Белое и черное

Дорожная пыль ложилась на белые и черные одежды, но «Две яркие луны» двигались так слаженно, словно и в самом деле были двумя половинами единого механизма. В каждом городке их встречали одинаково: восторженные вздохи, почтительные поклоны и неизбежные вопросы. На этот раз это была старейшина небольшого клана в Хэбэе, которая битый час пыталась сосватать Сяо Синчэню свою племянницу. — Благородный даочжан, — пела она, — юность быстротечна, а клану нужны наследники. Моя А-Ли искусна в медицине и кротка нравом... Сяо Синчэнь мягко улыбнулся — той самой своей знаменитой улыбкой, которая была призвана дарить покой, но сейчас она служила щитом. Он почувствовал, как Сун Лань, стоящий чуть позади, едва заметно напрягся. Для Сун Цзычэня, человека прямого и не терпящего пустой болтовни, эти светские ритуалы были хуже пыток. Синчэнь плавно отступил назад, сокращая дистанцию с другом до того минимума, который в обществе считался «красноречивым». Его рука, скрытая широким рукавом, почти коснулась ладони Сун Ланя. — Благодарю за вашу заботу, госпожа, — голос Синчэня был подобен чистому ручью. — Но я уже нашел того, с кем мои помыслы и тропы слились воедино. Мы с почтенным Сун Даочжаном принесли обет: мы делим один путь и одно сердце. Сун Лань, поймав момент, коротко и веско кивнул. Его лицо оставалось суровым, но в глазах мелькнуло понимание. — Никого другого нам не нужно, — добавил он, отсекая любые возражения. Старейшина ахнула, прикрыв рот веером. В ее глазах загорелся огонек романтического восторга — история о двух великих заклинателях, выбравших друг друга вопреки мирским ожиданиям, была слишком красивой, чтобы ее оспаривать. Она тут же отступила, рассыпаясь в извинениях перед «столь возвышенным союзом». Наконец-то покинув поместье, они вышли на лесную тропу, где тишина окутала их, как целебный бальзам. Вскоре Сун Лань и Синчэнь остановились чтоб сорвать целебных трав, первый нарушил затянувшееся молчание: — «Одно сердце»? Синчэнь, ты становишься всё убедительнее в этой лжи. Синчэнь негромко рассмеялся, наклоняясь к очередному лекарственному растению. — А что мне оставалось? Если бы я сказал, что просто не встретил свою судьбу, она бы привела вторую племянницу. А так — мы оба свободны. Никто не ждет от нас свадеб, никто не лезет в душу. Разве тебе не нравится эта тишина, Цзычэнь? Сун Лань посмотрел на подсвеченный солнцем профиль друга. Тишина была идеальной. Им не нужно было притворяться влюбленными наедине — достаточно было того, что мир считал их парой, оставляя им право быть просто соратниками. Они ценили не узы, а общие намеренья — Нравится, — признал Сун Лань. — Пока это работает, я готов делить с тобой и путь, и это выдуманное «сердце».

