Хайп на гладкой коже

Осенний Петербург встречал прохожих привычным набором — свинцовым небом, мокрым асфальтом, в котором отражались огни витрин, и ветром, задувающим под любую, даже самую плотную верхнюю одежду. На Невском, несмотря на хмурую погоду, было людно. Туристы щелкали фотоаппаратами, местные спешили по делам, а в воздухе пахло жареными каштанами и сыростью от близкой Невы. Илья шел, чуть пританцовывая на ходу, — энергия в нем плескалась через край даже в такой серый день. Светлые волосы выбивались из-под капюшона худи, щеки порозовели от влажного воздуха, а глаза цеплялись за каждую мелочь: то за смешную вывеску, то за пробегающую мимо собаку, то за отражение свое и Петра в витрине. Петр, как всегда, вышагивал рядом с каменным спокойствием статуи с Летнего сада. Темные волосы аккуратно убраны под шапку, длинное пальто сидит идеально, взгляд устремлен куда-то вдаль, но на самом деле краем глаза он следит за Ильей, который то и дело норовит вильнуть в сторону. — Петь, — Илья дернул его за рукав, кивая в сторону арки, ведущей на Малую Конюшенную. — Давай туда свернем? Там сейчас фонари включили, красиво. — Мы идем в «Пышечную», — ровно ответил Петр, не сбавляя шага. — Это в другую сторону. — Ну Петь, — Илья картинно вздохнул, но послушно пошел прямо, хотя в его походке читалось легкое сопротивление. — Ты как штурман. Никакой романтики. — Романтика — это когда не мерзнут уши, — Петр поправил съехавший от ветра капюшон Ильи и затянул шнурки так, что тот стал похож на укутанного ребенка. — А у тебя уши красные. — Потому что ты меня душишь! — Илья попытался ослабить удавку, но Петр уже отвернулся, скрывая довольную улыбку. Так они и шли — один живой, вертлявый, то и дело задевающий прохожих локтями, второй — высокий, прямой, служащий ему живым навигатором и якорем одновременно. Мимо Зингера, через Думскую, к каналу Грибоедова. Илья привычно скользнул взглядом по Спасу-на-Крови, который даже в ноябре притягивал взгляд своей пряничной красотой. — Смотри, купола как леденцы, — ткнул он пальцем, — сейчас бы один. — У тебя скоро соревнования, — Петр даже не повернул головы, — ты на диете. — А пышки прям вписываются в диету? — фыркнул Илья, но спорить не стал. Он вообще редко спорил по-настоящему — просто ворчал для вида, потому что знал: Петр прав. Как всегда. Они свернули в подворотню, где воздух пах кофе из маленькой кофейни и мокрыми листьями, прилипшими к брусчатке. Илья вдруг резко остановился и дернул Петра за руку, заставляя того развернуться. — Постой так, — скомандовал он, отходя на шаг назад. — Дай сфоткаю. Ты в этом пальто и с этим фоном, как с пинтереста. Петр замер, даже не меняя выражения лица. Только чуть приподнял бровь, мол, долго мне тут стоять? Илья пару раз щелкнул на телефон, довольно хмыкнул и убрал гаджет в карман. — Буду продавать. Дорого. — Не дороже моего спокойствия, — парировал Петр, подходя ближе и привычным движением поправляя Илье воротник куртки. — Пошли. Пышки стынут. — Они не могут стыть, они горячие, — закатил глаза Илья. — Тогда очередь растет. Это был их обычный разговор. Ничего лишнего, ничего вычурного. За три года отношений они научились говорить короткими фразами, понимая друг друга с полувзгляда, полувздоха. Илья огрызался для порядка, Петр подкалывал для поддержания тонуса. Идиллия, одним словом. Из