Запас мгновений

      Бóльшую часть времени демоны… ждут. Грызутся друг с другом от скуки и безделья. Считают деньки человеческого мира. И напряжённо прислушиваются к шуршанию тканей мироздания.       Иногда ткани скользят друг по другу легко, подобно шёлку. Знак благостный: где-то на земной поверхности тянет ко мраку руки волевой, но изящный человек. В иные дни шорохи скорее напоминают полиэстер (мне пока доподлинно неизвестно, что это, но по аду уже гуляют шепотки о напасти пострашнее Чёрного мора).       Но самый желанный звук — когда ткань, неважно, какая, рвётся. Ниточка от ниточки, со всеми оттенками боли, отчаяния, страха и силы, готовой компенсировать любые недостатки вроде трясущихся при виде демона поджилок.       Словом, демоны сидят, навострив то, что с учётом бесформенности нашего истинного облика можно с натяжкой назвать ушами, и ждут.       Я тоже ждал. Когда живёшь вечно, ожидание уже не томит. Да и к выбору душ я почти всегда — ошибки неопытности даже юные бессмертные переживают — подходил крайне избирательно. Кому в здравом уме захочется выбраться на поверхность только ради того, чтобы провести время в обществе нелепого самодура или похотливой блудницы, которая по неизвестным причинам уверена, что зачать ребёнка от демона — именно то, что нужно, чтобы жить долго и счастливо.       А сорок две секунды, которые я способен терпеть идиотизм, прежде чем мне станет тоскливо — это считается долго? А счастливо — моё появление ведь дало кроху надежды? А ведь надежда только и может быть крохой, иначе она превратится в скучную гарантию. Так вот…       Конечно. Блудницы, кому они нужны.       Намного рациональнее будет греть макушку под солнцем на пару с десятилеткой с заряженным револьвером под подушкой и пассажами из разряда: «Дом конечно, весьма красивый. Прямо как новый до пожара, и весьма прозорливо, что ты отдраил кровь моей любимой горничной с этой стены, всё-таки парадный вход, как-никак. Идея стёкол в окнах также достойна похвалы. Но. Никогда так больше не делай — потому что люди (чьё мнение мне безусловно важно, я же тоже человек, во всяком случае, в перспективе) заподозрят, как что-то идёт не так».       делай всё как ч е л о в е к       Идеально. И медленно.       Не иначе, как чутьё моё меня обмануло — неужто хватку потерял, после стольких-то веков пожирания душ человеческих? Или совсем потрясающе — пришёл не к тому? Он и назвал меня собачьим именем, а собак я не терплю, и я не собака. Однако демону сбиться с пути невозможно — это как промахнуться мимо единственной двери в глухой стене. Индивиды отдельные есть, но… Делай всё, как человек. Кроме того, что требует демонического вмешательства. С моей точки зрения, я демон, и всё, чем я занят, априори и есть демоническое вмешательство.       Однако мой хозяин так не считал, только смотрел на меня и как будто заранее предвосхищал штудирование мной книг по человеческим наукам. Я-то и рад… знаю, как стараться. А он глядел. Секунду.       Тихоня. В конце концов, ему был десяток земных лет. Буквально пальцы двух рук, при условии правильного обращения с циркулярными пилами. У демонов не бывает отпрысков, зато оскорблений для указания маленьковости — даже я все не вспомню. А маленький демон — это зачастую уже почти доеденный собратьями демон, но никак не ребёнок. Все эти мысли делали мою голову похожей на свалку, пока я стоял за дверью ванной и от скуки пересчитывал ворсинки на ковре. Это был один из тех ковров, что съедают по ночам звуки тех шагов, которым вообще-то не положено звучать в такое время. Я пробыл в аду столько времени, чтобы теперь ждать, пока ребёнок наиграется с мыльными пузырями. Сто сорок семь ворсинок… Мой скрупулёзный учёт нарушил звук, с которым некое физическое тело, полное склонных к чувствованию боли нервов, поскользнулось и рухнуло, отбив восприимчивые грани этого тела. Я мгновенно нарушил уединение моего хозяина — он не справился с ванной и растянулся на полу в весьма жалком виде. Не забывая о выбранной роли идеального слуги, я поспешил на помощь, но мой хозяин принялся отбиваться и брызгаться. В меня. Мыльной водой.       — Лучше не тратьте моё время, — я поймал его в падении и бахнул устрашающего пламени в собственные глаза.       (вряд ли какие-то два моих глаза испугали бы его сильнее тех бестолочей в масках, потом я об этом подумал)       Будущий граф-фантомный-пчелиный-улей глянул на меня с удивлением и стыдом. Однако его бездонные глаза… тоже вспыхнули. Примерно так загорается искра внутри пистолета, когда ударник бьёт по капсюлю, прежде чем пуля пробивает насквозь какие-нибудь жизненно важные органы.       — А ты что, куда-то торопишься?       И тут я убедился окончательно: он — та ещё сволочь. Значит, я всё же не ошибся.       Он… ты, ты умудрился смотреть на меня вальяжно, хотя минуту назад валялся на полу в чём мать родила, неспособный и полотенцем воспользоваться. Видимо, всех аристократов с пелёнок учат класть на кинематику, смотря на людей и не-людей строго сверху вниз с любого положения в пространстве. Что ж.       Я воодушевился. Избранная роль вновь многообещающе заиграла приятными красками. В основном оттенками красного: от совсем яркого (аорты, бедренные артерии) до тёмного, как вино — это я вены вскрывал. Не себе, разумеется. Твоим друзьям-приятелям.       Идея стать дворецким вообще показалась мне блестящей там, в церкви, среди этих живописных кровавых клякс. Я просто… не просчитал, что убирать нечто подобное мне придётся на регулярной основе. Благо, хоть здесь ты не прибег к своему излюбленному «делай всё, как человек», поэтому я мог за полсекунды убрать то, что оставалось от вечерних и ночных визитёров дома Фантомхайвов. Вот так нужно делать дела: не размениваясь на мелочи. И не растягивая мгновения в часы. Ты мне как-то намекнул, что я сам развожу грязь, когда разбиваю о лестницы головы, в которых вне зависимости от когнитивных способностей всегда есть мозги, но тут же отказался меня слушать, когда я попытался донести до тебя, что как грязную работу ни делай — чище не станет.       Но в некоторых аспектах ты категорически со мной не соглашался: ты оказался сладкоежкой, что простительно в тщедушном десятилетнем возрасте… при условии, что ребёнок довольствуется созданными демонической магией кексами с изюмом, а не требует соблюдать рецептуру и делать восемнадцать попыток подряд — по-человечески, что непременно означает изваляться в муке по самые уши, изрезаться ножом и попутно напробоваться яичных желтков, смешанных с сахаром. В общем — потратить уйму времени на действия, которые можно завершить в пределах минуты. Маленькая вечность в тисках огромной. За то же время я бы уже со всей филигранностью отделил дерму от эпидермиса на телах твоих врагов — ты бы и не придрался, если бы тебя не вывернуло наизнанку от такого зрелища.       В конце концов, никто никогда не проник бы на кухню особняка без моего ведома. Но ты как будто установил тут наблюдение и безошибочно определял, если я использовал свои демонические умения, когда готовил десерты. Естественно, я намеренно пускался на провокации, чтобы посмотреть на твою реакцию и заодно проверить собственные способности. В конце концов, всё остальное хозяйственное, что я делал демонически, устраивало тебя по качеству, но клубника, чтоб её, должна была вызреть под этим самым-чтоб-оно-погасло испанским солнцем, будто ты мог на вкус определить географическое положение луча солнца в момент его соприкосновения с ягодой.       Время-время-время. Ничего. Даже если бы у тебя был шанс дожить до конца двадцатого века, мы с моей вечностью не ощутили бы разницы.       