***

Дойдя до следующего города, Сун Лань и Сяо Синчэнь остановили свой выбор тихом постоялом дворе вдали от шумных орденов. Вечер как всегда принес им долгожданное спокойствие. В эти часы, когда затихали споры старейшин и назойливый шепот свах, их «фиктивный союз» превращался в тихую гавань, понятную только им двоим. Сяо Синчэнь сидел у окна, сосредоточенно перебирая целебные травы, собранные за день. Свет свечи мягко золотил его профиль, придавая ему сходство со статуей какого-то божества. Сун Лань вошел в комнату бесшумно, неся два дымящихся пиалы с чаем. — Ты снова забываешь о времени, Синчэнь, — негромко произнес он, ставя чай на стол. Синчэнь поднял голову и улыбнулся — той самой искренней, теплой улыбкой, которую он берег только для своего «спутника пути». — Цзычэнь, ты как всегда бдителен. Благодарю. Он принял пиалу, и на мгновение их пальцы соприкоснулись. Раньше это вызвало бы неловкость, но за годы их маленькой игры они привыкли к случайным касаниям, которые для окружающих были знаком страсти, а для них — символом абсолютного доверия. — Ты слышал как сегодня на рынке торговка фруктами назвала нас «образцовой парой»? — с легким смешком спросил Синчэнь, отпивая чай. — Она даже дала лишний мешочек персиков, сказав, что «такой любви нужно больше сладости». Сун Лань кивнул, едва заметно дернув уголком губ — это была его версия широкой улыбки. — Пусть говорят. Если эти персики помогут нам восстановить силы, я готов подтвердить любое ее предположение. Он подошел к Синчэню со спины и, поколебавшись секунду, положил руки ему на плечи, разминая затекшие мышцы. Это было так естественно и просто. Им не нужны были клятвы перед предками или шумные пиры. В этой уютной лжи они нашли нечто большее — свободу быть собой, не оглядываясь на ожидания мира. — Нам повезло, — тихо сказал Синчэнь, прислонившись затылком к плечу друга и прикрыв глаза. — Найти соулмейта — это дар, но найти того, с кем можно просто молчать и чувствовать себя вехде как дома — это истинное благословение. Сун Лань ничего не ответил, лишь усилил нажим пальцев, выгоняя усталость из плеч друга. В этот момент, в золотистом свете догорающей свечи, грань между «фиктивным» и «настоящим» почти стерлась, оставляя лишь двоих людей, чей путь был общим не потому, что так велели звезды, а потому, что они сами так решили. С рассветом они продолжат свой путь, не зная, что где-то впереди их ждет третья душа, которая превратит эту удобную ложь в их самое страшное испытание.