лабиринта дворов они вышли обратно на Невский, к тому месту, где вечно толпятся люди у входа в метро. И тут прямо перед ними, как черт из табакерки, выросла девушка с микрофоном. За ней маячил парень с камерой на штативе, явно нацеленной на прохожих. — Здравствуйте! — девушка улыбнулась так широко, будто выиграла в лотерею. — Молодые люди, вы не против ответить на пару вопросов для нашего тиктока? Совсем коротко, самое смешное пойдет в рилс, обещаем! Илья моргнул, выпадая из режима «пышечного похода». Петр даже глазом не моргнул. Девушка смотрела на них с неподдельным интересом, но без тени узнавания. Для нее это были просто два парня — один блондин, симпатичный, немного лохматый, второй — брюнет, высокий, серьезный, похож то ли на модель, то ли на студента консерватории. Фигуристы? Сборная? Пф, да откуда ж она знала. Она вообще в спорте не разбиралась, ее тикток был про отношения и смешные ситуации на улицах. — Здравствуйте, — кивнул Илья, на автомате пытаясь принять более фотогеничный вид, поправил волосы. — Здравствуйте, — отозвался Петр, и его голос прозвучал так, будто он зачитывает приговор. — Подскажите, вы пара? — девушка сунула микрофон поближе, предвкушая либо сюсюканье, либо драму. Оператор навел резкость. Илья дернулся было сказать «да», но Петр, даже не повернув головы, вдруг выдал: — Здравствуйте, — повторил он, и в голосе появилась едва уловимая траурная нотка, которую мог бы заметить только тот, кто знает его много лет. — Нет, мы не пара. Расстались. У Ильи отвисла челюсть. Девушка расцвела, предвкушая интересный контент. Оператор чуть приблизил камеру, ловя реакцию. — Ой, как неожиданно, — девушка говорила с искренним сочувствием, хотя глаза горели охотничьим азартом. — А причина? Если не секрет? Петр, не меняя каменного выражения лица, чуть заметно кивнул головой в сторону остолбеневшего Ильи. — Он, знаете, — его голос оставался ровным, будто он обсуждал погоду, — изменился больно. Колючий стал. — Характер, да? — девушка понимающе вздохнула, видимо, представляя, как блондин устраивает скандалы на пустом месте. — Если бы, — Петр позволил себе едва заметный, полный трагизма вздох. — Ноги. Пауза. Девушка моргала. Она переводила взгляд с джинсов Ильи (под которыми, в теории, были ноги) на его лицо и обратно. Как ноги могут быть колючими? У нее в голове не складывалось. Илья, который первые секунды просто находился в шоке от происходящего, наконец обрел дар речи. Краска залила его лицо до самых корней светлых волос. Он даже покраснел как-то нервно, пятнами, сжимая кулаки. — Вообще офигел? — рявкнул он, теряя остатки самообладания. Его ладонь со всей дури впечаталась в плечо Петра, отчего тот даже не покачнулся, а просто сделал шаг назад для проформы. — Ты совсем больной, Гуменник? Не дожидаясь ответа, Илья развернулся и быстрым шагом рванул прочь, в сторону набережной. Его куртка развевалась на ветру, светлая макушка мелькала в толпе. — Побрейся! — крикнул Петр ему вслед. Крикнул абсолютно серьезно, будто давал ценный жизненный совет. Девушка проводила взглядом удаляющегося блондина, потом посмотрела на невозмутимого брюнета, который даже не дернулся догонять, потом в камеру и, наконец, театрально пожала плечами прямо в объектив. Оператор засмеялся. — Ну и парочка... бывшая, — хмыкнула она и пошла искать следующую жертву.

