В тишине твоего дыхания

Дисклеймер: В работе описывается очень эмоциональная и тяжёлая сцена. В доме было тихо. Только что закончилась очередная ссора и эта тишина казалась хуже любых криков. Она давила на уши, заползала в голову липким туманом. Кавех стоял посередине гостиной, тяжело дышал и смотрел на Хайтама. Тот, как всегда, был невозмутим. Стоял у подножия лестницы, ведущей на второй этаж. Кавех ненавидел это больше всего на свете, потому что в нём было столько снисходительного превосходства. Тот открыл рот, чтобы сказать очередную гадость своим ровным, убийственно спокойным голосом. — Твои проблемы с самоконтролем, — Начал Хайтам, — не дают тебе права устраивать цирк посреди ночи. Если ты не в состоянии держать себя в руках из-за тюбика краски, может, тебе стоит обратиться к специалисту? — Замолчи! — Голос Кавеха сорвался на визг. В груди полыхало. Ему казалось, что он сейчас сгорит заживо от этой ярости. — Ты не имеешь права! Ты!.. Ты просто кусок льда, у тебя вместо сердца камень! Ты хоть раз в жизни что-то чувствовал?! — Чувства мешают мыслить ясно. — Хайтам развернулся, чтобы уйти наверх, закончить этот бессмысленный разговор, как он заканчивал все разговоры, которые не мог выиграть логически. — Остынь, Кавех. Ты смешон. И этот разворот. Эта проклятая спина. Это пренебрежение, которое Хайтам умел вкладывать в каждое движение, в каждый вздох. Кавех не выдержал. Он рванул вперёд. Один шаг. Второй. Архитектор не думал, не соображал, в голове была только одна мысль: остановить его, заставить обернуться, заставить увидеть, заставить почувствовать ХОТЬ ЧТО-ТО. Он выбросил руки вперёд и со всей силы, на которую был способен в этом приступе безумия, толкнул Хайтама в спину. Хайтам не вскрикнул. Он только коротко выдохнул — «ах» — и его тело качнулось вперёд. Нога соскользнула со ступеньки. Он попытался ухватиться за перила, но пальцы лишь скользнули по гладкому дереву. Он падал слишком быстро. Они встретились взглядами. В глазах Хайтама не было страха. Там было только искреннее, глубокое удивление. И вопрос, который Кавех прочитал так ясно, будто тот произнёс его вслух: «Ты правда хочешь мне зла? Зачем?» А потом Хайтам упал. Звук падения был чудовищным. Тяжёлое, глухое «бум», удар спиной о ступени. Потом ещё один хруст, от которого у Кавеха свело живот. И последний, самый страшный глухой стук головы о каменный пол у подножия лестницы. И тишина. Кавех замер. Руки всё ещё были выставлены вперёд, он смотрел на них и не понимал чьи это руки. Что они только что сделали? Пелена гнева, которая застилала глаза прошла и реальность вонзилась в него тысячей игл. Хайтам лежал на полу. Неподвижно. Рука вытянута в сторону, нога под неестественным углом. — Хайтам? — Собственный голос показался писком комара в этой гробовой тишине. Никакого ответа. Кавех моргнул. Раз, другой. Может, это шутка? Может, Хайтам сейчас встанет и скажет что-то едкое про его неуклюжесть? — Хайтам! — Позвал он громче. В голосе зазвенели панические нотки. — Вставай! Хватит валять дурака! Я знаю, ты притворяешься! Тишина. — ПО-ШУТИЛ! Я ПОШУТИЛ! — Заорал Кавех так, что, наверное, соседи должны были проснуться. — ВСТАВАЙ, ПРИДУРОК! Хайтам даже не шелохнулся. Кавех сделал шаг вперёд. Ноги не слушались, они стали ватными, каждый шаг давался с чудовищным трудом. Он приблизился к телу. Опустился на колени. Кость хрустнула под его весом, но он не обратил внимания. — Эй... — Прошептал он, дотрагиваясь до плеча Хайтама. — Эй, проснись... Он потряс его. Голова безвольно мотнулась в сторону и Кавех увидел лужу крови. Она растекалась по светлому деревянному полу, медленно впитываясь в щели между досками. Внутри у Кавеха всё оборвалось. Сердце, кажется, вообще перестало биться на несколько секунд, а потом забилось где-то в горле, часто-часто, как у загнанной птицы. Он смотрел на грудь Хайтама. Она не вздымалась. — Нет. — Выдохнул он. Архитектор протянул дрожащую руку к шее Хайтама. Пальцы коснулись тёплой кожи. Того самого места, где всегда бился спокойный, ровный пульс, который Кавех иногда, в редкие минуты нежности, ловил губами, целуя его в шею. Там было пусто. Абсолютная, мёртвая пустота. Кавеха отбросило назад, будто от удара током. Он отшатнулся от тела, не в силах больше смотреть на это лицо. Он пятился, сидя на полу, отталкиваясь ногами и руками, пока не врезался спиной в холодную стену в самом дальнем углу комнаты. Там он поджал колени к груди, обхватил голову руками и вцепился пальцами в волосы, дёргая их с такой силой, что, казалось, сейчас вырвет с корнем. Мир