил третью часть. — Ты — тот самый, — сказала она однажды ночью, разбудив его. В комнате было темно, только свет фонарей пробивался сквозь мокрое стекло. — Я искала тебя сто лет. — Аля, перестань. Ты просто запуталась. — Я не человек, Леша, — она взяла его руку и приложила к своей груди. Сердце не билось. — Я — его вдохновение. Я прихожу к тем, кто может спасти мир. Но если ты напишешь финал, я исчезну. Он отдернул руку, вскочил, зажег свет. Она стояла в центре комнаты, и он впервые заметил, как сквозь ее кожу проступают блики от люстры. — Зачем ты говоришь мне это? — закричал он. — Если ты исчезнешь — зачем? — Потому что ты должен выбрать, — в ее глазах блестели слезы, но они не катились по щекам, они испарялись, не успев родиться. — Остановить дождь и спасти всех, но потерять меня. Или оставить все как есть, и мир утонет, но я останусь с тобой навсегда. Алексей метался по комнате. Он думал о людях, о городе, о детях, которых видел из окна. А потом смотрел на нее — единственное чудо в его унылой жизни. — Я не хочу, чтобы ты исчезала, — прошептал он. — Тогда не дописывай, — просто ответила она. Три дня он не подходил к инструменту. Дождь усилился. Город задыхался. По телевизору говорили о климатической катастрофе. Аля сидела в углу и молчала. На четвертую ночь Алексей встал, подошел к пианино и открыл крышку. — Прости, — сказал он, не оборачиваясь. И заиграл. Он вложил в финал всю свою боль, всю свою любовь и всю свою потерю. Музыка была прекрасной и чудовищной одновременно. Стены квартиры дрожали. За окном сверкнула молния, но грома не последовало. Когда отзвучал последний аккорд, Алексей закрыл глаза. В комнате было тихо. Дождь кончился. Он обернулся. Аля стояла у окна, целая и невредимая. Солнце, первое за много недель, пробилось сквозь тучи и упало на ее лицо. Она улыбалась. — Я думал... — выдохнул он. — Ты дописал, — кивнула она. — Ты спас мир. Но я не могу исчезнуть просто так. Я же теперь — твоя. Часть тебя. Алексей подошел и коснулся ее щеки. Она была теплой. А за его спиной, на подоконнике, в лужице солнечного света, лежал маленький ключ. От его квартиры. Который она якобы потеряла в день их встречи. Он больше никогда не писал симфоний. Он писал только для нее. И дождь шел лишь тогда, когда она просила его об этом, ложась головой ему на колени и тихо напевая ту самую, седьмую.