Прости и ты себя.

***

Всё, что Олег успел заметить, так это мимолетное изменение в родном взгляде, переведенном на себя. Даже учитывая, что сделку он заключали с Птицей, глаза которого были другими, золотыми и холодными, сейчас, перед тем, как тело пронзила боль, он и вовсе видел торжествующую ненависть. Дальше всё было как в тумане. Первая пуля, вторая.. пять пуль. Все всажены в тело Волкова сквозь защитный костюм, снятый с людей Хольта. Острая боль, от которой моментально стискиваются зубы и заволакивает взгляд от вспышек, "звездочек", больше похожих на белый шум со старого телевизора, особенно с добавлением томного писка, ударившего по ушам. Он совсем ничего не успел перед тем как упасть почти что замертво от боли, не подставив даже рук, ударяясь о холодный камень. До самой отключки перед глазами был четкий образ воображаемого друга Разумовского, ставшего таким реальным. Поток мыслей прервался именно в этот момент и чёткого времени, когда он вернулся, Волков до сих пор точно не знал. Очнулся он уже, как понял, позже, когда чёртова вторая личность Сергея говорила что-то Грому, судя по звукам, довольно размахивая пистолетом. Даже не поверил сначала, что остался жив. Просто лежал мордой в пол, лишь стискивая до боли челюсть и скребя ногтями по камню от головной боли и жуткой боли в теле, прошибающей до сих пор. Понимание, что жизненно важного ничего не было задето приходит только сейчас, но после он лишь удивляется, что не помер от потери крови. Порой сам удивлялся, насколько живучим был. Всё последующее он предпочел бы забыть как страшный сон. И речь шла не о своём подъёме, не о ненависти к Птице, не о драке с прилетевшим Хольтом, нет. Всё это тоже закончилось, а он вновь оказался лежать на бетонном полу, теперь уже точно еле живой. Только удаляющиеся шаги Игоря, шедшего, кажется, за помощью к скоро оказавшимся здесь полицейским машинам, смогли помочь прийти в себя. Живой. Гром оставил его, посчитав не способным сбежать и сделал это очень зря. Все остальные события, вплоть до самого крыльца дома слились в белый шум и механические движения. Попытки подняться и не упасть вновь, буквально секундный осмотр своих ран, а после.. Кажется, смертельно раненый Серёжа, лежащий чуть поодаль, что сначала вовсе показался ему мёртвым. И вновь резкое осознание того, что вообще произошло при первом же взгляде на этого человека. Не мог себя даже заставить решать дело быстро по ситуации. Слишком было больно от осознания предательства. Пять пуль... Это сделал не он, а воображаемый друг, уже выкидывавший подобное в детстве, но сейчас, когда Олег не видел Серёжу уже столько лет, это ощущалось так больно, что он едва ли не упал на пол вновь. Нельзя. Волков как и раньше заталкивает все реакции и чувства как можно глубже, переваливая через плечи раненного Сережу, уже убедившись что тот жив, и уходит как можно быстрее, насколько это было возможно в такой ситуации. Чтобы не произошло с ним на самом деле, какова бы не была у него причина так поступить с Волковым, просто нельзя было его оставлять. Действуя механически, он взламывает первую попавшуюся машину, укладывает Разумовского на заднее сидение и давит по газам, изо всех сил заставляя себя держаться и не отрубаться вновь. Некогда было думать о ранах, о боли, нужно было бежать. Это было сложно. В единый ком воспоминаний слиплись закрывающиеся глаза, удары лбом об руль на грани отключки, визг тормозов, быстрый смазанный взгляд на табличку о том, что он покидает Санкт-Петербург и какая-то деревенская больница, далеко от цивилизации, в глуши, до которой только хватило сил доехать. Врачам бормочет что-то о парне на заднем сидении, сам почти валится и просто не помнит половину из всего этого. Отключаться было нельзя, их могли сдать полиции, но без больницы Серёжа не протянет и ещё одного часа. Олег помнил свою грубость, отказ от помощи, только принятие обезболов. И когда его закололи всем, чем только можно, а он заплатил немало денег, чтобы Разумовскому мало того, что помогли, так ещё и молчали в тряпочку, он отправляется дальше вместе с парнем, ещё несколько часов продержавшись на ногах. Он бы и рад был сейчас восстановить цепочку событий, чтобы понять, как они оказались уже в доме, но просто не помнил половину от всего, что произошло и как они добрались. Далёкий, двухэтажный, скрытый от посторонних глаз домик в лесу, до которого пришлось прыгать на машине по колдобинам никому не нужной дороги. Он был куплен Волковым на всякий случай, чтобы иметь пути отхода и вот, пригодился, пока Олег благодарил любых Богов и смерть, что он вообще вспомнил о нём. Пули были изъяты, дрожащими пальцами он, сидя в ванной, ковырял уже подсохшие раны, заливая все бутылкой спиртного, обеззараживая и инструменты и руки, что по локоть были в крови, своей, а после и Разумовского, которого тоже нужно было подлатать даже вслед за врачами. В горле стоял ком все это время, а в мыслях не прекращался белый шум. Он всё никак не мог поверить, не знал как жить дальше. Что вообще будет дальше? Ничего лучше, чем запереть парня в одной из комнат на ключ, он, на тот момент, не придумал. Только после этого доковылял до кровати на первом этаже и вырубился почти на сутки, так и не успев о чём-то подумать. Вздохнуть нормально выкуривавший уже вторую сигарету подряд Олег смог только тогда, когда сел на крыльце дома, затягиваясь до кашля, чувствуя наконец желанное затишье в голове, от того, что пропал белый шум. Пустым взглядом сверлит ключ, лежавший на ладони, от комнаты на втором этаже, где лежал на кровати с белыми простынями, проверенный им утром Разумовский. Живой. Врачи сказали подключить его к капельнице и Олегу пришлось забрать одну, заплатив. На удивление, он даже помнил, о чём говорила медсестра, что нужно было туда вливать, в каком порядке и как ставить, поэтому парень сейчас и был под препаратами, с поставленной ещё вчера капельницей. Нужно было задуматься о вызове нормального врача, чтобы нормально позаботиться о Серёже.. А рядом лежал пистолет. Олег закрывает глаза, просто ложась на деревянное крыльцо, вероятно надеясь в этот момент никогда больше их не открывать и быть мертвым от все тех же пуль.