***

Воздух в резиденции клана Чан был пропитан тяжелым, металлическим запахом крови. Повсюду — на ступенях, на резных ширмах — распластались тела, застывшие в позах последнего ужаса. В центре этого кошмара стоял Сюэ Ян. Он ухмылялся, подбрасывая на ладони окровавленный кинжал, словно всё происходящее было лишь удачной шуткой. — Убийца! — голос Сун Ланя прозвенел подобно удару металла о металл. Сюэ Ян даже не вздрогнул. Он обернулся, его глаза сверкнули диким, лихорадочным блеском. — О, «Две яркие луны» пожаловали? Решили осквернить свои чистые белые одежды в этой луже? Схватка началась мгновенно. Сюэ Ян двигался неестественно быстро, извиваясь, как змея, и используя самые грязные приемы. Пока Сун Лань отбивал атаки его меча, Цзянцзая, Сяо Синчэнь зашел сбоку, стремясь обездвижить преступника, не нанося смертельных ран — он всё ещё верил в правосудие. Сюэ Ян резко развернулся, целясь скрытым кинжалом Синчэню в горло. — Попался, святоша! Сяо Синчэнь среагировал на инстинктах. Он не обнажил меч, а выбросил руку вперед, накрыв ладонью запястье Сюэ Яна, чтобы вывернуть сустав и выбить оружие. Мир вокруг мгновенно замер. Это не было похоже на удар или боль. В момент, когда кожа коснулась кожи, по венам Сяо Синчэня пронесся раскаленный ток. Это был оглушительный, вибрирующий резонанс, от которого зазвенело в ушах. Золотое ядро внутри него встрепенулось, откликаясь на чужую, темную и хаотичную энергию, словно они были частями одного разорванного целого. Сюэ Ян застыл, его наглая ухмылка сползла, сменившись выражением чистого, первобытного шока. Кинжал со звоном выпал из его пальцев, ударившись о камни. Сяо Синчэнь почувствовал нестерпимый жар на своем запястье. Он медленно, словно во сне, отвел взгляд от лица Сюэ Яна и посмотрел на свою руку, которую всё еще сжимал преступник. Под белым рукавом даосских одежд пульсировал яркий, алый свет. Метка соулмейта — изящный, изломанный узор, который до этого дня был лишь бледным шрамом — горела, как раскаленное клеймо. Точно такой же узор, линия в линию, завиток в завиток, вспыхнул на запястье Сюэ Яна, проступая сквозь грязь и чужую кровь. Воздух между ними задрожал от магического напряжения. Соулмейты. Предназначенные. Сун Лань, собиравшийся нанести решающий удар, замер в нескольких шагах, увидев этот неестественный свет. Его меч дрогнул. — Синчэнь?.. — прошептал он, и в этом шепоте было больше ужаса, чем во всей резне клана Чан. Сюэ Ян первым пришел в себя. Он резко вырвал руку, словно обжегся об яд. Его лицо исказилось отвращением, глаза наполнились ядовитой ненавистью. — Ты... — выплюнул он, пятясь. — Нет. Только не ты. Судьба — та еще сука, если решила подложить мне в пару это... Сяо Синчэнь не слышал его. Он смотрел на свою горящую руку, и в этот момент его идеальный, выстроенный мир рушился с тихим звоном разбитого льда. Человек, который только что вырезал целый клан, оказался единственным в мире, кто был связан с ним самой природой. — Этого не может быть, — одними губами произнес Синчэнь, чувствуя, как его тошнит от этого внезапного, нежеланного чувства духовной близости. Но их метки продолжали гореть алым, беспощадно обличая правду, которую оба они предпочли бы похоронить в этой могиле клана Чан.

