Rhythm of the Flesh

      — Слушай, Ализа. Здесь, в нашей семье, есть всего три правила, которые тебе не следует нарушать, если хочешь жить с нами. Расплачиваться за свои ошибки, -- Один из костлявых пальцев красноречиво указал на обрубок, оставшийся от правой руки девушки. Фантомное ощущение стальной хватки костлявых пальцев на отсутствующей руке она чувствует до сих пор. И боль. — будешь самостоятельно.       Упомянутая ранее девушка, Ализа, подавив в себе отчаянное желание спрятаться за ближайшей занавеской, несмело кивает, безмолвно прося монстра продолжить свою мысль. Из-за кома в горле она не может вымолвить ни слова. Чувствует, как страх оседает где-то в ногах, буквально приклеив её тело к стулу, на котором она сидела.       — Первое. Никогда не выглядывай из окон. — Скелет загибает один из пальцев, начиная свой незамысловатый счёт до трех. Увидеть что-то за заколоченными окнами, было тем ещё испытанием, но не то чтобы душа Страха хотела его проходить. — Второе. Не выходи из комнаты ночью, пока не рассветет.       Эти правила пусть и были странными, они всё равно имели за собой смысл, по крайней мере, первое. Особенно учитывая мир, в котором они живут. Девушка вновь кивает, соглашаясь с рациональностью обоих правил, на этот раз чуть смелее. По крайней мере, всё это не звучало как что-то невыполнимое. А учитывая тон, с которым говорит Хоррор - это было необходимо.       Повисла тишина, всё затихло в ожидании финала их небольшого соглашения. Ализа затаила дыхание, под стать общей безмолвности, под пристальным взглядом огромного алого зрачка скелета напротив, восседавшего в тени. Его очертания было трудно разглядеть в темноте, а свеча своим светом могла добить только до его рук, с двумя загнутыми пальцами. В затянувшейся зловещей тишине девушка может поклясться, что слышит, как без причины скрипнул каркас этого дома, прежде чем так же как и Санс затихнуть в ожидании. Будто предвкушающий вздох. Но она будет надеяться, что сквозь доски просто слышится завывание суровых ветров Сноудина.       Наконец-то Хоррор продолжает.       — и последнее. Никогда не чувствуй себя здесь как дома.

***

      Этот дом... снаружи больше напоминал старую избу. Ализа могла его рассмотреть лишь мельком, когда её заводил внутрь Папайрус. Старое здание, раньше, несомненно, красивое, но теперь его дерево в некоторых местах сгнило, краска облезла, окна заколочены досками, а весь каркас покосился и крыша накренилась, как будто бы дом вот-вот рухнет на свой массивный бок. Рассматривать здание более детально Ализа не смогла, её грубо толкнули вслед за Папайрусом внутрь. А ослабевшие от долгого бега и стресса ноги отказывались не то, что идти, а даже стоять. Ничего не осталось, кроме как подчиниться и войти во тьму.       Выбора получше не было. Не то чтобы Ализа видела другие дома в округе, но всё равно была уверена - в мире существ, упивающихся жестокостью и сырой плотью себе подобных, архитектура едва ли могла выглядеть лучше. Это ей повезло, что помимо сумасшедшего скелета с топором, ей удалось встретиться с его братом, настроенным более доброжелательно по отношению к человеческому дитя.       Несмотря на весь голод. Девушка слышала, с каким скрипом скелеты стискивают свои зубы в её присутствии, глотают слюну. Чувствовала сфокусированный взгляд голодных зверей, которые смотрят на добычу, они нервозные, напряженные, как будто готовы в любой момент наброситься и разорвать её на куски. Но, опять же, несмотря на голод, они ничего не делали. По крайней мере, Папайрус. Отсутствующая правая рука всё ещё, в лучшем случае, саднит, в перерывах между приступами фантомной боли. Обрубок, оставшийся вместо полноценной конечности, напоминал, что ей всегда стоит быть настороже и.. Больше не ошибаться.       Но именно в момент, когда она вступила за порог этого дома, начался её худший кошмар, во всём своём воплощении. Старый, затхлый пол, с, кажется, прогнившими досками совсем уж просел под её ногами. Так податливо и мягко, как будто она наступила не на крепкий деревянный каркас, а на хлипкие, тонкие доски, с пустотой под ними. Дом весь жалобно заскрипел, стоило сделать только пару шагов по этому сгнившему полу. Как будто девушка много весила, но это было не так.       Естественно, под шагами скелетов ни одна доска не издала ни единого звука. Была ли тому причиной охотничья поступь, или лёгкость костей, она предпочитала не думать. Ни то, ни другое, её не успокаивало.       Каждый шаг отдавался скрипом, отскакивал эхом от стен - её было слышно, куда бы она ни пошла. И этот скрип иногда был настолько громким, что Ализа начинала всерьёз беспокоиться, что её слышно за пределами этого дома. Она боялась, и это ещё мягко сказано, она была в ужасе каждую секунду своей жизни. Сердце отбивает дрожь в такт любому шуму, из потных от стресса ладоней постоянно выскальзывают предметы. Здесь страшно, но она понимает, что на улице было бы ещё хуже, чем в каком-то старом, скрипучем доме, в котором живут два каннибала. В отличие от остальных каннибалов за стенами её убежища, скелеты не пытались её сожрать в каждую секунду своей жизни.       Они дали ей кров, какую-никакую, редкую, но еду. И всё, что они попросили - соблюдение трёх незамысловатых правил. Но даже если она будет соблюдать каждое из них, сможет ли она избежать ужаса и что ещё важнее, защитить свою жизнь?       

***

Акт I - Не смотри.

