На сладком берегу

У Иллуми с Киллуа одни сны на двоих. Так давно, что уже и не вычислить, какой из влитых в них родителями препаратов мог к такой побочке привести. Так давно, что даже не верится, что когда-то могло быть иначе. Просто Киллуа закрывает глаза и выныривает на морском берегу посреди залитой огнями набережной, где он раньше никогда не бывал. И мгновенно с этим приходит четкое знание: Иллуми где-то в Азии. Он идет рядом, облаченный в простые летние шорты и невзрачную светлую рубашку. Ничего особенного. Обычный турист. Киллуа почти на сто процентов уверен, что все это — обман. И самим собой Иллуми выглядит только во сне. А на деле у него тут очередная, совершенно непохожая на его внешность личина. Это полностью расходится с установками Иллуми об отсутствии собственных желаний и марионетках тьмы, но Киллуа знает наверняка: брату нравится примерять на себя разные образы и чужую жизнь, так не похожую на его собственную. Хотя бы на время. Время — очень мимолётная вещь. То немногое, чего им всегда не хватает. Хотя в снах оно и может растягиваться безгранично долго. Но вживую... Как давно они оставались наедине? Так, чтоб полностью принадлежать самим себе: без дел, слуг, родни, проблем, посторонних зрителей? Киллуа порой кажется, что никогда. Хотя это и неправда. Все вокруг — тоже сплошной обман. Иллуми не стал бы праздно прогуливаться по вечерней набережной, заполненной людьми. И уж точно не держал бы в руке ярко-красное яблоко в карамели на тонкой палочке. Брат вообще равнодушен к сладкому. Но поскольку сон общий, весь вопрос лишь в том, кто перехватит управление. Киллуа бесцеремонно вытаскивает угощение из длинных пальцев, полуспрашивая-полуутверждая: — Это мое? А потом целует приоткрывшиеся для ответа губы. Помни, Киллуа, — совсем мало времени. Словно в сказке, где принцесса превращается в пшик с последним ударом часов. Поцелуй выходит неловким и слишком реалистичным. От того, что между их телами неудачно застряло яблоко. Оно — совершенно неромантично — чувствуется огромной давящей на грудь шишкой, липнет к одежде. Отвлекает от главного. Иллуми игнорирует неудобство. Обхватывает Киллуа за талию. Прижимает к себе. И толпа вокруг становится плотнее. Люди обступают их шумным веселящимся кольцом, так, что сразу становится душно. Даже легкий приятный бриз с моря не прилетает. Лишь смешливый шепот, улюлюканье, вонь дешёвого парфюма и сальные взгляды. Ненатурально. С Золдиками обыватели так нагло себя не ведут. Это все — еще один обман подсознания. Чувства Киллуа. Его давний дурацкий страх: вдруг о том, что происходит между ним с Иллуми, кто-то узнает. Разве это нормально, хотеть своего старшего брата? Разве нормально, когда он хочет тебя в ответ? Руки жадно скользящие по спине уверяют, что нормально. Самое естественное желание из всех. От Иллуми пахнет солнцем, морской солью и раскаленным песком. Обязательно белоснежным. Киллуа не понимает, с чего взялось это знание, пока Иллуми не взмахивает ладонью. И они оказываются на этом самом песке. Посреди пустынного пляжа. И уже в горизонтальном положении. «Время» — напоминает себе Киллуа. По его груди скользят длинные пальцы. А по влажным губам — ветер. Пустота на них почти оскорбительна. Но поцелуй закончился с контролем Киллуа над сном. Теперь ведет Иллуми. Языком по шее, ладонями по телу. Сразу страстно и изучающе, как может только он. Теплый ветер треплет его длинные волосы, создавая бесконечно-щекотное ощущение на распаленной коже. Киллуа молится на каждую тонюсенькую прядь. Выгибается телом навстречу, подаваясь вперед бедрами. У него в ушах шумит прибой и заходится странным волнообразным ритмом сердце. Не понять — свое, или так ярко, оглушающе, стучит чужое. Кончики ногтей превращаются в острия, взмывают вверх и распарывают рубашку Иллуми. Вместе с шортами, одним плавным движением. Не встречая сопротивления и не пролив ни капли крови. Ведь это сон. И Киллуа снова перехватил контроль. От своей одежды избавляться не приходится. Подчиняясь его внутреннему желанию, она тает сама. Кожа Иллуми горячая, покрытая потом, Киллуа влипает в нее, как его пальцы — в то, выкинутое прочь, сладкое яблоко. Рот невольно наполняется слюной. И еще попробуй угадай, какой именно у него сейчас голод! Не то чтобы он не знал. Но десерты всегда были его слабостью... Киллуа усмехается своим мыслям, а потом обхватывает Иллуми поперек туловища, притягивая к себе, и отталкивается от земли, резко перекатываясь. Получается серия головокружительных кувырков. Потому что в дизайне пляжа появились изменения. И они оба, не расцепляясь, катятся вниз к морю, по внезапно возникшей песчаной горке. Головы в какой-то момент стукаются, и губа Киллуа лопается изнутри, наполняя рот солоноватой медью. Невероятно