***

Зал резиденции клана Чан тонул в густых тенях. Сюэ Ян был надежно связан по рукам и ногам — побитый, запачканный кровью, но всё еще опасно скалящийся. Когда тяжелая дверь скрипнула и вошел Сяо Синчэнь, преступник даже не поднял головы, лишь желчно усмехнулся. Синчэнь остановился в нескольких шагах. Свет факела выхватил его бледное, застывшее лицо. Рукав его правой руки был опущен максимально низко, скрывая место, где кожа до сих пор ныла от недавнего жара метки. — Этого не было, — произнес Сяо Синчэнь, указывая на метку. Его голос, обычно мягкий и мелодичный, сейчас напоминал хруст тонкого льда под сапогом. В нем не осталось ни капли того сострадания, которое он обычно проявлял к грешникам. Глаза даочжана были холодны как никогда, глядя на Сюэ Яна не как на «половинку души», а как на досадную ошибку мироздания. Сюэ Ян наконец поднял взгляд. Его глаза лихорадочно блестели. Он сплюнул вязкую кровь на сапог Синчэня и криво ухмыльнулся, хотя в глубине его зрачков металась бешеная ярость загнанного зверя. — Согласен, — огрызнулся он. — Думаешь, я в восторге? Видеть тебя не могу, святоша. От твоей праведности несет за сотню ли вокруг. Если хоть одна живая душа узнает, что небеса связали меня с тобой... я сам себе эту руку отрублю. Вместе с твоей меткой. Сяо Синчэнь едва заметно вздрогнул, но не отвел взгляда. — Мы никогда не заговорим об этом. Ты — убийца, я — тот, кто тебя поймал. На этом всё. — Иди к черту, — бросил Сюэ Ян, отворачиваясь от него насколько позволяли верёвки. Когда Сюэ Яна уводили, Сяо Синчэнь стоял на крыльце рядом с Сун Ланем, прямой и неподвижный. Даже будучи связанным, Чэнмэй прошел мимо «Двух ярких лун» разболтанной, вызывающей походкой. Он ни разу не обернулся, ни разу не взглянул в сторону Синчэня, словно того вообще не существовало в природе. Только его пальцы судорожно скребли наручни там, где под кожей билось общее с даочжаном проклятие. Синчэнь смотрел вслед уходящему отряду, пока последний блик на их доспехах не исчез в пыли. Только тогда он почувствовал на своем плече руку Сун Ланя. — Его увели, — тихо сказал Цзычэнь. Его взгляд был тяжелым и понимающим. — Нам тоже пора. Сяо Синчэнь обернулся к другу. В глазах Сун Ланя не было осуждения — только бесконечная верность и готовность нести эту ношу вдвоем. Они снова вышли на дорогу. Снова поклоны встречных, снова восхищенные шепотки: «Смотрите, как они преданы друг другу». Они продолжали играть свои роли — безупречные соратники, «делившие одно сердце». Но теперь в их фиктивном союзе, который раньше был просто удобным соглашением, появилось нечто пугающе настоящее. Общая тайна, как тяжелый камень на дне реки, тянула их друг к другу. Сун Лань стал его единственным якорем в реальности, где его истинный «соулмейт» был чудовищем. А Сяо Синчэнь впервые в жизни понял, что ложь иногда — единственный способ сохранить рассудок. Они шли плечом к плечу, и в этой тишине теперь звенела не свобода, а общая, невыносимая правда.