      Она жила в этом доме уже несколько дней. Несколько дней в кромешной темноте, где из света - редкие лучики солнца, пробивающиеся через заколоченные окна, да тусклые свечи, что не так долго горели и источали по помещению специфичный сладковатый запах. Время здесь текло иначе, медленно, как патока, кажется чуть-ли не вечностью, особенно в стенах комнаты. А когда она всё таки выходила, то коридор представлялся ей бесконечным, а каждая половица - ловушкой, под которой мог прятаться ржавый гвоздь или отколовшаяся щепка.       Она никогда не оставалась одна, и её "безопасная комната" была комнатой младшего брата. Санс обещал, что готовит для неё её собственную, но пока приходилось ютиться в одной комнате с Папайрусом. Ничего особенного в ней не было - обычная комната немного странного высокого парня со своими увлечениями. Несмотря на ужасающую атмосферу его мира, Папс когда-то коллекционировал фигурки и до сих пор хранил их на своём столе.       Против такого соседства она не возражала - Ализа очень боялась одиночества, а комната выглядела довольно обжитой и тем самым успокаивала. Даже если выбирать между одиночеством и нахождением рядом с потенциальным хищником, она выбирала второе. Она не слишком мешала скелету своим присутствием - выбирала себе угол и там, впрочем, и спала, подложив под голову одну из подушек, украденных из гостиной.       Каждый раз, прикладывая голову к паркету, она что-то слышала. То ли скрежет, то ли завывание ветра, то ли скрип, то ли шаги. Иногда звуки складывались во что-то более невинное и успокаивающее - вьюга не бушевала, не угрожала сбить хлипкий дом с фундамента, а наоборот, её отдалённый гул можно было сравнить с чем-то, напоминающим звук прибоя. Было ли это звуками дома, улицы или причиной скрежета являлся её временный сосед по комнате - оставалось для Ализы загадкой. Она всё ещё спала в напряжении, свернувшись в позу эмбриона. Спала так чутко, что просыпалась по несколько раз за ночь, но хотя бы просыпалась.       — АЛИЗА! СЕГОДНЯ У НАС.. МОИ ОСОБЫЕ СПАГЕТТИ. — Голос младшего скелета довольно скрипучий, всегда вырывает девушку из её дремучих мыслей. И каждый раз это.. Довольно болезненно, будто её бьют кочергой по голове. Но таков был голос скелета, и она вольна привыкнуть.       Есть. Поддаваясь внутренней команде инстинктов, она встаёт на ослабевшие ноги и выходит из комнаты. Тело само несёт её вниз по скрипучим ступенькам, туда, к гостиной, откуда и исходил голос. Она не ела пару дней - из-за сильнейшего дефицита еды скелеты просто не могли кормить её чаще, а когда могли..       На хлипкий столик, стоящий напротив ободранного старого дивана с торчащими пружинами, Папайрус с громким стуком керамики ставит тарелку с едой. От этого стука у Ализы спазмом стягивает живот, а рот мгновенно наполняется слюной. Так, будто она собака, которая ждала весь день свой сухой корм. Только она ждала днями, и каждый раз её организм истощался от голода, а разум противился тому, что приходится есть.       Гостиная была всё такой же тёмной и затхлой, как и всё в этом доме. Единственные источники света - пара свечей на столе да камин позади младшего скелета, в котором трещали последние щепки. Тусклый огонёк освещает содержимое тарелки, но даже так Ализа не сразу понимает, что именно там лежит. Серая масса, с трудом напоминающая спагетти с редкими маленькими бардовыми вкраплениями, - всё это обильно залито тёмным соусом. Из чего сделаны спагетти, что это за кусочки и чем всё полито - вопросы, на которые ей не очень хочется знать ответ. Оно пахнет странно, землянисто, с едва уловимой сладковатой ноткой, оседающей на языке, и от этого ощущения в горле застревает ком.       — ЕШЬ! ОБЕЩАЮ, ОНИ ПРИДАДУТ ТЕБЕ СИЛ. — Папайрус улыбается - его кривые зубы с застывшей на них старой кровью доверия не внушают, как бы он ни пытался расслабить гостью своей добродушностью. Она чувствует его взгляд - напряжённый, и даже улыбка, изначально имеющая цель успокоить, не может скрыть того, как он отчаянно сжимает челюсти. Не будь здесь Ализы, он и сам бы съел своё кулинарное творение, не задумываясь и тем более не брезгуя.       Девушка это пока тяжело даётся, несмотря на голод. Мораль и страх пока стоят выше, чем инстинкты. Но жить она хочет, как бы сильно ей не мешала эта самая "мораль".       Ализа садится на диван напротив скелета и берёт в дрожащую руку вилку. На острые зубцы столового прибора она неспеша накручивает подозрительные спагетти. Они почти слиплись вместе, больше напоминая собой склизкую кашу, нежели макароны. Несмотря на это осознание, тело всё равно продолжает предавать её и она кладёт в рот первую порцию еды.       Макароны были на вкус так же ужасны, как и выглядели. Стоит только сомкнуть зубы на мокрой субстанции, как застрявший в горле ком просится наружу. Мерзкое, вязкое, сравнимое разве что с пластилином, почти безвкусное, но с отчётливым сладковатым привкусом соуса, от которого вкусовые рецепторы чуть ли не обжигаются, как от чего-то невыносимо ужасного.       И так каждый раз. Каждый раз еда оказывается настолько ужасной, что грозится выйти из организма в первые же минуты после приёма. Она давится, но ест, запихивает в себя еду, стараясь больше не жевать. Твёрдые кусочки, что так редко попадаются среди размягчённой массы, она и вовсе старается никогда не пережёвывать. Лучше не думать о том, что она ест - отказ от еды это роскошь, которую она не могла себе позволить, иначе это будет стоить ей жизни.       Папайрус наблюдал за тем, как она ест, не отвлекаясь, а полностью сфокусировался на ней, на вилке, но больше всего - именно на гостье. И это выглядело так, будто, несмотря на весь голод (всё-таки, смотреть как кто-то есть - значит, дразнить собственный аппетит), он боится упустить её из виду. Боится, что её вырвет? Следит, чтобы она доела? Или просто боится, что если он перестанет смотреть, с ней что-то случится?       В любом случае, после пары минут ритмичного постукивания железного прибора о керамику и она уже доела, а из звуков остался только треск древесины в глубине камина, - такой звонкий, что слух режет не хуже голоса Папайруса. Только где был старший скелет? Он часто отсутствовал, но как минимум из них всех жил более-менее насыщенную жизнь. Хотя бы потому, что выходит на улицу гораздо чаще Папса и тем более самой Ализы. Но это знание не избавляло её от незримого присутствия низкорослого скелета - кажется, он поджидает её за каждым углом этого проклятого дома, с топором на перевес.       — Где Санс? — Голос выходит донельзя хриплым от долгого молчания и недавно пережитой трапезы. Пришлось немного прокашляться, чтобы голос пришёл в норму. Учитывая тошноту после еды, это далось ей тяжело. Только бы завтрак не вернулся обратно в тарелку.       — А, — Папайрус непринуждённо махнул рукой в сторону окна, с характерным звуком постукивания друг о друга костей. — СНАРУЖИ. ДРОВА КОЛЕТ.       Ализа прислушивается. И правда, стоит только чуть больше напрячь слух, и уже сквозь треск огня в камине, она слышит возню снаружи. Сквозь толстые стены, сквозь заколоченные доски пробивается ритмичный звук. Она не услышала его сразу - он затерялся среди треска огня в камине, но теперь, когда она обратила на него внимание, он показался её даже оглушающим. Стук. Стук. Стук. Хрясь. Топор врезается в дерево, раскалывая его в щепки. Размеренный, тяжелый и ужасно знакомый звук.       И от этого звука у Ализы всё нутро сжалось и похолодело от ужаса.       Стук. Стук. Стук. Хрясь.       Её глаза сами собой панически переводят всё внимание на правую руку. Вернее, на то, что от неё осталось. Культя, на скорую руку замотанная в грязные бинты, тягуче ноет фантомной болью, и в голове совсем темнеет от этого чувства. Звук, с которым дрова разламываются в щепки, слишком сильно напоминал звук ломающихся костей.       Воспоминание захватывает её разум резко, как будто чья-то рука со дна озера схватила её за лодыжку и утянула вниз, в тёмную пучину безрадостных воспоминаний. Ни вздохнуть, ни выдохнуть.       Неумолимая хватка костяных фаланг, холод стального топора, оглушающая боль и кульминация - хруст собственных костей, который она услышала прежде, чем успела закричать во весь голос.       Силой воли Ализа заставляет себя вынырнуть из этого воспоминания - зажмурилась, хорошенько встряхнула головой, как будто бы выбрасывая ненужные мысли, и видение исчезает.       Просто колка дров. В этом не было ничего особенно жестокого, все делают это, особенно в деревнях. Её дедушка колол дрова, она наблюдала за ним, сама держала в хлипких руках топор, пусть ей так и не удалось разрубить полено. Главное - держать в голове, что это всё ещё был хруст мёртвых деревьев, а не костей.       Стук. Стук. Стук. Хрясь.       Хоррор был снаружи. Он не следил за ней, не охотился на людей или монстров, просто занимался довольно-таки бытовым делом. Но главное - он не следил за ней.       Ярко-красный, почти алый зрачок будет сниться ей в кошмарах ещё очень долго - настолько часто она чувствовала на себе его взгляд.       Ализа посмотрела в окно. Оно всё так же заколочено, но между досок, как и в комнате Папайруса, виднеется узкая щель. Её более чем достаточно, чтобы сквозь неё пробился тонкий лучик тусклого света, рисуя на пыльном полу бледную полоску. Снаружи никого нет, только старший скелет, младший же сидит здесь и усердно перебирает кочергой угли в камине, стараясь сохранить огонь подольше.