Но с твоими 1) хилым здоровьем 2) тягой к неприятностям 3) мрачным фатализмом человеческого ребёнка, познавшего боль в юном возрасте и сумевшем вплести её в канву собственного бытия, чтобы совсем не свихнуться перспективы долгой жизни таяли. Долгой по-человечески. Об этом я подумал, когда сложились несколько обстоятельств.       С каким-то демоническим энтузиазмом в твоём мире исчезали дети, и поиски привели нас в бродячий цирк, а всё, к чему присобачивают эпитет «бродячий», априори лишено комфорта и благоприятных для человеческого тела условий развития. Меня-то, конечно, несказанно веселило скакать по трапециям, совать нос тигру в пасть и глотать шпаги, которые наверняка ни разу не протирали спиртом после использования даже после тех, чья карьера в шпагоглотании завершилась после первого же глотка.       А ты. Ты смущался даже улыбаться, и это было смешно. Какой бы титул тебе ни пожалуй с лёгкой королевской руки. А всё равно.       Ты всё-таки был человеческим ребёнком, а у людей дети — не то же, что новые демоны на территории ада. Если демон не сориентируется примерно при рождении, в какой части тела у него открывается пасть, битком набитая клыками, он рискует столкнуться с теми, кто совершил это жизненно необходимое открытие раньше него. Голод в аду можно глушить двумя способами. Второй — отчаяние грешников, которым периодически стирают память перед регулярной обнадёживающей отправкой на…       Дети людей быстро растут, становятся взрослыми и умирают, нажив какое-то состояние. К концу жизни, как правило, любое состояние становится плачевным.       С улыбкой ты справился, а вот с хождением по верёвке, натянутой на высоте скольки-то секунд крика, без моей чуткой и меткой помощи ты бы рисковал посчитать те самые секунды.       Вот это «демоническое вмешательство». Я швырялся в тебя камнями, чтобы ты не навернулся и не сломал себе шею, а ещё хуже — не опозорился, потому как после сломанной шеи уже всё равно, а вот позор в тринадцатилетнем возрасте…       — Кажется, я понимаю, почему в арсенале твоих воплощений есть козёл, — шипел ты. Наверное, я тебя совсем зашиб. Ты ведь существо хрустальное, как фужер из сервиза, только звенел ты далеко не мелодично, когда я бросал камни, чтобы ты не упал. По возвращении в город я машинально обещал себе освежить свои познания в кондитерском деле, чтобы тебя задобрить. Это, разумеется, полезно для качества души: кнут, пряник… Пряники я печь не умею, это человеческая фигура речи, логика многозначности слов. А кнуты понимаю. Кнуты. Щипцы, лезвия.       Удачно, что ты не родился демоном. С твоей почти сорняковой тягой к жизни ты бы вряд растерялся в поисках челюстей при рождени. Но. Просто… хорошо.       Потом тебя свалила человеческая болезнь. Для меня это стало вызовом, поскольку в аду ни гипотетическая астма, ни откушенный глаз не вызывали затруднений. И лечить демоны не умеют, хотя контракт и не накладывал на меня подобных обязательств. Тем не менее, по возвращении в поместье я проштудировал всю доступную литературу на тему астмы. Неизвестно, кого стоило увенчать лаврами: автора идеи астмы или того, кто смог раскусить эту загадку.       Когда ты выздоровел, на меня снизошло было умиротворение. Редкое для демона чувство. Подобное испытываешь под крики какого-нибудь особенно отъявленного грешника, когда он, невероятно смелый на земле, молит о пощаде, когда ему загоняют иглы под ногти. Но ты. Волею случая наткнулся на моих кошек, которые никак не препятствовали твоему благосостоянию, и, когда было необходимо вычесать их шёрстку, приказал мне сделать это по-демонически: идеально и быстро. Зачем растрачивать время, сказал ты, если ты справишься за секунду, припечатал ты, сморкаясь в платок.       Маленькая ты сволочь, подумал я, а я всё равно тебя однажды съем.       