***

Весть о приговоре внесённом Сюэ Яну — окончательном и не подлежащем обжалованию — настигла Сяо Синчэня случайно в придорожной чайной, больно ударив под дых осознанием, что нить, связывающая его с соулмейтом, скоро оборвется навсегда. Разговор с Сун Ланем был коротким, но тяжелым. Цзычэнь долго молчал, глядя на закатное солнце, прежде чем коротко кивнуть: — Пойдём. Если это поможет тебе поставить точку. Раз и навсегда. Тюрьма встретила Сяо Синчэня и Сун Ланя удушливой смесью запахов: сырого камня, застарелого страха и железа. Вскоре один из них остановился перед тяжелой дубовой дверью, пропуская другого внутрь камеры, где доживал свои последние часы самый опасный преступник Поднебесной. Когда засов скрежетнул, открывая путь, свет его фонаря выхватил из темноты фигуру Сюэ Яна. Тот сидел на грязной соломе, прислонившись затылком к холодной стене. Кандалы на его щиколотках и запястьях были такими тяжелыми, что каждое движение сопровождалось мучительным лязгом. Услышав шаги, Сюэ Ян медленно поднял голову. На его бледном, исхудавшем лице, вопреки ожиданиям, не было ни капли раскаяния — лишь та самая ядовитая, ломаная ухмылка. — Надо же, какая честь, — прохрипел он, и в его голосе, обычно звонком и дерзком, теперь слышался скрежет песка. — Неужели великий даочжан пришел насладиться моим последним издохом? Решил лично убедиться, что твое «предначертанное проклятие» завтра развеют по ветру? Синчэнь ничего не ответил. Его белые одежды в этом склепе казались ослепительным, почти болезненным напоминанием о мире, который Сюэ Ян так старательно разрушал. Он подошел ближе, чувствуя, как метка на запястье глухо ноет, откликаясь на близость своей «половины». — Я пришел не за этим, — тихо произнес Синчэнь, опускаясь на колено на безопасном расстоянии. Он осторожно извлек из рукава небольшой сверток, перевязанный чистой лентой, и положил его на край грязных нар. — Сун Лань знает, что я здесь. Он согласился, что... в такой момент вражда должна отступить. Сюэ Ян прищурился, глядя на сверток с подозрением, словно там могла быть спрятана игла с ядом. Но любопытство взяло верх. Скованные руки с трудом потянулись к бумаге. Когда пальцы коснулись содержимого, Сюэ Ян замер. В воздухе разлился аромат патоки и сушеного боярышника. — Конфеты? — он поднял взгляд на Синчэня, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее недоумение, прежде чем он снова спрятался за маской цинизма. — Ты принес сладости покойнику? Ты действительно безнадежно праведен, Сяо Синчэнь. — Это твой последний вечер, — повторил даочжан, и в его голосе дрогнула нота, которую Сюэ Ян безошибочно узнал: сострадание. — Ешь. Пусть хотя бы это скрасит твой уход. Сюэ Ян закинул одну конфету в рот, с хрустом разгрызая сахарную корку. Он щурился от удовольствия, почти мурлыча, но его взгляд оставался хищным. В этот момент, пока Синчэнь смотрел на него с тихой печалью, в голове Сюэ Яна, как молния, промелькнула безумная мысль. Он вспомнил старые сказки о том, что соулмейты — это не только духовная связь, но и биологическая аномалия, способная обмануть саму природу в момент смертельной опасности. Если он сможет заманить этого святошу в свои сети прямо сейчас, казнь превратится в юридический тупик. Сюэ Ян открыл глаза и посмотрел на Синчэня сквозь ресницы. В его взгляде больше не было только ненависти — там появилось нечто новое, хищное и расчетливое. — Знаешь, даочжань... — вкрадчиво начал он, перекатывая конфету за щекой. — Раз уж ты такой добрый и принес мне сладости... у меня есть последняя просьба. И ты, как человек чести, просто не можешь мне отказать перед смертью. План созрел. Теперь оставалось лишь заманить «святошу» в ловушку его собственного милосердия. Сюэ Ян подался вперед, насколько позволяли цепи, и его шепот, вязкий и сладкий, как принесенные даочжанем конфеты, заполнил пространство между ними. — У приговоренного есть право на последнее желание, Синчэнь, — он произнес это имя медленно, словно пробуя на вкус каждый слог. — Ты пришел проявить милосердие? Так иди до конца. Хочу узнать, каков на вкус мой «предначертанный», прежде чем палач срубит мне голову. Всего одна ночь. Тебе ведь не жалко? Ты же такой святой... Сяо Синчэнь замер. Воздух в камере будто превратился в свинец. Слова Сюэ Яна били по самому больному — по чувству долга и той необъяснимой, пугающей связи, которая пульсировала на его запястье под слоями ткани. Для него это требование было изощренной пыткой, грязным осквернением всего, во что он верил. Но кодекс чести заклинателя и тяжелая, глухая вина за то, что его душа выбрала этого монстра, не давали ему просто развернуться и уйти. Если это — цена за окончательное искупление их общей связи, он должен был ее заплатить. За тяжелой дубовой дверью, в холодном коридоре тюрьмы, Сун Лань слышал каждое слово. Его пальцы так сильно сжимали рукояти Фусюэ и Чэньхуа, что костяшки побелели, а кожа на ладонях готова была лопнуть. Его душила ярость — чистая, первобытная жажда ворваться внутрь и прекратить этот фарс. Но он оставался на месте. Он обещал Синчэню, что это их общая точка, их последний долг перед «судьбой», после которого этот кошмар закончится навсегда. Сун Лань верил другу, но каждая секунда тишины за дверью выжигала в его сердце глубокий шрам. Сяо Синчэнь медленно поднял взгляд. В его глазах не было страсти — только бездонная, ледяная покорность своей участи. — Пусть будет так, — тихо ответил он, и этот шепот стал для Сюэ Яна самым желанным звуком. Преступник довольно откинулся назад, сверкнув глазами. Он видел, как дрогнули плечи даочжана, и знал: ловушка захлопнулась. Синчэнь шел на это ради «милосердия» и завершения цикла, а Сюэ Ян — ради каждого месяца жизни, который он собирался украсть у смерти этой ночью.