      Первое правило. Никогда не выглядывай из окон.

      Почему это правило.. Такое? Логичнее всего было то, что её из окон мог заметить кто-то посторонний. Была ли ещё причина скелетам заколачивать окна в свой дом? Врятли. Только если они очень хотели скрыть себя от излишнего внимания. Она - человек, упавший в подземелье по чистой случайности, как и многие до этого. И все они - деликатес. Ализа не знала, почему именно ей повезло выжить, отчасти, виной тому были счастливые обстоятельства и доброта младшего скелета, но и у того проглядывается голодная натура. Но другие так добры к ней не будут, сожрут на месте.              Действительно ли первое правило существует за тем, чтобы она случайно не попалась на глаза одному из голодающих монстров? Это звучало логично.       Ничего с ней не случится, если она просто посмотрит. Один раз, быстро. Просто убедиться, что Хоррор действительно во дворе, колет дрова. Убедиться, что природа всё ещё существует, вместе с снегом, деревьями и небом. Что её мир на этом доме не заканчивается. Может, когда-нибудь ей разрешат выйти на улицу хотя-бы на пару минут. Даже если она будет в своём тонком, рванном платье, босиком. Она будет счастлива снова почувствовать снег.       Ноги сами понесли её к окну. Свет, бьющий от туда, был слишком манящим, чтобы от него отказаться. Впервые деревянный настил под её ногами не скрипел, а будто наоборот, приглушал все звуки, или это она ходит настолько аккуратно, чтобы Папайрус не заметил её отсутствие на диване? Наконец, она подходит к окну и садится на корточки. Она прильнула щекой к холодному, шершавому дереву, прижалась глазом к узкой полоске света, от чего невольно глаз заслезился. Она была так близко к свободе, она чувствовала мороз, исходящий снаружи, но, что важнее - она увидела. Равнина, засыпанная снегом, тонкий заборчик их маленького дома, а вдалеке раскинулись высокие, гордые ели. Небо было серым, но по сравнению с вечной тьмой, в которой она была вынуждена жить, это было самое яркое, что она видела за последнюю.. Неделю? Месяц? Сколько она тут уже живёт?       Где-то слева она вновь услышала очередной удар топора. Щели меж досок было слишком мало, чтобы она могла увидеть что-то кроме его тени, но этого было достаточно, чтобы успокоиться. Санс был там, за углом дома, слышимый, и отчасти, видимый. И он действительно занимался рутиной.       Ализа выдохнула, опаляя дерево своим горячим дыханием. Просто снег, просто небо, просто лес.       Девушка не заметила, как приникла к окну совсем близко, почти прижавшись телом, как будто протиснуться наружу таким способом было возможно. Она поддалась вперёд, совсем уже уткнувшись лбом в шершавую доску. Она не заметила, как старая, гнилая древесина, державшаяся на одном проржавевшем гвозде, медленно, миллиметр за миллиметром, начала поддаваться под ее весом.       Скрип. Совсем тихий, предупреждающий, как будто ей дают последний шанс уйти. Но она не придала этому значение.       А зря, ведь именно потом весь её мир взорвался болью.

Хрясь!

      Звук того, как лезвие раскалывает очередное бревно, совпадает с другим звуком - резким, хлёстким треском прямо напротив её виска.       Ализа не успевает отшатнуться. Она слишком поздно реагирует, когда доска срывается и со всей силой, хлещет её по лицу. Она не поняла что случилось, и более того, как это случилось. Ей даже показалось, что её ударили, а не то что доска оторвалась вместе с гвоздем от деревянной рамы.       Удар был такой силы, что в глазах пляшут звёзды, в ушах звенит, а она сама неуклюже рушится, весьма болезненно ударившись крестцом о пол. Но это совсем ничтожная боль по сравнению с тем, как горит её лицо после этого хлёсткого удара. Она даже не уверена, что слышит, как кричит, - насколько сильно ей заложило уши звоном. Она рефлекторно накрывает рукой ошпаренную жаром щёку и утопает пальцами в горячем, мокром, склизком. Кажется, она нащупывает распоротую рану на своей щеке и её затошнило с новой силой.       Она отводит ладонь от лица, чтобы взглянуть на свои пальцы. Как назло, именно её освещает луч солнца, ставший шире.       Пальцы блестят от крови, и она видит, как непрерывным потоком она капает вниз, с её лица. На рванное платье, на пол, на руку. Кровь. Очень, очень много крови.       Её начинает трясти. Она не замечает, как к ней уже подбегает Папайрус, бросив свое недавнее занятие. Она его не слышит, несмотря на всю громогласность скелета.       Доска не столько ударила ее по лицу, сколько прошлась остриём ржавого гвоздя по щеке - от самого подбородка до уха. Ржавый, старый гвоздь. Еще миллиметр выше - и Ализа лишилась бы глаза: он бы лопнул, как виноградина, под этой толстой иглой. Миллиметр глубже - и ей бы распороло щеку насквозь.       Она в ещё большем испуге накрывает рану ладонью, судорожно сжимая и разжимая пальцы на влажной коже, пытаясь прийти себя, пока в череп нещадно стучит боль.       — САНС! САНС! ПОМОГИ! САНС!! — Папайрус обхватил её за плечи, без особых усилий оттаскивая девушку от окна. Сквозь мягкие и такие большие варежки, она всё равно чувствует заострённые фаланги пальцев. — АЛИЗА, НАДО СРОЧНО ПРОМЫТЬ РАНУ! НО НЕ ПЕРЕЖИВАЙ, ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО.       Она всё равно его не слышит, барахтается полулёжа, как кукла, как будто бы катание по полу может хоть как-то облегчить боль, что она испытывает.       По пальцам, по рукам струйками стекает кровь, опаляя кожу. Она была везде: капает с локтя, попадает на подол платья, раскрывалась, подобно алому бутону. Алые капли попадают и на пол, заливая старые дощечки бардовыми лужицами. Впрочем, учитывая и без того красный цвет древесины, пара кровавых пятен - не первые и не последние в этом доме.       Когда Ализу оттаскивают в ванную, она уже не может видеть, как кровавые капли плавно затекают в щели между досок. Как сама земля под ними зашевелилась, будто стремясь полностью поглотить в себя спасительную влагу. Она не увидела, как дом попробовал её кровь на вкус.

***

Акт II. Не двигайся.