реалистично. Но он все равно смеется. И едва их падение останавливается — на самой кромке воды — приподнимается, нависая над Иллуми. Тот глядит на него огромными чернильно-угольными глазами и часто прерывисто дышит. К покрасневшей коже кое-где прилипли светлые песчинки. Набегающая волна целует утонувшую в мокром песке спину, обрамляет белоснежной пеной рельефное тело, пропитывает соленой влагой черные волосы. — Курортный отдых тебе идет, — сообщает Киллуа, ведя пальцами по влажной коже. Грудь Иллуми вздымается в такт пульсу моря. Это так красиво, что можно писать картины и слагать романы в стихах. Киллуа не умеет ни того, ни другого. «Время» — напоминает он себе. Вместе с волнами по их телам скользят алые лучи заходящего солнца. А в голове так и засело яблоко в карамели. Дурацкое, неравномерно покрытое пестрой посыпкой, как Иллуми — прилипшим песком. Ещё более алое, чем отсветы заката на светлой коже. Киллуа просто не может не пробовать эту яблочную иллюзию на вкус. Наклоняется и по очереди лижет провокационно торчащие темные соски, наплевав на облепившие их песчинки. На языке остается приторная тающая сладость. Киллуа катает ее во рту, лишь мгновение спустя понимая — сахар. — Нравится? На лице Иллуми заинтересованная невозмутимость. Никаких сомнений: последнее изменение в ткани сна — его трюк. Знает ведь, кто здесь главный сладкоежка. Киллуа обхватывает их возбужденные члены ладонью, двигая рукой, пока не всерьез, на пробу. Вырывает из горла Иллуми короткий стон. А потом растягивает губы в хищном оскале и говорит: — Да. Хочу еще. Теперь поцелуи напоминают дегустацию экзотического десерта. Киллуа вылизывает тело Иллуми, понемногу спускаясь ниже. Собирает губами крупинку за крупинкой, стараясь не пропустить ни одной. Медленно. Старательно. Словно главное тут еда, а не их близость. Иллуми охотно откликается на ласки. Тает под языком вместе с сахаром. И все равно вворачивает ехидное: — Я попробую угадать — кто-то лег спать не поужинав? Киллуа в отместку сильно кусает его за правый бок. У его возбуждения приторно сладкий вкус, смешанный с принесенной морем солью. У его возбуждения хриплые стоны, сильные руки и так много чувствительных точек, что захватывает дух. — Ты похож на соленую карамель, — выдыхает Киллуа, добравшись до пупка. — Мне даже боязно немного. Ты не растаешь, если я сделаю вот так? Губы накрывают головку члена Иллуми, и брат выгибается в ответ, зарываясь пальцами Киллуа в волосы. — Может быть, — голос звучит чуть слышно на фоне тяжелого дыхания. — Если будешь хорошо работать языком, сможешь сделать во мне дополнительную дырку. И воспользоваться ей так, как захочешь. Киллуа против воли представляет, как член у него во рту понемногу уменьшается, точно леденец, и заглатывает глубже. И ведь, черт побери Иллуми, брат действительно может такое учудить! Первое, что он сказал, когда Киллуа впервые поцеловал его много лет назад (в реальной жизни, неумело, по-детски): — Если хочешь, я могу превратиться для тебя в прекрасную девушку. Со способностью Иллуми к изменению тела для него подобное было раз плюнуть. — Можешь просто заткнуться и остаться собой, — ответил Киллуа ему тогда, дурея от избытка гормонов, собственной дерзости и свалившегося на него счастья. Даже в самых смелых мечтах он не мог предположить, что Иллуми будет согласен. В то, что это переросло в многолетнюю связь не верится до сих пор. Но страсть к добавлению чего-нибудь необычного была у Иллуми в крови. И сейчас морскую пену сменяют густые взбитые сливки, а вода до горизонта превращается в молоко. Это так безумно, что Киллуа издает горловой смешок, посылая по члену вверх вибрацию. Ловит новый ответный стон и требовательное, жадное: — Тебе нравится? Как всегда, и да и нет. Киллуа выпускает член изо рта. — Видеть, как ты таешь от моих действий — не очень, — признается он, тактично не упоминая, что они и так каждый раз исчезают друг для друга с рассветом. — Но оттрахать тебя, обмазав сливками, я не откажусь. — Жаль, — Пожимает плечами Иллуми. — Раствориться в тебе было бы интересно. А потом протягивает руки и зовёт: — Иди ко мне. И чертовски хорошо, что это сон. Можно менять свойства предметов одной силой мысли. Не скользить, не липнуть, не тратить время на подготовку. Киллуа накрывает Иллуми собой и втрахивает его в утопающий в молоке берег. Нереально прекрасно и совершенно неестественно. По-сказочному. «Через сколько мы увидимся вживую? Найдем ли тогда возможность и время заняться сексом по-настоящему?» — крутится у Киллуа на языке. Но он молчит. Просто наслаждается каждым их прикосновением друг к другу. Белоснежные сладкие волны омывают их приторной противоестественной нежностью. Убаюкивают разум мелодичным плеском. И едва слышно шепчут: «Скоро. Вы увидитесь скоро».