***

Машина Петра была припаркована в переулке у Канала Грибоедова. Когда он подошел, Илья уже сидел на пассажирском сиденье, нахохлившись, как воробей под дождем. Руки скрещены на груди, взгляд в окно, нижняя губа чуть надута — классический Илья в режиме «я обиделся, но не подаю вида, хотя весь кричу об этом». Петр сел за руль, завел двигатель. Дворники смахнули мелкую морось с лобового стекла. Он плавно вырулил со стоянки, вливаясь в поток машин на набережной. За окном проплывал любимый пейзаж — чугунные решетки, гранит, мокрая брусчатка, шпиль Петропавловки вдалеке. Тишина в салоне была густой, как смог над городом. Петр молчал. Он умел ждать. Илья обычно дольше трех минут не выдерживал. Так и вышло. Ровно через две минуты двадцать секунд (Петр считал про себя) Илья резко развернулся к нему. — Ну и что это было? — голос звенел от возмущения. — Ты вообще понимаешь, как это выглядело со стороны? — Понимаю, — спокойно ответил Петр, перестраиваясь в правый ряд. — Как интервью двух рандомных людей, которые никогда в жизни не занимались фигурным катанием. — Я не про это! — Илья всплеснул руками. — Я про то, что ты меня выставил... я не знаю... каким-то чудовищем с волосатыми ногами! — У тебя не волосатые ноги, — поправил Петр. — У тебя слегка отросшие. Есть разница. — О, спасибо, утешил! — фыркнул Илья и снова отвернулся к окну. — Просто молчи. Петр молчал. Они проехали Троицкий мост, мимо стрелки Васильевского острова, свернули к Кронверкскому. Илья смотрел на серую Неву, на чаек, сидящих на парапете, и чувствовал, как злость потихоньку сменяется чем-то другим. Обидой? Нет, с Петром невозможно долго обижаться. Скорее, неловкостью. И легким, почти незаметным желанием, чтобы тот его обнял. — Я же знаю, что ты специально, — наконец буркнул он, не поворачивая головы, — чтобы побесить меня. — Чтобы разрядить обстановку, — поправил Петр. — Ты перед выходом сам не свой был. Нервничал. Дергался. Я дал тебе повод выплеснуть эмоции. Илья нахмурился, прокручивая в голове утро. Он и правда был на взводе — завтра показательные, новая программа еще сырая, тренер вчера наорал за плохо выученную дорожку. Он крутился перед зеркалом, дергал молнии на кофте, пинал пуфик. Петр молча пил кофе и читал новости, но краем глаза, конечно, следил. — И что, обязательно было делать это на камеру? — уже спокойнее спросил Илья. — Так смешнее, — пожал плечами Петр. — Она же нас не узнала. Для нее мы просто два придурка. А фанаты, если увидят, поржут. У них и так жизнь тяжелая, пусть хоть посмеются над нашими разборками. Илья фыркнул, но в этот раз почти согласно. — А про ноги? — тихо спросил он. — Это ты серьезно? Петр бросил на него быстрый взгляд. В его темных глазах мелькнуло что-то теплое, почти нежное, хотя лицо оставалось таким же непроницаемым. — А ты сам как думаешь? Они въехали во двор дома на Петроградской стороне — старого, с высокими потолками и лепниной на фасаде. Петр припарковался, заглушил мотор. В салоне стало совсем тихо, только редкие капли стучали по крыше. — Ладно, — Илья вздохнул и расцепил руки. — Проехали. Он потянулся к дверной ручке, но Петр вдруг перехватил его запястье. Крепко, но не больно. — Илюш, — сказал он тихо. Редкий случай, когда он назвал его по имени, — ты у меня самый красивый. Не забивай себе голову моей маленькой шуткой. Илья замер. Потом медленно повернул голову и посмотрел на Петра. Тот смотрел прямо на него — без обычной иронии, без каменной маски. Так, как смотрел только дома, когда они оставались вдвоем. — Я знаю, — буркнул Илья, но щеки снова предательски покраснели. — Пошли уже. Я замерз. В квартире было тихо и пахло деревом и кофе. Старый паркет скрипел под ногами, с потолка в прихожей свисала массивная люстра с плафонами в виде свечей — Петр обожал эту квартиру за ее атмосферу, Илья ворчал, что здесь вечно дует из окон, но на самом деле тоже любил. Илья скинул кроссовки, повесил худи на крючок и прошел в гостиную. Рухнул на диван лицом в подушку и замер. Петр зашел следом, закрыл дверь в комнату и остановился в проеме, прислонившись