      Ализа с осторожностью касается кончиками пальцев своей щеки, ныне перебинтованной. Прошла уже неделя с того момента, когда её скулу распорол ржавый гвоздь, чудом не задев глаз. Рана до сих пор болит, и болит каждый день, а бинты, которые скелеты едва ли умели менять, только раздражают её. Под грязной, мокрой тканью она постоянно чувствует пощипывание, иногда такое, что на глаза наворачиваются слёзы.       Санс тогда действительно пришёл, правда, она из этого момента ничего толком не помнит - её настолько ослепила боль, что все моменты после удара всплывают в памяти лишь урывками. Как распахивается дверь на улицу, принеся с собой холод заснеженных улиц Сноудина. Как её оттащили в ванную, где после последовала лишь темнота и боль. Снова боль, от резаной раны и её обработки.       Она тогда пришла в себя полноценно лишь через пару дней - организм слишком ослаб, и Папайрус всецело уступил ей свою кровать. Крови на полу в гостиной уже не было, когда она спустилась, как будто пол дочиста вылизали, но учитывая обстоятельства, она бы не удивилась. Моющие средства здесь в меньшем почёте, чем голод.       Санс в это время как раз устранял последствия её любопытства. Он приставил к стене длинный гвоздь, длиннее, чем тот, что её ударил, и принялся вколачивать в стену новую доску. Насколько велика была вероятность, что её травма - не чистая случайность? Каким образом вообще деревяшка смогла так извернуться, чтобы задеть её острой стороной? В любом другом случае, максимум, чего она бы удостоилась - шлепок по лбу, но не то, что случилось.       Хоррор глупыми вопросами не задавался и даже комментировать её провал не стал, но она-то знает, что в каждом его взгляде, каждом хищном прищуре читается - "я же говорил". Особенно ярка была его улыбка, скорее даже зубастый оскал, когда он вручил ей ключи от доделанной комнаты. Будто бы всему виной был именно он, а не происходящее вокруг мракобесие.       Постоянный шум, паркет, живущий сам по себе и многое другое..       О, а на сколько этот дом может быть по-настоящему шумным, она узнала только этой ночью.       Первая ночь в новой комнате. Как бы сильно она ни просила остаться, ей твёрдо сказали - нет. Было бы лучше остаться в одной комнате с дружелюбным каннибалом, чем совсем одной, как тогда, в детстве. Она не могла быть одна - это страшно.

***

За час до полуночи.

      Ализа впервые останется одна.       Комната, которую ей выделил Санс как её личную, была маленькой, тесной, с низким потолком и одной-единственной свечой на полу. Не предел её мечтаний, но далеко не самый худший вариант. Пусть комната младшего скелета была больше, она всё равно чувствовала себя там теснее, чем здесь. Видимо, всему виной была меньшая обжитость. Здесь из личных вещей Ализы был только маленький, севший свитер на стуле. Ей отдал его Папс как бывшую одежду Хоррора, чтобы она не мёрзла на улице. Правда, сейчас он был ей ни к чему, вряд ли она снова окажется за пределами дома хоть когда-нибудь.       Папайрус принёс новую свечу, поставил на тумбочку рядом с кроватью девушки, подальше от ветхих занавесок, а старую забрал себе. Видимо, чтобы она догорела где-нибудь в другом месте.       -- СПОКОЙНОЙ НОЧИ, АЛИЗА! ЕСЛИ ЧТО-ТО БУДЕТ НУЖНО - ПРОСТО ПОЗОВИ! -- сказал скелет на прощание, уже около двери. Ализа не хотела его отпускать, даже постаралась взять его за руку, когда он уходил, но попросту не успела. -- НО ТОЛЬКО НЕ ВЫХОДИ, ПОКА НЕ РАССВЕТЕТ. ХОРОШО?       Девушка неуверенно кивает, предпочитая сохранять молчание. Было страшно оставаться одной, но ей уже сказали чёткое и ясное "нет".

"Папайрусу тоже нужно спать. Он не мог спать нормально

из-за тебя уже несколько дней, это точно. Дай ему расслабиться."

      С протяжным давящим скрипом дверь закрылась. Немного подумав, Ализа встаёт и, выудив из под одежды ключ, который она носила как кулон, закрывает дверь на замок. Чтобы наверняка. В тот момент это казалось таким правильным, что она не могла себе отказать в порыве своей осторожности. "Не выходи из комнаты ночью, пока не рассветет". Теперь она эту угрозу восприняла более чем серьёзно.       Когда она вернулась в кровать и легла, тишина навалилась на неё всей своей тяжестью, вместе с массой одеяла, которое скелеты одолжили для неё. Взгляд невольно цепляется за пляшущий огонёк напротив её лица. Пламя дрожит, метается, а от его свечения на стенах рисуются причудливые тени. Каждая вещь в комнате, будь то старый шкаф у стены или шаткий стул в углу - жили своей собственной жизнью в этом пляшущем свете.       Она старалась не вглядываться в предметы, понимая, что в этом было бы мало смысла, когда нужно спать. У неё было ложное ощущение, что если она успеет уснуть до того, как погаснет свеча, никакие кошмары и монстры её не тронут, и ночь пройдёт спокойно.       Ализа недолго глядит на умиротворяющий свет огонька, пока не успокаивается и закрывает глаза, проваливаясь в сон.       А потом дом начинает дышать.

Час первый. Полночь.

      Сначала ей показалось. По крайней мере, Ализа была уверена в том, что ей это показалось, когда сквозь дрёму она отчётливо услышала шорох. Этого уже было достаточно, чтобы нарушить её чуткий сон. Она пыталась уснуть снова, но момент был уже упущен. Дом начал дышать.       Просто игра воображения. Просто ветер за стеной. Просто старые половицы, которые скрипят от любой мелочи, даже от температуры - она читала об этом. Старые дома всегда скрипят, это было не новостью.       Но на этот раз всё изменилось. Скрип был слишком ритмичным для простой случайности. Как дыхание.       Ализа замерла, вслушиваясь в эту музыку стен и ветров. Звук шёл отовсюду - от стен, из-под пола, с потолка. Ритмичное, выверенное и спокойное, так же, как дышит какой-нибудь зверь пока спит. Только на этот раз этот зверь был вокруг неё. Или она была внутри его огромного лёгкого.       Девушка с опаской сжалась под одеялом в позе эмбриона, она не смогла бы закрыть уши, даже если бы хотела. Боялась пошевелиться. Вместо этого она постаралась быть тише, почти не дышать. Скрип замедлился вместе с ней, но это ни к чему не привело. Как будто это она своим дыханием заставляет весь дом скрипеть и скрежетать. Было страшно до онемения.       Ализа заставляет себя успокоиться. Просто старое здание, реагирующее на любое её движение. Или это просто разыгралась её паранойя и не стоит переживать попусту.       Стук.       Она распахнула глаза резко, настолько чётким был звук. Свет ударил в глаза, свеча всё ещё горела, а по количеству скатившегося на тарелочку воска, прошло совсем немного времени. Она прислушалась, и звук повторился, только на этот раз она узнавала в нём не столько стук, сколько шаги. Кто-то шёл по коридору, тяжёлым, грузным шагом. И это точно не были скелеты, они так не ходят, Ализа давно обратила внимание, что они ходят по-особенному - бесшумно. Это был шаг чего-то более массивного, чем пустые кости без плоти. Это было что-то более материальное, чем всё, что она успела здесь услышать.       Но самое ужасное, что шаги приближаются к её двери. Девушке пришлось закрыть рот рукой, чтобы сдержать дыхание и затаить крик, беспокойное пламя свечи заплясало вместе с её тревожными вздохами. Только сердце своё она не могла заткнуть - оно колотилось так громко, отчаянно билось о рёбра, что заглушало собой все остальные звуки.       Что-то остановилось напротив её двери. И наступила тишина, прерываемая только ритмичным сердцебиением единственного живого существа в этом доме.       Ализа, всерьез опасаясь за свою жизнь, едва слышимо зашуршала, оборачиваясь к двери. Она смотрела на дверную ручку, не отрываясь. Попробует ли оно открыть дверь? Кажется, если существо захочет зайти, её закрытый замок и не остановит. Она это чувствует. Животное чувство страха кричало о том, что если дверь откроется, она умрёт.       Но дверь не открылась, даже ручка не повернулась. Шаги вскоре возобновились и прошли дальше по коридору, мимо неё. А вскоре и вовсе затихли далеко, в другом конце коридора. Как бы девушка ни напрягала слух, больше шагов она не услышала.       Ализа смогла выдохнуть, впервые за долгое время. И она не заметила, что стул в углу стоит чуть ближе, чем был.