***

Когда в камере наконец воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием, Сюэ Ян откинулся на ворох соломы. Он зажмурился, и на его губах застыла странная, сонная полуулыбка. В тусклом свете фонаря, без своей вечной ядовитой ухмылки и безумного блеска в глазах, он внезапно показался очень юным. Его лицо, лишенное привычной жестокости, разгладилось, став почти детским — словно не было никакой резни, не было крови клана Чан, а был лишь уставший бродяга, наконец нашедший покой. — А ты, оказывается, хорош в постели, — прохрипел Сюэ Ян, не открывая глаз. Его голос звучал лениво и довольно, он едва не мурлыкал, наслаждаясь послевкусием близости и сладостью съеденных конфет. — Не ожидал... Думал, вы, праведники, в этом деле так себе — сухие и пресные, как ваши уставы. Знал бы — попросил бы тебя об этом гораздо раньше. Он перевернулся на бок, подтянув колени к груди, и заснул почти мгновенно — глубоким, безмятежным сном человека, который уверен, что завтрашнее утро принесет ему не смерть, а спасение. Сяо Синчэнь сидел рядом, медленно приводя в порядок свои белые одежды, которые теперь казались ему клеймом позора. Он смотрел на спящего Сюэ Яна, и внутри него разверзлась черная бездна. В этот момент он со всей ясностью осознал чудовищную правду: он ненавидел этого человека каждой фиброй своего существа. Ненавидел его за подлость, за убийства, за то, как легко тот манипулировал его милосердием. Но в то же время, глядя на то, как вздымается грудь Сюэ Яна во сне, Синчэнь чувствовал невыносимую, болезненную тягу. Это была не нежность и не привязанность — это была та самая проклятая связь соулмейтов, которая требовала признать: эта изломанная душа принадлежит ему. Он любил его вопреки рассудку, любил той темной, разрушительной любовью, которая не приносит радости, а только выжигает изнутри. Синчэнь протянул руку, желая коснуться растрепанных волос Сюэ Яна, но в последний момент отдернул пальцы, словно обжегся. Он встал, едва сдерживая дрожь. Любовь и ненависть сплелись в нем в один тугой узел, который невозможно было ни развязать, ни разрубить. За дверью ждал Сун Лань, ждало утро и палач, но Сяо Синчэнь уже знал: этой ночью он отдал Сюэ Яну гораздо больше, чем просто несколько часов своей жизни. Он отдал ему свою душу, превратив их общую метку в негласный смертный приговор для самого себя.