плечом к косяку. — Долго будешь лежать? — поинтересовался он. — Пока не умру от позора, — глухо донеслось из подушки. — Тогда я сейчас чайник поставлю, чтобы ты успел попрощаться, — Петр сделал шаг в сторону кухни. — Стоять! — Илья резво перевернулся на спину, взлохмаченный, с красным следом от подушки на щеке. — Ты никуда не пойдешь. Будешь сидеть здесь и страдать вместе со мной. Петр послушно развернулся, подошел к дивану и сел на край. Илья тут же придвинулся, перекладывая голову ему на колени. Петр привычным движением запустил пальцы в светлые волосы, начиная медленно перебирать пряди. — Рассказывай, — тихо сказал он. — Что рассказывать? — Илья прикрыл глаза, млея от прикосновений. — Чего ты так дергался сегодня. Не только из-за завтрашних показательных. Илья вздохнул. Петр всегда видел его насквозь. Бесполезно было прятаться. — Тренер сказал, что я в квадах потерял амплитуду. Что прыгаю как робот. Что судьи снижают баллы за недокруты. И вообще, — он поморщился, — что мне пора взрослеть и брать ответственность, а не скакать как ребенок. — А ты и не ребенок, — Петр продолжал гладить его по голове. — Ты лучший фигурист в мире. И амплитуда у тебя в порядке, просто он придирается перед стартом. — Откуда ты знаешь? — Илья приоткрыл один глаз. — Я тебя на каждой тренировке вижу. И не только на тренировках, — в голосе Петра мелькнула усмешка. — Я знаю, на что ты способен. И ты знаешь. Просто иногда забываешь. Илья долго молчал, переваривая. Потом вдруг резко сел и посмотрел Петру в глаза. — А про ноги? — спросил он. — Ты серьезно про колючесть? Петр выдержал паузу. Потом чуть заметно улыбнулся — одними уголками губ. — Покажи. — Чего? — Илья нахмурился. — Ноги. Покажи, что там за колючесть такая страшная, что меня аж на интервью понесло. Илья фыркнул, но послушно сполз с дивана на пол, сел на ковер и вытянул ноги. На нем были свободные домашние штаны, которые он тут же задрал до колен, демонстрируя голени. — На, смотри. Ничего там особенного. Обычные ноги. Петр спустился с дивана, сел напротив, взял его левую ногу и положил себе на колено. Его пальцы медленно провели по голени от щиколотки вверх, к колену, потом обратно. Кожа чуть шершавилась под подушечками — действительно, пара дней без бритья давали о себе знать. — Да, есть немного. Прям как наждачная бумага. — промычал Петр задумчиво, сдерживая новый внутренний порыв засмеяться. — Ничего не наждачная! — Илья дернулся, пытаясь вырвать ногу, но Петр держал крепко. — У всех так отрастает! — У всех не проверял, — Петр наклонился и поцеловал его щиколотку. Илья вздрогнул. Он провел губами выше, по косточке, по внутренней стороне голени, к подколенной ямочке. Илья выдохнул и откинулся назад, упираясь руками в ковер. — Петь... — М? — отозвался тот, не отрываясь. Его язык прочертил дорожку от колена вниз, к лодыжке, потом снова вверх, но уже по другой стороне. — Ты... специально? — голос Илья дрогнул. — Я всегда специально, — Петр поднял голову и посмотрел на него. В его взгляде плескалось что-то темное и жаркое, совсем не соответствующее каменному лицу. — Ты же знаешь. Илья знал. Он знал, что за этим последует. И ждал этого весь день, с самого утра, с той самой минуты, как Петр вышел из душа в одном полотенце и сделал вид, что не замечает его взгляда. — Иди сюда, — выдохнул он, протягивая руки. Петр подался вперед, нависая над ним. Поцеловал — медленно, глубоко, со вкусом. Илья обвил руками его шею, запуская пальцы в темные волосы, и отвечал с той самой эмоциональностью, за которую Петр его и обожал. Без остатка, целиком, отдаваясь моменту. Поцелуй становился глубже, жарче, требовательнее. Петр одной рукой придерживал Илью за затылок, второй уже стягивал с него дурацкие домашние штаны. Илья помогал, путаясь в ткани, и тихо посмеивался от нетерпения. — На диван, — скомандовал Петр, поднимаясь и увлекая Илью за собой. Илья послушно перебрался на диван, откинулся на подушки и смотрел, как Петр неспешно раздевается. Это было отдельное представление — никакой суеты, никакой спешки. Свитер полетел на спинку стула, за