Час второй. Час быка.

            Свеча догорела до половины. Огонёк метался от её беспокойного дыхания, а тени плясали в темноте всё безумнее.       Ализа больше не смогла закрыть глаза. Ей было проще уставиться в одну точку - она заприметила пятно на стене. Кажется, тут кто-то что-то разлил давным-давно. И теперь это пятно въелось в обои и в полутьме выглядело достаточно жутко, но терпимо. Оно хотя бы было предсказуемым. Странно, что до этого часа девушка его не замечала. Наверное, слишком бегло её взгляд метался по комнате и она просто пропустила эту мелочь.       Она смотрит на пятно. Пятно смотрит на неё в ответ. Спокойно, размеренно. Даже скрипы старого дома уже не так сильно пугают.       Ализа отвлеклась на новый звук. Она всегда дёргается и оборачивается к двери, когда слышит шум из коридора. Сначала она не поняла, что это. Просто шум. Как будто ветер запутался в ветвях деревьев. Как будто старые трубы стонут. Как будто деревянный каркас здания ходит ходуном и трение деревяшек друг о друга рождает противный скрежет. Она к нему уже привыкла за час.       Но в этом шуме было что-то.. Новое.       Она напрягла слух. Низкий, тягучий, похожий чем-то на самые далёкие голоса. Как будто бы девушка вдруг обрела способность слышать то, что происходит в соседнем доме, настолько далёким был.. Голос? Вой? Что это? Не разобрать слов, не понять языка, только интонации. Тоскливые, голодные, зловещие. Проникающие в самую душу и вновь сжимая в тиски её душу Страха.       Ализа может поклясться, что среди всего многообразия различной интонации звуков, она услышала слово. Беги. Одно-единственное, но такое чёткое, что ноги невольно немеют. Она была под тёплым одеялом, но как будто застряла в ледниках, без сил пошевелиться.       И снова неразборчивый гул, похожий на шум прибоя или на ветер в трубе. Стало тише, но не полностью. Шум просачивался сквозь дверную щель, сквозь кости черепа, прямо в мозг. Беги, беги.. Беги?       Это точно звуки старого дома, которые она пытается интерпретировать как речь? Или это действительно была она.       Учитывая всё происходящее здесь, она уже не могла думать трезво и спокойно. Ализа отворачивается от двери обратно к..пятну. Которое передвинулось, уже ближе к потолку.       Этот дом издевается над ней? Она даже не смогла бы ответить, что страшнее, выйти из своей комнаты к неизвестным чудовищам или быть сожранной пятном, таинственным образом двигающимся.

Час третий. Самое тёмное время.

            Ализа даже не пыталась уснуть. Она села спиной к стене, вжимаясь в неё всем телом и обнимая себя одной рукой за колени. Она смотрела на огонёк свечи. Он цеплялся за жизнь из последних сил, но был готов вот-вот догореть. Весь воск за ночь успел поплавится, пламя становилось всё неспокойнее.       Если свеча потухнет, случится что-то ужасное. Возможно, её больше не будет в живых.       Дом, за эту ночь ставший ей врагом, это чувствовал. Если раньше он всем своим шумом высказывал нетерпение, то теперь он затаился, ожидая, когда ночь полностью вступит в свои права и последний свет потухнет. Эта тишина давила, и если раньше дом пытался её напугать шумом, иллюзией шагов, игрой теней в полусумраке, то теперь он решил пугать безмолвием.       Смотри, как догорает свеча, птичка. И вместе с ней догорит и твоя жизнь.       Ализа боялась двигаться, боялась дышать, надеялась, что тусклый огонёк сможет дожить до рассвета. Даже скудный лучик солнца, пробившийся сквозь занавески, развеет её страхи. Утро должно наступить, и кошмар отступит.       Как же сильно ей сейчас хотелось оказаться дома, с родителями. Да, они не были идеальными родителями, но они, по крайней мере, жили в месте, где не было мистики. И она могла спать с ними в одной комнате, когда ей страшно. Сейчас же она ждёт утра, измученная, истощенная, с невыносимой жаждой в пересохшем рту. За это время она боролась с соблазном вырваться из комнаты и побежать к скелетам, даже если это будет Хоррор, видимая угроза всегда понятнее, чем невидимая. Днём она боится Санса, Папса иногда, но ночью.. Она боится всего. Просто сидит и ждёт, что будет дальше.       В беспокойном свечении, уже совсем тусклом, она краем глаза зацепилась за движение. В углу, там, где стоял стул и пугал своей тенью, что-то шевельнулось. Она затаила дыхание, это движение выглядело настолько реальным, что его нельзя было больше спутать с воображением. Тень отделилась от стены. Она не была похожа на что-то материальное, она была именно тенью - чёрной, плоской, лишённой объёма, но она двигалась. Медленно, текуче, как змея, ползущая к добыче. Тень текла по стене, сползла на пол и направилась к тумбочке. Туда, где в любую минуту могла погаснуть свеча.       В горле у Ализы застрял крик, а тело вновь сковали тиски от парализующего страха. Это было самое реальное, что она сегодня увидела и истощенный организм бил тревогу. Сейчас она как никогда хотела побежать к двери и выбежать в коридор. Подальше от вполне себе реальной тени, что направилась её убить. Она не сомневалась: эта тень пришла её убить, в этом мире по другому не бывает.       Что это и почему братья скелеты ВООБЩЕ живут в этом ужасном месте?       Ализа не могла пошевелиться, застыла с широко распахнутыми глазами как ягнёнок, смотрящий на машину. Она смотрела на чёрную субстанцию, сотканную из тьмы, чувствовала, как внутри неё всё обрывается.       Света стало меньше.       Тень коснулась ножки кровати, обвила её собой, поднималась выше.       Она была похожа на щупальце, с тонким концом, но не живое, а призрачное, зыбкое, будто сотканное из самой тёмной материи, что только существовала в этом мире. Оно двигалось, и там, где проходило, даже дерево кровати становилось чуть темнее. Как будто оно заражало своей тьмой всё, до чего касается.       Но оно было такое не одно. Вслед за первым, потянулись ещё: с потолка, с пола, с стен. Они угрожали поглотить собой всю комнату и забрать спасительный огонёк, медленно, но верно, заполняли собой свободное пространство.       Свеча вот-вот погаснет. Её вот-вот поглотит тьма. Горло сжимается с такой силой, будто что-то потустороннее приложило все силы на то, чтобы она не смогла закричать. Но она может двигаться, и у неё был последний шанс, прежде чем последний источник света потухнет.       Ализа опрометчиво смахивает свечу рукой, прямо на себя, на кровать. Этого хватает, чтобы одеяло вспыхнуло, прогоняя тьму, обжигает ей ноги, пока девушка судорожно пыталась выбраться. Щупальца, как и ожидалось, в испуге отпрянули в сторону от огня. Подгоняемая страхом, девушка хватает горящее одеяло за край, ещё не охваченный огнём и начинает им же отгонять назойливые тени. Когда пламя добралось до пальцев, скидывает его на пол. На деревянный пол. И он зашёлся ходуном, как будто под ним пряталось что-то живое.       Любой другой дом бы уже давно вспыхнул, но не этот. Всё, что делало с ним пламя, это оставляло ожоги на древесине, как на живом существе, но не распространялось сильно дальше. Ализа может с уверенностью сказать, что помимо потрескивания горящего одеяла, она слышит отдалённый вой, стены заплясали вместе с огнём, а сам потолок будто бы уменьшился в два раза. Того гляди, раздавит собой девушку и не заметит. Ей действительно это кажется, или всё так и есть на самом деле?       Одеяло, пусть и горело хорошо, но потухло быстро. Комната погрузилась во тьму уже окончательно и хрупкое чувство лёгкой победы пропало напрочь. Она осталась без всего, упала на кровать, вновь вжавшись в стену и зажмурившись, готовясь к атаке. Она не хотела ничего видеть, не хотела ничего слышать. Она хотела проснуться.       Последнее, что она чувствует мимолетно это холодное прикосновение к своей лодыжке. И после, видимо, из-за сильного страха и переутомления, не выдерживает, теряет сознание.