***

День казни выдался ослепительно ярким, словно само небо издевалось над мрачным событием. Центральная площадь города была забита до отказа: здесь собрались и заклинатели в богатых одеждах, и простые горожане, жаждущие увидеть конец «бродяги из Куйчжоу». Солнце стояло в зените, безжалостно высвечивая каждую трещину на деревянном помосте эшафота. Сяо Синчэнь стоял вместе Сун Ланем в первом ряду толпы, но казалось, что он находится за тысячи ли отсюда, в ледяной пустоте. Его пальцы, скрытые широкими рукавами, судорожно переплелись, а дыхание было прерывистым и неглубоким. Ему было физически больно даже повернуть голову в сторону плахи. Каждое движение стражников, каждый звук оглашаемого приговора отзывался в его собственном теле фантомной болью. Он знал — рассудком, честью, самой своей сутью заклинателя — что Сюэ Ян заслужил эту смерть. Он видел вырезанный клан Чан, видел жестокость в глазах этого юноши, слышал его издевательский смех над трупами. Сюэ Ян был воплощением хаоса и зла, сорняком, который следовало вырвать из мира живых. Но метка на запястье горела невыносимым, пульсирующим жаром. Синчэнь чувствовал, как внутри него всё кричит от несправедливости этой связи. Он ненавидел Сюэ Яна за то, что тот осквернил его чистоту, за то, что заставил его предать идеалы в ту единственную ночь в камере. Но вместе с ненавистью, подобно ядовитому плющу, его сердце обвивала дикая, иррациональная любовь. Это была не та светлая привязанность, которую он испытывал к Сун Ланю, а темная, тягучая бездна, в которую он падал без надежды на спасение. Он любил в Сюэ Яне всё: его острые клыки, когда тот скалился, его внезапную детскую беззащитность во сне, даже ту тьму, которая была неотделима от его души. Сун Лань, стоя рядом, чувствовал состояние друга. Он не произносил ни слова, но его присутствие было единственным, что удерживало Синчэня от того, чтобы не рухнуть на колени прямо здесь, в дорожную пыль. Цзычэнь видел, как белеют губы Синчэня, как тот отводит взгляд от палача. — Ты не должен на это смотреть, — тихо, почти одними губами произнес Сун Лань, придвигаясь ближе, чтобы закрыть собой обзор на плаху. Но Синчэнь не мог закрыться. Он даже на расстоянии чувствовал Сюэ Яна кожей, чувствовал его страх, скрытый за бравадой, и его бешеное желание жить. В этот момент Сяо Синчэнь понял: если меч опустится, часть его собственной души умрет вместе с этим убийцей. И самое страшное было в том, что он этого не хотел. Он хотел, чтобы это чудовище жило. Против воли, против закона, против самой справедливости — он просто хотел, чтобы Сюэ Ян дышал. Внезапно ропот толпы, до того момента напоминавший шум штормового моря, затих. Все обернулись в одну сторону: Сюэ Яна выводили под конвоем. Его шаги были тяжелыми из-за кандалов, но голова — гордо вскинута. Он выглядел бледным и изможденным после ночи в камере, но в уголках его губ застыла едва заметная, торжествующая полуулыбка. Он нашел в первом ряду Сяо Синчэня и Сун Ланя и на мгновение его взгляд стал вызывающе острым. Когда его толкнули на колени перед деревянной плахой, толпа взревела. Палач, массивный мужчина в кожаном фартуке, медленно поднял тяжелый широкий меч. Солнечный блик скользнул по лезвию, предвещая финал. Сяо Синчэнь закрыл глаза, его пальцы впились в рукав Сун Ланя, который стоял рядом, не шевелясь, как каменное изваяние. — Стойте! — Громовой крик разорвал тишину за мгновенье до удара. От рядов клана Цзинь отделился пожилой целитель в золотистых одеждах. Он бежал к помосту, размахивая свитком, его лицо было багровым от волнения. Палач замер, недоуменно опустив оружие. — Казнь невозможна! — выдохнул целитель, поднимаясь на эшафот и обращаясь к судьям и толпе. — Сегодня утром я по просьбе приговоренного, осмотрел его и выявил... невероятное. У него забилось второе сердце! Площадь мгновенно притихла. Тишина стала такой звенящей, что было слышно, как хлопают на ветру знамена кланов. — Сюэ Ян носит дитя своего соулмейта, — провозгласил лекарь, и его голос дрогнул от осознания веса этих слов. — Резонанс был слишком силен. Жизнь внутри него уже закрепилась. Толпа ахнула, словно один человек. По закону заклинательского мира, который чтили веками, жизнь невинного плода была священна и неприкосновенна. Ни один меч не мог коснуться родителя, пока дитя не появится на свет и не окрепнет, даже если этот родитель — самое черное чудовище на земле. Сюэ Ян медленно опустил голову, пряча лицо, но те, кто стоял близко, могли видеть, как его плечи мелко затряслись. Это не был плач. Это был беззвучный, ликующий смех человека, который только что обыграл саму Смерть, купив себе жизнь ценой ребенка от того, кого он клялся ненавидеть. Сяо Синчэнь пошатнулся, его лицо стало белее его собственных одежд. Он почувствовал, как мир вокруг него окончательно рухнул. Теперь он был связан с убийцей не только эфемерной меткой, но и плотью и кровью, которые защищали этого преступника лучше любых доспехов.