ним же отправились джинсы. Илья облизнул губы, наблюдая, как рельефные мышцы перекатываются под кожей. — Любуешься? — Петр поднял бровь. — А ты бы не любовался? — парировал Илья, уже стягивая с себя футболку. Петр усмехнулся и навис над ним, вжимая в подушки. Их тела соприкоснулись — прохладная кожа Петра и горячая, разгоряченная Ильи. Контраст, от которого по позвоночнику бежали мурашки. Петр целовал его шею, ключицы, грудь, спускаясь все ниже. Илья выгибался, ловя ртом воздух, впивался пальцами в плечи Петра. — Петь... пожалуйста... — Что — пожалуйста? — Петр поднял голову, его губы блестели, глаза потемнели почти до черноты. — Скажи. — Не мучай, — выдохнул Илья, глядя на него снизу вверх. — Ты же знаешь, что я хочу. — Знаю, — Петр скользнул рукой по внутренней стороне его бедра, надавливая. — Но я хочу, чтобы ты сказал. Илья закусил губу. Петр умел быть жестоким в этой своей нежности. Он никогда не брал силой, он заставлял просить. И Илья каждый раз велся, каждый раз таял, каждый раз сдавался. Петр не спешил. Он вообще никогда не спешил в этом — словно компенсируя вечную гонку соревнований, бесконечные перелеты, тренировки и так по кругу. Здесь, в их гостиной, время текло иначе. Тягуче, как мед, как вода в Неве за окном. Илья лежал на диване, уже обнаженный, разомлевший от поцелуев и прикосновений, но все еще нервный — Петр чувствовал, как мелко дрожит его кожа под пальцами. Не от холода — от ожидания. Илья всегда горел быстро и ярко, как бенгальский огонь, и так же быстро мог погаснуть, если что-то шло не по плану. Но Петр был его планом. Его надежным, непоколебимым планом. — Расслабься, — Петр провел ладонью от груди Ильи вниз, по животу, к бедрам. — Дыши. — Да, тут прям расслабишься, — пытался перевести в шутку Илья, но голос дрогнул. Петр усмехнулся и потянулся к тумбочке, где в ящике лежал тюбик смазки — всегда под рукой, всегда наготове. Он сел удобнее, устроившись между разведенных ног Ильи, и выдавил немного геля на пальцы. — Холодно, — поморщился Илья, когда прохладная капля упала ему на бедро. — Сейчас согреется, — пообещал Петр, растирая смазку между пальцами, чтобы та стала теплее. Он начал медленно, с поглаживаний внутренней стороны бедра — туда, где кожа особенно тонкая, чувствительная, где пульс бьется близко-близко. Илья вздрагивал от каждого прикосновения, раздвигал ноги шире, прикрывал глаза и тут же открывал, чтобы видеть Петра. — Не прячься, — Петр поймал его взгляд. — Смотри на меня. Илья послушался. Его голубые глаза блестели в полумраке комнаты, зрачки расширены, губы прикушены — он весь был ожиданием, нетерпением, желанием. Петр провел пальцами выше, очерчивая круги вокруг самого чувствительного места, но не касаясь. Илья выдохнул что-то нечленораздельное и дернул бедрами навстречу. — Терпение, — Петр надавил ладонью ему на живот, прижимая обратно к дивану. — Я сказал — расслабься. — Легко тебе говорить, — прошептал Илья. — Ты не... — Я не на твоем месте, — закончил Петр. — Знаю. Но я тебя чувствую. Каждую мышцу. Каждую дрожь. Он наконец коснулся пальцами входа — легко, почти невесомо, просто обозначая присутствие. Илья ахнул и вцепился руками в подушку над головой. — Петь... — Тихо, — Петр наклонился и поцеловал его в колено — то самое, которое еще недавно называл колючим. — Доверься. Он ввел первый палец медленно — так медленно, что Илья успел продышать каждый миллиметр, почувствовать, как мышцы сначала сопротивляются, а потом сдаются, пуская внутрь. Петр смотрел на его лицо — не на тело, не на то, что делали руки, а именно в лицо. Ловил каждую смену выражения, каждую морщинку на лбу, каждый вздох. — Хорошо? — спросил он тихо. — Да... — выдохнул Илья. — Еще. — Еще будет, — пообещал Петр и начал двигать пальцем — плавно, глубоко, нащупывая тот самый ритм, который Илья любил. Когда он нашел нужное место, Илья выгнулся дугой, вскрикнув — коротко, удивленно, будто впервые. Петр улыбнулся одними уголками губ и нажал снова. И снова. — Вот здесь, — сказал он скорее себе, чем Илье. — Я запомнил. — Ты и так... всегда помнишь... — Илья