Час четвёртый. Рассвет.

      Ализа была жива. Она раскрыла глаза в испуге, тут же окинув взглядом комнату. Пробивающиеся через доски лучи солнца осветили помещение. Вместе с ними комната больше казалась серой, чем непроглядно чёрной и неприветливой, как до этого. Холодного прикосновения как не бывало, не было ни пятен, ни щупалец, ни звуков. Только тишина, зловещая, тянущаяся по всему дому тишина. И её бешеное сердцебиение, сбитое, учащённое дыхание - и всё. Но они работали лучше всего остального - она была жива и это лучшее, на что она могла надеяться.       Никаких шагов, никакого дыхания дома, никаких голосов. Никакого пятна, стула, который двигался. Никаких обожжённых досок на полу. Как будто всё происходящее оказалось плохим сном. Ужасным сном. Она и не знала, было ли всё это реальностью. Не знала, сошла ли она с ума или весь ужас, происходящий в доме был правдой.       Но она знала одно: она не вышла из комнаты. Она выжила.       От переизбытка эмоций Ализа не выдерживает и опускает свою голову на колени. Слёзы сами начинают течь по щекам. Она заплакала, беззвучно, совсем тихо. Так, как плачет измученный невыносимым кошмаром человек.

***

      Ночь рассеялась. Она всегда заканчивается, как бы сильно тьма ни желала поглотить свет, солнце всё равно взойдёт. Это правило действует всегда, благо забытый дом на краю Сноудина исключением тоже не был. И до них снизошли едва ли тёплые лучи восходящего солнца.       Ализа поднимает глаза от колен, тупо уставившись перед собой. Её глаза - опухли от слёз и невыносимо болели. Она так давно не плакала, и всему причина даже не горе, а усталость от пережитого. С одной стороны, её эмоцию можно было назвать отчаянным счастьем.       Солнце уже успело осветить её комнату - она приобрела хотя бы серый цвет, а не привычный ранее иссиня-чёрный. Одеяло сгорело, но не оставило после себя не единого следа, как будто его и не существовало: доски на полу целые, стены тоже. Никаких намёков на ожоги, кроме её собственных ног. Естественно - они болят. Пламя неплохо успело подпалить кожу.       Ализа встаёт на ослабевшие, болезненно ноющие ноги и направляется к двери неровной походкой. Ей не хочется оставаться в комнате, которая прошлой ночью сделала всё, чтобы её убить.       Дверь девушка открывает крайне вовремя - чуть ли не носом к носу сталкивается с идущим к лестнице Сансом, но тот успевает отпрянуть, не позволив этому случиться. Реакция у него, натренированная годами в этой тюрьме каннибалов, развилась нечеловеческая.       — Живая. — Констатирует факт, не более. Очевидный, но такой необходимый ей сейчас. Да, она жива - после всего, что случилось, это хорошо. Комментировать её заплаканный вид, он, благо, так же не стал.       Ализа тяжело сглатывает. Ей столько всего хочется ответить ему, но она не могла выжать из себя ни одного внятного слова. Задать ему вопросы? А что вообще Хоррор может на них ответить? "Какого чёрта здесь творится" - не объяснит даже бог. В контексте этого подземного мира богом тут даже не пахнет.       Благо, девушка находит в себе силы начать. Она не может молчать - не сейчас. Она еле осталась жива, её всё ещё трясёт от страха, а скелет перед ней чуть ли не насмехается над её беспомощностью. Она это видит: весёлые искорки плещутся в кроваво-алом прищуре единственного глаза. Ну да, конечно, она всего-лишь ребёнок, а не скелет с топором, который уж точно может за себя постоять.       — Как вы.. Вообще здесь живёте. — Ослабевший голос всё-таки вырывается из неё - слишком сильно клокочет в груди желание высказаться. Оно было сильнее страха сказать хоть что-то в лицо старшему скелету. Ализа сжимает ладонь в кулак и продолжает. Хоррору приходится наклонить голову навстречу, в попытке разобрать её тихое блеяние себе под нос. — Я имею в виду.. Этот дом. Здесь всё скрипит, воет, двигается и пытается тебя убить, не важно каким способом.       Санс молчит, будто бы пытается переварить её слова. Видимо, он сам по себе был немного "заторможенным" из-за травмы головы, это читалось даже в голосе. Медленный, размеренный, а во время бытовой беседы по мелочам он и вовсе любит делать большие паузы невпопад.       — Твоя проблема... В чём? — Хоррор хмурится, по крайней мере, так можно было бы прочитать выражение его зрачка. Красноречиво выраженное недовольство. — Это дом. Такой же, как и остальные. Каждый дом.. Скрипит. Каждый.. Воет.       — Но не так. И ты знаешь о чём я. — Ализа находит в себе решимость настоять. Лицо Хоррора приобретает удивлённое выражение - девушка в принципе с ним практически не разговаривала, а чтобы так, даже не запинаясь и настаивая на своём.. Это происходит впервые.       — Ягнёнок.. пытается показать клыки, которых у него нет. — Хоррор скалится - блеск его заострённых зубов заставляет Ализу вздрогнуть. Любая, какая бы там ни была, решимость, тут же меркнет. Она краем глаза замечает, как костлявые фаланги сжимают рукоять топора. Старшего скелета лучше не злить. Он отрубит ей и вторую руку - она глазом моргнуть не успеет. Культя, оставшаяся на месте правой руки, заныла пронзительной болью, напоминая об остроте лезвия. —есть дом. Есть правила. В каждом доме, семье, есть свои правила. Следуй им. И неприятностей не будет.       Следуй им.. И неприятностей не будет. Сошла ли девушка с ума или тот ужас - был настоящим? Впрочем, удивительно, если бы она сохранила рассудок. Здесь его никто не сохранил. Быть немного сумасшедшим - это нормально.       Но почему-то, от взгляда в тёмные углы собственной комнаты, у неё всё равно холодеет сердце.

Акт III. Никогда не чувствуй себя здесь как дома.