перестал существовать. Не было больше дома, не было лестницы, не было крови. Был только этот маленький, холодный угол и бездна внутри, которая грозилась поглотить его целиком. — Что я наделал... — Зашептал он. Голос превратился в хрип. — Что я наделал, что я наделал, что я наделал, что я наделал... Слова слились в одно бесконечное, бессмысленное заклинание, которое он повторял снова и снова, раскачиваясь вперёд-назад, как заводная кукла. Всё тело била крупная дрожь. Зубы стучали так громко, что стук отдавался в висках. Перед глазами, как на бесконечном повторе, стояло лицо Хайтама в момент падения. — Я не хотел... я не хотел... — Завыл Кавех, зажимая рот ладонью, чтобы заткнуть этот страшный звук. Но вой прорывался сквозь пальцы, жуткий, звериный вой раненого насмерть зверя. — Я просто хотел, чтобы ты обернулся... Чтобы ты посмотрел на меня... Пожалуйста... Пожалуйста, посмотри на меня... Слёзы градом катились по щекам, капали на колени, но он их не замечал. Он ничего не замечал. Только холод в груди и пульсирующую боль в висках. Кавех поднял голову и посмотрел на тело Хайтама, лежащее у лестницы. — Кто же будет спорить со мной по утрам? — Прошептал он и новый поток слёз хлынул из глаз. — Кто будет оставлять свои книги на моём столе? Кто будет пить мой кофе, потому что свой остыл? Кто... кто будет меня бесить? Каждое слово отдавалось болью в груди. Каждая мелочь, каждая деталь их совместной жизни, которая бесила его час назад, сейчас всплывала в памяти и разрывала сердце на куски. Его дурацкая привычка поправлять очки. Его ровный голос. Его молчаливое присутствие за ужином. Его тёплая рука, которую он иногда, сам того не замечая, клал Кавеху на плечо, проходя мимо. Всё это исчезло. Навсегда. — Прости меня... — Голос сорвался на хрип, Кавех почти не слышал себя. — Прости, прости, прости, прости... Он бился затылком о стену. Не сильно, но ритмично, в такт словам. Туск-тук-тук. Боль немного отвлекала от той невыносимой боли, что разрывала грудь изнутри. Сколько времени прошло? Минута? Час? Вечность? Кавех потерял счёт времени. Он сидел в углу, сжавшись в комок и смотрел на тело. Иногда ему казалось, что Хайтам пошевелился и сердце подскакивало к горлу, но это был просто обман зрения, игра теней от уличного фонаря. — Вставай. — Шептал он иногда. — Ну встань же, пожалуйста. Я всё отдам. Я уйду из дома. Я перестану рисовать. Я буду убирать за собой. Только встань. Но Хайтам молчал. Кавех посмотрел на свои руки. Те самые руки, которыми он обнимал Хайтама ночью. Те самые руки, которыми он рисовал свои проекты. Те самые руки, которые только что убили единственного человека, который был ему дорог. Он ненавидел эти руки. Он хотел оторвать их, отрезать, сжечь. — Чудовище. — Прошептал он сам себе. — Ты чудовище. Ты убил его. Из-за тюбика краски. Из-за гребаного тюбика краски ты убил человека. Истерический смех вырвался из горла. Смех, который тут же перешёл в рыдания. Где-то в глубине отчаяния мелькнула слабая мысль «Это не может быть правдой. Это просто не может быть правдой. Это слишком ужасно, чтобы быть правдой». — Проснись. — Прошептал он в последний раз, проваливаясь в спасительную темноту беспамятства. — Пожалуйста, просто проснись... Резкий вдох обжёг горло. Кавех распахнул глаза. В комнате было темно, только серый свет раннего утра пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Всё тело было ватным, не слушалось. Он попытался сесть, но не смог пошевелиться. Тёплая тяжесть прижимала его к постели. Рука, лежащая на его талии. Сильная и тяжёлая. Пальцы расслабленно сжимают край его рубашки, будто даже во сне Хайтам боялся, что Кавех сбежит. Ровное, спокойное дыхание щекотало затылок. Знакомый запах чернил и кофе, который Хайтам пил на ночь, нарушая все мыслимые правила здорового сна. Понимание пришло медленно. Кавех почувствовал, как по щеке, оставляя мокрую дорожку, скатывается слеза. Потом вторая. Третья. Он не мог пошевелиться от облегчения. Такого мощного, такого всепоглощающего, что оно вымыло из тела всю энергию, оставив только дрожь в пальцах и мокрое лицо. Рядом с ним, обнимая его во сне, прижимая к себе так, будто боялся потерять, лежал живой Хайтам. Кавех закрыл глаза, чувствуя, как слёзы всё текут и текут, впитываясь в подушку. Он не вытирал их. Он просто лежал, слушая это дыхание, чувствуя это тепло и беззвучно, одними губами, шептал в темноту. — Спасибо... Спасибо... Спасибо... И рука Хайтама во сне сжалась чуть крепче, будто даже сквозь сон чувствуя, что Кавеху сейчас это нужно больше всего на свете.