***

Воздух на площади, казалось, наэлектризовался до предела, когда она огласилась смехом. Сначала это было тихое, судорожное хрипение, еле слвшное в тишине, но оно быстро переросло в полноценный, заливистый хохот, от которого у присутствующих поползли мурашки по коже. Сюэ Ян, все еще стоя на коленях у плахи со спутанными волосами, закинул голову назад и громко смеялся. Сун Лань, чьё терпение лопнуло в тот самый миг, когда целитель выкрикнул роковое слово «дитя», подался вперед. Его рука метнулась к рукояти Фусюэ, и клинок на три цуня вышел из ножен, сверкнув холодным яростным светом. Он сделал шаг к эшафоту, готовый нарушить любой закон — человеческий или божественный — лишь бы стереть эту паскудную ухмылку с лица Сюэ Яна и закончить этот фарс прямо сейчас. К черту кодекс, к черту правила заклинателей — безопасность Синчэня была важнее. Но прежде чем полностью обнажилоось лезвие меча, на плечо Сун Ланя легла рука Сяо Синчэня. Хватка была слабой, пальцы дрожали, но в этом жесте было столько отчаяния и немой мольбы, что Цзычэнь замер, не в силах сбросить эту тяжесть. Этот момент не укрылся от вниманич Сюэ Яна. Его смех прекратился, а глаза вспыхнули недобрым, торжествующим огнем. Он перевел взгляд с частино обнаженного меча на побелевшее лицо Синчэня и, наконец, на задыхающегося от гнева Сун Ланя. — О-о-о, — протянул он, и в этом звуке было столько яда, что толпа вокруг невольно отшатнулась. — А дружок-то у тебя нервный. И, похоже, ужасно ревнивый, а, Синчэнь? Сюэ Ян вызывающе облизнул губы, намеренно напоминая о сладости вчерашних конфет и последовавшей за ними близости. Он поправил воротник, словно на нем всё еще оставались следы прикосновений даочжана, и вызывающе хмыкнул прямо в лицо Сун Ланю. — Впрочем, он прав — тут есть к чему ревновать! — Сюэ Ян зашелся коротким, лающим смешком. — Ночка у нас выдалась что надо, а, соулмейт? Кто бы мог подумать, что под этими праведными лохмотьями скрывается такой пыл. Он подмигнул онемевшему от шока Синчэню и, погладив себя по животу скованными руками, добавил с невыносимой, приторной издевкой: — Как-нибудь повторим? Целитель сказал, пока срок маленький — мне можно. Не лишай ребенка общества отца, даочжан, это ведь так немилосердно! Слова Сюэ Яна хлестали Сун Ланя по лицу сильнее, чем любые пощечины. Он чувствовал, как под рукой Синчэня его собственное тело каменеет от невыносимого осознания: это окончательное поражение. Их «фиктивный союз», их чистая ложь о «двух лунах» теперь была запятнана самой грязной действительностью. Синчэнь же стоял, не отрывая руки от плеча друга, словно это была его последняя связь с реальностью. Он не смотрел на Сюэ Яна, он смотрел в пустоту, понимая, что отныне его жизнь — плен у этого смеющегося демона, защищенного законом, моралью и его собственным нежеланным ребенком. Сюэ Ян не просто выжил — он поселился в их жизнях, превратив их благородный путь в охрану своего собственного врага.

***

Спустя час Сюэ Яна уводили с площади. Но это уже не было шествием осужденного. Стражники клана Цзинь вели его осторожно, целитель суетился рядом, проверяя его пульс. Его вернули в камеру, но теперь это была комната с чистыми простынями, благовониями и едой, которую не каждый заклинатель мог себе позволить. Сюэ Ян вальяжно развалился на кровати, подкидывая на ладони яблоко. «Девять месяцев», — крутилось у него в голове. «Все получилось... теперь они не смогут убить меня. Даже эти праведные псы не поднимут меч на того, кто носит дитя. А там, глядишь, я еще что-нибудь придумаю. Ведь впереди много времени...». Он победил. Он снова обманул судьбу.