      После ночи, которую Ализа смело могла назвать самым худшим кошмаром, она оставалась настороже. Она брала с собой в комнату дополнительную свечу, прятала ее под подушкой и крепко сжимала в руке - на крайний случай. Из-за тревоги просыпалась ночью, чтобы заменить догорающую свечу.       Но больше ничего подобного не было. Да, старый дом скелетов стенал, выл по ночам, его трубы иногда грохотали, и в некоторых скрипах она могла разобрать что-то отдалённо похожее на слово. Он "дышал" - Ализа всё ещё не могла понять, действительно ли потолок опускается на неё в своём ритме, ритме дыхания, или так казалось из-за теней.       Но это было не столь важно, когда больше щупальца не показывались, а тени ей не угрожали. Да, дом её невыносимо пугал, но комната больше не пыталась её убить. Тьма больше не оживала, не пыталась схватить затухающий огонёк свечи, не пыталась схватить и девушку. Но больше ничего не могло, или по крайней мере, не пыталось ей навредить. Всё затихло в ожидании. Но в ожидании - чего?       Ализа в целом делала всё, чтобы больше этот дом не смог ей навредить - заучивала расположение каждого ржавого гвоздя, торчащего из досок, лишь бы этот проклятый дом снова не вкусил её кровь. Даже на уровне инстинктов она стала понимать, когда стоит поспешить в свою комнату и не выходить от туда. Она больше не подходила к окнам даже близко - рана, которую оставило ей это проклятое место, никогда не заживёт, на лице останется шрам, и этого достаточно, чтобы усвоить урок. И отбить любое желание даже взглянуть на свободу: выжить было важнее, чем умереть, глядя на снег.       Её паранойя - лучшая защита из всех, что она могла предложить. Но Ализа устала боятся. Жить в страхе, когда сердце вот вот разорвётся на части от ужаса - это утомляет. Она вообще удивлена, как ещё не получила приступ от каждого неожиданного шороха или внезапно возникающего перед ней Хоррора. Она - душа страха, она всю жизнь чего-то боится, но в этом доме стах стал непосильной задачей.       Она привыкла к тому, что здесь происходило. Вздрагивать от каждого скрипа и обращать внимание на малейшее движение вокруг, когда тело уже ломило от недосыпа и стресса, - она просто перестала. Она заучила все правила, она распознала все угрозы, адаптировалась. Несмело, на Ализа могла бы предположить, что она поняла дом в достаточной степени, чтобы чувствовать себя в безопасности. Она стала разговаривать, доверять скелетам, доверять себе

Впервые за долгое время, она позволила себе выдохнуть.

      