говорил с трудом, сбиваясь на полусловах, потому что каждое движение пальца выбивало из него дыхание. Петр добавил второй палец, когда почувствовал, что Илья готов. Тот охнул — громче, чем в первый раз, — но не попросил остановиться. Наоборот, раздвинул ноги еще шире, закидывая одну Петру на плечо, открываясь полностью. — Умница, — Петр поцеловал его лодыжку, щиколотку, икру. — Самый красивый. Самый гибкий. Самый мой. Илья всхлипывал — от переизбытка ощущений, от нежности, которая разливалась в груди, от того, как Петр умел соединять слова и прикосновения в одно целое. — Еще один, — сказал Петр, скорее предупреждая, чем спрашивая. — Давай, — выдохнул Илья. Третий палец вошел туже, теснее. Илья зажмурился, дыша часто-часто, как после проката, и Петр замер, давая привыкнуть. — Дыши глубже, — он поглаживал свободной рукой бедро Ильи, живот, грудь. — Расслабься на выдохе. Давай со мной. Вдох... выдох... Илья послушно дышал, и Петр чувствовал, как мышцы внутри расслабляются, принимая его, привыкая к растяжке. — Вот так, — похвалил он. — Ты справляешься. Ты всегда справляешься. — С тобой — да, — выдохнул Илья и открыл глаза. В них стояли слезы — от напряжения, от нежности, от любви. — С тобой я все могу. Петр наклонился и поцеловал его. Долго, глубоко, пока пальцы внутри продолжали медленно двигаться, растягивая, подготавливая, даря удовольствие. Илья стонал в поцелуй, плавился, таял, становился податливым и мягким, как воск. Когда Петр почувствовал, что можно, что Илья готов принять его, он убрал пальцы — медленно, осторожно, наблюдая, как Илья вздрагивает от потери. Потом навис над ним, упираясь локтями по бокам от его головы. — Посмотри на меня, — попросил он. Илья посмотрел. Глаза в глаза. Петр вошел медленно. Медленно, плавно, давая время привыкнуть, давая Илью почувствовать каждое движение, каждый миллиметр. Илья закусил губу до крови, сжимая простыни в кулаках. — Хорошо? — выдохнул Петр, замерев, когда вошел до конца. — Да... — выдохнул Илья. — Двигайся. Пожалуйста. Петр начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, почти не выходя, потом быстрее, сильнее, заставляя диван жалобно поскрипывать в такт. Илья стонал в голос, уже не сдерживаясь, выкрикивая его имя, прося еще, сильнее, не останавливаться. — Красивые, — выдохнул Петр, сжимая ладонями стройные ноги Ильи и закидывая их себе на плечи. — Самые красивые ноги. Он целовал его икры, лодыжки, колени, не прекращая движения. Илья чувствовал каждое прикосновение губ как удар тока, как обещание, как признание в любви, которое Петр никогда не говорил вслух при людях. — Петь... я сейчас... — выдохнул он, чувствуя, как внутри закручивается тугая пружина. — Вместе, — приказал Петр, ускоряясь. — Давай со мной. Оргазм накрыл их одновременно. Илья выгнулся дугой, выкрикивая имя партнера, Петр зарычал, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, и кончил глубоко внутрь. Несколько минут они лежали, не в силах пошевелиться. Только тяжелое дыхание нарушало тишину комнаты. За окном моросил питерский дождь, где-то вдалеке гудел троллейбус, а здесь, в этой старой квартире с высокими потолками, было тепло и спокойно. Петр первым пришел в себя, аккуратно вышел и лег рядом, притянув Илью к себе на грудь. Тот уткнулся носом ему в плечо и шумно дышал, постепенно приходя в себя. — Я люблю тебя, — вдруг сказал Петр в тишину. Голос звучал глухо, но искренне. — Даже колючего. Илья приподнял голову, щурясь. — Сам ты колючий. И чувство юмора колючее. — А ты меня таким и полюбил, — парировал Петр. — Дурак, — Илья снова уткнулся ему в плечо, скрывая улыбку. — Но да, люблю. Они лежали молча, слушая дождь. Потом Петр вдруг начал: — Мне принципиально, чтобы ты не комплексовал, а так отращивай хоть джунгли. Я тебя и с джунглями полюблю. Илья фыркнул и ущипнул его за грудь. За окном давно стемнело. Где-то в тиктоке и инстаграме уже набирало первые просмотры дурацкое видео с заголовком «Расставание из-за волосатых ног???», но здесь, в этой комнате, об этом никто не думал. Здесь было тепло, уютно и совсем не колюче.