А потом, совсем потом, после поплыздки на лайнере, королева вдруг посчитала, что ты созрел для колледжа, да и родственник её давно домой носа не кажет, так что сходи, поищи.       В колледже люди вели себя как бессмертные. Разбазаривали время на конспекты в таком количестве, будто это их руки из собственных карманов сыпали песок в песочные часы.       Роль методиста дортуара я, как и все прочие роли, надетые со времени встречи с тобой, исполнял превосходно. Однако обратная сторона медали была в твоём духе, будто ты (или судьба-злодейка, или вы спелись) решил уравновесить моё превосходство днём моим же унижением ночью.       Морис Коул. Шантаж через сообщения в открытках. Давай, собери клочки открыток, они на свалке. Не сам же я туда полезу.       Я закатал рукава по локоть.              За этим ли демоны поднимались из недр ада? Чтобы в три часа ночи под огромной луной копаться в горе того, что оставляли после себя будущие лучшие умы великой империи. А в помойку высокородные студенты выбрасывали далеко не только черновики неудавшихся поэм. Копание в грязном белье уже стало притчей в демонических языцех — демоны были лишены брезгливости. Кусочки разорванных открыток мелькали то тут, то там. Человек не справился бы с поиском ни в жизнь. Удачно, что…       В поле моего зрения попал фрагмент клубничного торта — кто-то из студентов выбросил сделанный мной на скорую десерт (который якобы приготовил юный и невероятно талантливый Фантомхайв). И они ещё смели звать себя аристократами. Уж я-то вычислю избирательного засранца, чтобы тот до конца жизни питался пюре из цветной капусты.       Значительную часть ночи я клеил открытки. Я был сосредоточен, но позволил себе оглянуться на тебя. Ты уснул в моём кресле за моей спиной. И поползут же слухи по колледжу, если я не верну тебя в постель раньше подъёма.       Не думаешь же ты, что я не могу тебя съесть? Ты, конечно, загадал желание и обеспечил себя тремя средствами контроля, чтобы я не зарывался, но я же демон. Зарываться — это почти как дышать. Тем более что ты загонял меня тут совсем, размениваться на человеческие мелочи.       Мы провели здесь… Я провёл в человеческом мире почти три года. Клетка из организма вечности. Ты, твой маскарад и твоя месть. Тысячи таких мстителей прошли через мои руки. Им только и дай поиграть в игру «сын его племянника убил моего праотца сто сорок шесть лет назад, шашки наголо и вперёд». Всё это было едино. И быстро становилось ничем.       А ты тем временем вовсю планировал, как поставить на колени превышающие мастерством игры в школьный крикет силы противника. Мне стоило некоторых усилий не захихикать с одобрением при первом упоминании в планах китайских распутных дев в цитадели юношеского целомудрия (а именно такими предполагаются закрытые учебные заведения для людей пубертатного возраста). Попутно ты не оторвался от схематичного изображения поля для крикета, которое из-за твоих машинальных почёркиваний по бумаге больше походило на весьма вольный план расположения могил на кладбище.       В роль идеального студента ты вживался не больше необходимого и проводил время исключительно за работой, в то время как я клепал для тебя поделки в виде десертов для Клейтона и других поддерживающих компонентов твоего имиджа. Отгладить костюм до состояния, чтобы его можно было использовать как строительный уровень. Соорудить десерт, и непременно в двух экземплярах! Протереть в местной столовой серебро. Я определённо занимался важными делами, без которых современное тебе и мне общество попросту развалится.       Ты всё думал, общался и улыбался так, будто в школе проходил конкурс на то, у кого первым сведёт челюсть. Вероятно, счастливы были тебя лицезреть те, кто не знал твоего закулисья.              — А ведь вам нравится, — заметил я и озвучил прежде, чем обдумал мысль. Засада.       — Что именно? Не ходить по газонам без отмашки или болтаться с дорогими однокурсниками?       — Нет. Играть ими. Выдумывать им ходы. Расставлять по доске, сбрасывать с доски, — была не была.       — Хм. Пожалуй, в этом есть… — ты задумался, но тут же нахмурился. — Я не откажусь от мести ради детских забав. Хватит проверять меня.       Вот же инфернальная бестолочь!       — Но я не имел в виду… вашу месть. Напротив, я искренне заинтересован… Это была не провокация, — поспешил заверить я.       — Ну да. Сбор обратной связи. Ты сделал всё, что нужно Клейтону?       — Естественно. Этот список не вызвал у меня сложностей.       — Весьма удобно, что можно перепоручить кому-то часть своей деятельности. Не находишь?       — А я бы вас никому не доверил.       Ты глянул на меня, чуть согнув листок с полем для крикета. Подобными взглядами люди награждают виконта Друитта, когда он только открывает рот.       — Ну ещё бы, — протянул ты. — Вряд ли в твоём бесовском лексиконе существует понятие доверия к кому бы то ни было.       — Что правда, то правда.       И ты снова уткнулся в бумаги. Ещё одно человеческое изобретение — дерево, вырубленное топором и конвертированное в носителя того, что, согласно очередной людской премудрости, топором вырубить невозможно. Бумаги. Пока ты не видел, я сложил из твоего черновика птицу и выпустил её в окно, а потом спалил в воздухе.       А потом ты выиграл матч, и я, конечно, не сомневался, что так и будет. И вовсе не потому, что я как-то идеализировал твой образ и план, это человеческая черта — восхищаться, мы по ту сторону мира испытываем нечто похожее, только когда в котлы прибывает партия свежевыпотрошенных грешников, чьё отчаяние ещё не успело впитаться в раскалённые стенки котлов и поэтому ощущается свежее, чем прочее. Именно. Котлы, белые от накипи.       отдраить их…       а?       — Сейчас бы сразу обратно в поместье, — и ты зашипел, потому что я обрабатывал твою ссадину на лбу, которую ты получил после удара битой. — И съесть шоколадный торт.       А я бы тоже хотел хотеть домой и сладкого — только я не ем сахар, и дома своего у меня нет. Ад при всём желании и самый закоренелый демон, коим я являюсь, домом не назовёт.       Но ты.       Однажды ты вырастешь. Начнёшь смущаться глупостей вроде ломающегося голоса и других особенностей человеческой физиологии, которые люди в тринадцать лет считают крамольными. Потом перестанешь. Ты продолжишь их всех строить, всех этих королев и их напыщенных графов и герцогов, и кто бы подумал о том, что ты сам такой же граф.       Десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать… Возможно, человек так и не научился осмысливать бесконечность, потому что она не имеет к сроку его жизни никакого отношения?       В моей власти сделать так, чтобы эта арифметическая прогрессия не обрывалась вот так сразу. Ведь у меня чёртова куча времени. Я только и имею, что неограниченный запас мгновений.       По меньшей мере миллион этих мгновений мы израсходовали на поездку в соседний с Лондоном город — по делам Её Величества. По правде, я мог бы перенести нас туда быстрее, чем с делом справлялась неуклюжая колымага на колёсах, которую люди именовали поездом, однако ты настоял на людском способе передвижения. А я не возражал. Не спешил. Билетов в третий класс мистическим образом не оказалось, так что в купе мы тряслись вместе, и я заварил тебе чай. Ты скучающе смотрел сначала в книгу, потом, когда взгляд окончательно съехал с печатных строк — в окно, но когда и однообразные картины малой родины перестали впечатлять тебя, ты обратился ко мне.       — Расскажи что-нибудь.       — Анекдот? — предложил я. Ты скривился.       — Прибереги для встречи с Гробовщиком. Уверен, он так нахохочется, ещё должен тебе будет.       — Вы мне льстите, господин, — я приложил руку к груди.       — Что ж, есть немного, — ты снова направил глаза на сдержанные английскую природу, однако нет-нет, да цеплял меня краешком внимания.       — Недавно я услышал, что в путешествии важна не только конечная цель, но и путь к ней.       — Любопытно. Что может быть важного в поездке на поезде, например?       — Созерцание природы, зелени. Вы не так часто отдыхаете, как это полагается классическим людям с вашей продолжительностью земной жизни.       — Классическиелюдисмоейпродолжительностьюземнойжизни, — без единой запинки протянул ты, — не исполняют тех же обязанностей, что возложены на меня. Я занят. Но сейчас как будто тот самый момент, когда отдых реалистичен.       — У меня есть что-то, чтобы скрасить монотонность дороги.       Я достал из заране заготовленного чемоданчика приготовленный по случаю десерт — шоколадный торт. За то время, что я делал его, не прибегая к демонической магии, этот поезд бы десять раз объехал всю Англию и даже поверил бы в себя достаточно, чтобы замахнуться на маршрут вдоль и поперёк Британской империи. Бисквиты были нежны, а какао-бобы проделали путь с африканского континента, прежде чем их зверски истёрли в порошок, чтобы они… В общем, торт.       — Отравленный? — подозрительно спросил ты, хотя мне показалось, я понадеялся, ты бы и набитый цикутой пирог уничтожил за милую душу, если бы его испёк я по специальному рецепту, по уши извалявшись в муке. Всё-таки я тучу земных лет хреначу эти коржи и крема, ночами не сплю. Положим, я вообще спать не умею, и тем не менее.       — Я вложил в него всю свою преданность вам.       — Всё равно, что отравленный… — однако ты оставил сомнения и удостоил торт пробы, когда я нарезал его и сервировал, как полагается, что в условиях лёгкой тряски для идеального дворецкого не составляло трудностей.       — Целый торт для короткой поездки. Ты не перестарался? — я знал, что тебе нравилось, видел, что факт наличия торта удивил тебя, но удивление компенсировалось вкусом. Африканские какао-бобы.       — Я следовал рецепту. Двенадцать часов… — и я подробно, но коротко расписал порядок своих действий. — Многие люди считают, что чем больше, тем лучше.       — Они не сталкивались со сказкой о золотой антилопе. Мне Сома рассказал. За партией в шахматы, — пояснил ты, едва подняв бровь и тем самым намекая никак не комментировать сей факт. — А я столько не съем.       Всё равно, что куснуть от души, а остальное затолкать на потом подальше в погреб. Люди.       — А как вы считаете… — я вложил в интонацию щепотку интриги. — Применимо ли суждение «чем больше, тем лучше» к длительности человеческой жизни?       Вилкой ты прочертил по шоколадному крему прямую линию.       — Во всяком случае, так считается большинством, даже если мода диктует обратное.       — А вы когда-нибудь представляли себя стариком?       — О, разумеется. Каждое утро с этого начинаю. Как открою глаза, так тотчас воображаю, что зрачки заплыли от катаракты.       Какой же — нет сил — весёлый у меня господин.       — Представьте себя восьмидесятилетним, — не унимался я. — Я помогу вам. Ревматизм. Колени стреляют… Возможно, вы забываете, где оставили свои очки.       — Я не ношу очки, Себастьян.       — Ну… это сейчас. Человеческие старики поголовно в очках.       — Видел лорда Кэмпбелла в том месяце. Он стар, но очков не носит.       — А всё потому, что где-то забыл, — назидательно припечатал я.       — И тем не менее. У меня, если позволишь, иные планы на жизнь и её продолжительность.       — А если бы не я?       — Себастьян. Завязывай. Мне твои проверки поперёк горла.       Я не унимался.       — Просто представьте: вы бы просто выжили, вас спасли бы люди, и вы унаследовали бы поместье и титул.       — Дело не в тебе, — ты продолжал смотреть на меня, как на полоумного, — я решился на месть не из-за тебя же. Хотя ты, безусловно, полезный инструмент.       — А если кто-нибудь из ваших врагов прикончит меня?       — С каждым твоим словом я всё меньше и меньше против… Что ж. Всё может быть, — в твоих словах был вызов. — Тебя же можно убить? После Гробовщика тебя как подзорную трубу можно было использовать.       — Лестно, что вы нашли моим способностям столь необычное применение. Но всё же. Представьте, что вы дожили до преклонного возраста. Что у вас есть жена, дети, внуки, — на слове «жена» я почти запнулся. — Что вам не нужно это, потому что больше нечего скрывать, — я коснулся твоей повязки. Ты не шелохнулся.       — Ну хорошо. Если тебе так хочется поиграть в сочинение историй… — ты чуть задумался, зажав зубами вилку и попутно одарив меня очередным взглядом, от которого молоко киснет внутри у коровы. — Что ж, мне восемьдесят. Я весьма спорно передвигаюсь, отвратно вижу, всюду, как последний маразматик, теряю, как ты пророчишь, очки и уж точно не сойду за цепного пса Её Величества. Не говоря уже о том, что и Виктория не вечна. У меня есть дети, которые, возможно, ждут моей смерти, потому что наследство, конечно — недвижимость, но куда приятнее знать, что оно не движется, будучи записанным на личный счёт. Хотя… мои дети могут быть благороднее и просто тихо заниматься своими делами, периодически скидывать мне внуков, от которых я должен быть без ума, потому что у нас одна кровь. И когда мои внуки спросят, «А расскажи нам о своём детстве, ведь ты был как мы, когда уже носился с пушкой по Лондону», я расскажу им про то, как весело это было. Цирки, десерты, катание на лодке, фейерверк. Даже попробую имитировать, как хихикает Гробовщик.       — Пожалеете их веру в светлое будущее?       — Мгм. Или у меня случится маразм, и я всё забуду. Это неважно, потому что этого не будет. Нечего фантазировать.       Ты отставил тарелку на сиденье, положил на неё вилку.       — Спекуляции тому и призваны, а именно, проживать те сценарии, которые невозможны в реальности, — не сдавался я.       — Зачем? Чтобы сожалеть об упущенных возможностях?       — Значит, вы сожалеете?       — Значит, перед собой не притворяюсь.       Ты едва заметно, но дерзко вскинул голову и смерил меня почти ледяным взглядом. Я примерился, как перед прыжком.       И сорвал с тебя повязку.       Ты заморгал часто, и твои глаза заслезились, однако назначение у слёз было исключительно стратегическим — чтобы атакованный внезапным светом глаз с печатью быстрее увлажнился. В твоём лице не проступило ни доли страха, даже сердце забилось быстрее ровно в секунду маленького ограбления, но скорее от неожиданности выпада вообще, а не из-за того, что выпад принадлежал мне. Я ждал, и пока время замедлилось настолько, что рядом с ним могла бы проскакать вечность, обнаружил, что случайно порвал круглую часть повязки, прятавшую твою принадлежность мне.       — Ну что ж. Фантазируй, если тебе так проще, — ты пожал плечами.       — Я непременно поделюсь с вами своими соображениями.       — Жду не дождусь, — твой взгляд упал на прореху в повязке, и ты нехорошо улыбнулся. — Через сколько прибытие?       Я достал часы.       — Ещё тридцать две минуты.       — Отлично. Тебе хватит времени.       — На что?       — Чтобы зашить, — ты забрал у меня повязку и продемонстрировал дыру, будто я не заметил. — Я не собираюсь светить дьявольской пентаграммой направо и налево. Почини.       — Будьте уверены — я справлюсь, — я коснулся ткани, но ты неожиданно воспротивился.       — Уточню: ты будешь шить по-человечески.       — Прикажите, мой господин, — я потянул повязку на себя.       — Считай это моей… особой причудой, — ты разжал пальцы. — Получаса вполне должно хватить.       Вот же сволочь.       — Иголку с ниткой можешь добыть демонически, — великодушно добавил ты, расслабленно потягиваясь и удобнее устраиваясь на сиденье.