***

      Было хрошо. Ализа не хотела открывать глаза, боясь, что иллюзия рассеется. Она давно не чувствовала себя настолько хорошо и спокойно - её окутало влажное тепло, которому она не могла сопротивляться. Она никогда не боялась тесных помещений -они её наоборот успокаивали: в них как в объятиях. Ты занимаешь собой всё пространство и знаешь, что никого кроме тебя в этой тесноте нет. Сейчас её тоже сжимало что-то тесное, будто обнимало со всех сторон. Или как будто она ещё не родилась, и всё, что она видела за свои годы - всего лишь ужасный длинный сон. Это положение пробудило в ней древнее, ещё на уровне инстинктов ощущение. Кажется, она даже слышит пульс, дыхание. Как будто она в утробе. Тесно, спокойно, влажно. Она бы так и осталась лежать, наслаждаясь иллюзией. Едва ли это могло быть её новое одеяло.       Но что-то было не так.       Ализа едва открывает свои отяжелевшие веки, ожидаемо, погружаясь во тьму. Это не привычная темнота её комнаты, где пары секунд хватает, чтобы начать различать очертания предметов. Эта темнота была всепоглощающей, плотной, стискивающей её со всех сторон, как будто бы она в гробу. Но самое ужасное: эта тьма была живой. Она сжималась, расслаблялась, дышала, реагировала на неё. И не даёт дышать ей.       Влажные стены не пропускали внутрь кислород. Не было ни единой щели, через которую мог бы протиснуться не то что свет, а даже воздух.       Теперь тепло этого места не могло её успокоить. Такого ужаса она не чувствовала уже давно. Ночь, проведённая в комнате ранее, где она думала, что её вот-вот убьют, сейчас показалась лишь детской страшилкой. Её сожрали заживо. Ализа попыталась закричать, но её горло будто бы сжали в тиски, угрожая вот вот свернуть ей хребет. Крик не выходил, даже сдавленный визг - ничего, только абсолютная тишина и стук крови в ушах.       Девушка начала истерично биться, но стены были настолько тугими, что она едва что-то могла им сделать. Ударив коленом во что-то мягкое - она не добилась ничего, кроме того, что её сжали сильнее. Стены, такие теплые и приветливые ранее, ныне представляли из себя лишь будущую погибель из которой нужно выбраться.       Но как выбраться, когда тебе уже нечем дышать? Как выбраться, когда ногам не хватает места даже чтобы разлепить их друг от друга? Она может барахтаться сколько угодно, но это не даст результатов - её сожмёт снова, ещё теснее, как будто бы её всю обхватили мышцы огромной змеи. Чем больше сопротивления - тем сильнее оно сжимает.       Ализа впивается пальцами в слизистую, в истеричной попытке добиться хоть какой-то свободы, хотя-бы, свободы сделать вдох и так уже заканчивающегося кислорода. Получаются лишь короткие сглатывания крупиц воздуха и этого катастрофически не хватает. Но ногти соскальзывают, не нанеся какого-либо вреда тому нечто, что её поглотило. Всё вокруг скользкое, громадное - едва ли её обгрызанные от стресса ногти могли нанести хоть какой-то вред. И ещё, кажется, она начинает чувствовать, как её кожу начинает щипать. Пока ненавязчиво, это даже можно назвать лёгким зудом, но чувство подсказывает ей, что скоро зуд перерастёт в невыносимое жжение.       Но как бы она ни билась, ни извивалась, ни царапалась, ни пыталась закричать, результат был один. Она упиралась в сопротивление, которое не могло её отпустить, да и не шибко-то хотело.       Воздух кончается, сердцебиение усиливается. Она только и слышит надрывной "тук-тук-тук-тук" собственного сердца. Всё было бесполезно, её затягивало во тьму, из которой не было выхода. Ализу либо переварят заживо, либо у неё сейчас лопнет от страха и ужаса сердце. Второй исход был более благоприятен.       Ей не выбраться. Её не выпустят. Она останется пленником этих стен, пока не растворится, превратившись в жидкость. На глаза наворачиваются слёзы. Она в последний раз сжимает в пальцах это "что-то" - мягкое и склизкое, прежде чем перестать бороться. Её не услышат. Она проиграла.       Ализа закрывает глаза. Воздух закончился, дышать больше не получалось.       — Ну и вляпалась же ты. — Голос был тихим и настолько далёким, как будто через сотни слоёв тяжёлого одеяла. Девушка уже не знала, был ли то её собственный голос, говорящий очевидные вещи, говорили ли это стены, или... — Будет больно.       Оказалось, что ответ "или".       Среди вакуумной тишины, прерываемой только затухающим сердцебиением, она слышит стук, скрежет, затем ещё, он был ей.. Знаком. Ализа слышит, как разрывается на щепки дерево, и вспоминает. С точно таким же стуком топор Санса разрывал древесину - так трещит дерево, так трещат кости, попавшие под лезвие. В любой другой день это вызвало бы дрожь и страх, но сегодня этот звук подарил ей надежду.       Остриё блеснуло напротив носа девушки, оно показалось лишь на мгновение, но уже подарило ей возможность дышать. Судорожный вздох Ализа делает тут же, как только окутавшие её путы расслабляются. Она вдыхает, пока есть такая возможность, распилят ли её на куски топором или переварят - уже не так важно, у неё, хотя-бы, появился шанс выжить.       Дом визжит от каждого удара тяжёлым топором по своему нутру, скрипят стены от боли, а распоротая рана, в которой Ализа была пленницей, издавала натуральный, истошный визг. Он не хотел её отпускать - девушка чувствует, как стены попытались её спрятать, оттащить от просвета, но Санс и его топор были неумолимы. Плоть, отрезаемая его лезвием, летела в разные стороны вместе с чем-то, лишь смутно напоминающим кровь, но зеленоватого оттенка. С каждым ударом просвет становился всё ощутимее, через слезящиеся глаза она уже могла разглядеть два мутных силуэта.       — САНС ТЫ ЖЕ ЕЁ ЗАДЕНЕШЬ! — Скрипучий голос Папайруса показался самым родным, который Ализа когда-либо слышала. Но скелет на самом деле не боялся - он был спокоен, будто бы его не напугало то, что он увидел.. Внутри собственного дома. Буквально.       Ализа чувствует, как её хватают за то единственное, за что можно было ухватиться, — за предплечье — и тянут на себя. То был младший скелет, увидевший возможность её достать. За свою расторопность он чуть не поплатился собственной рукой - топор в последний момент сменил направление и ударил рядом. Послышался очередной визг, закладывающий уши. Ализе ничего не оставалось кроме как зажмурить глаза и довериться скелетам - только они могли её спасти. Они уже это сделали.       Плоть, ставшая для неё тюрьмой, наконец, отступает. Она падает в руки Папайруса - вся в непонятной слизи, напуганная, с тяжёлым прерывистым дыханием. Она неверяще оглядывается вокруг, как будто только сегодня и родилась. Отчасти это действительно можно было так назвать - ей очень повезло выжить. Этот день можно было пометить в календаре, как день второго рождения.       Её достали из стены. Обои - порваны, стены - разбиты в щепки, а внутри, за стенами, целый хаос из двигающейся во всех направлениях розовой плоти, покрытой зеленоватой слизью. Дом, если он до сих пор мог так называться, перестал визжать, но его болезненные стенания всё ещё отдавались гулом. Весь каркас ходит ходуном, пока он пытается восстановиться и затянуть свою главную рану. Ализа готова поклясться матерью, что видит, как пространство, в котором она была заперта, сжимается, а разорванные топором доски вновь пытаются сплестись с друг другом волокнами, как будто ничего не случилось. Он сам себя восстанавливал и это многое объясняло. По крайней мере, почему горящее на полу одеяло не оставило никаких следов на следующий день.       У девушки было слишком много вопросов, чтобы молчать. Пусть у неё не было сил - она едва ли держалась на руках младшего скелета, если бы он убрал руки, она рухнула бы на пол. Ей вообще сейчас не хотелось на полу даже стоять, вдруг доски разойдутся в стороны и её вновь поглотит вечно голодная пасть? Она даже дыхание не выровняла, когда начала говорить.       — Что это было?! — Ализа до этого дня даже не знала, что может так кричать. Санс, в это время протирающий свой топор аккуратной тряпочкой, кривится от шума. Папайрус, растерялся от её крика, сам не смог ничего сказать.       — Третье правило. — Коротко отвечает скелет. Он проводит пальцем по острию, проверяя на нём остатки слизи. Ничего не обнаружилось и он остался доволен.       — Но я спала!       — Именно. Ты спала. Спала так спокойно.. Как дома. Не почувствовала, как соскальзываешь. Это твоя ошибка. — Она знала, что он прав. Но возмущение сжимало глотку. Насколько же сурово это место, что в нём нельзя даже спать?       — Но это невыполнимое правило! Невозможно не спать.. Вы тоже спите, вас не трогают. — Папс неожиданно хихикает нервно, да и у Хоррора проскальзывает усмешка. Ализа застыла, ей пришлось успокоить тон. — Что..?       — Больно много ты видишь мяса в скелетах? Мы просто кости. Ты - кожа да кости. — Хоррор всё-таки не удерживается от смешка. Папс тоже невпопад хихикает. Они оба её предупреждали, но Ализа и представить не могла, не то что проблема настолько фундаментальна, она даже предположить не могла, что дом живой, а что ещё хуже - живой хищник, перенявший в каком-то плане характер своих хозяев. — Мы спим чутко. Ты - спишь без оружия. Пока ты в этом доме гость, соблюдаешь правила - он не трогал тебя.       — Но.. — Девушка в замешательстве оглядывается на стену, которая только недавно представляла из себя открытую, распоротую рану на огромном существе. Сейчас же обои заканчивали срастаться между собой, возвращая привычный на них рисунок. Он тоже слушает. Он тоже над ней смеялся бы, не будь ему так больно от чужого топора. — Какого чёрта? Живой дом, ещё и с охотничьими замашками. Его сраная мораль здесь не работает. Он мог убить меня уже много раз!       — Ты подошла к окну. Он тебя ударил.       — Да, но..       — Ты не выходила из комнаты ночью. Ты осталась жива.       — Но я осталась жива тогда, только потому, что сожгла своё одеяло! — Ализа вновь сорвалась на крик, она пыталась докричаться до них. Что это не нормально, что даже соблюдай она все правила, это не поможет. Её пытаются убить здесь и просто так. Её пытается убить всё, и она чертовски от этого устала. — чёртов скрежет, завывания, опадающий потолок, живые тени, щупальца..       — Щупальца? — Папайрус и Санс спросили это синхронно. Во время всего перечисления странностей их дома, они даже выражения своего лица не сменили. Но когда дошёл пункт до последнего, оба впали в замешательство. Папс выглядел испуганно - он столкнулся с тем, чего не знал и никогда не видел. Хоррор же стал более напряжённым и прищурил единственный глаз.       — Да. Тёмные, как будто из теней. Они пытались.. Схватить мою свечу. Схватить меня. Я бы там и умерла. — Она сама притихла под пристальным взглядом обоих скелетов. Ализа снова оглянулась вокруг, даже дом затих, ни единого скрипа, когда она делает шаг в сторону от напуганного Папайруса. Обычно этот паркет всегда скрипит. — Что..?       — НО.. АЛИЗА. У ДОМА НЕТУ ЩУПАЛЕЦ. ВСЁ, ЧЕМ ОН ПОЛЬЗУЕТСЯ - ЭТО ЧАСТЬ ЕГО САМОГО. ТЫ ВИДЕЛ КОГДА-НИБУДЬ У НЕГО ЩУПАЛЬЦА.. САНС? — Папс обращается к Хоррору с надеждой. Тот затих, рассуждая о чём-то своём. — САНС?       — Нет. У нашего дома нету.. щупалец.       Ализа чувствует, как её душа раскалывается на сотни осколков и осыпается на пол. Как холодеет всё внутри неё и как лицо белеет до состояния полотна.       Это был не дом.

      "Беги"

      То самое одно-единственное слово, которое она смогла распознать в ту ночь среди множества звуков, имело смысл. Чёртов дом не просто пытался выманить её из комнаты. Он предупредил её о чём-то большем. Тогда она ещё была гостем. Тогда он её ещё не трогал. Она лишь два раза позволила себе расслабиться - за что и получила. Но то, что произошло в ту ночь, не имело к дому никакого отношения. И даже скелеты не знают, что с этим делать.       Теперь, когда опасность вновь стала неизвестной, у неё затряслись колени.