Живем один раз

Их разговор удивительно легко, без той натянутости и усилий, что обычно между едва познакомившимися людьми возникают, сам собой разворачивался. Пётр редким, почти магическим даром беседу так выстраивать обладал, что любая дистанция между собеседниками мгновенно исчезала. Рядом с ним совсем не чувствовалось, знакомы они всего два часа или долгие два года, полные общих воспоминаний и тайн, за плечами имеют. При этом Пётр навязчивым не был и доминировать собой, всё окружающее пространство заполняя, не пытался. Напротив, он паузы, позволяя словам осесть, выдерживал и молчать так глубоко и спокойно умел, что никакой неловкости сама тишина между ними не несла. В ней судорожно искать новую тему не хотелось, на плечи она не давила, а скорее мягким фоном для чего-то более важного служила. Секрет обаяния Петра в безукоризненной честности заключался: когда он говорить начинал, то делал это настолько прямо и искренне, что любая фальшь в ответном слове невозможной казалась. Эта его внутренняя открытость, словно негласное разрешение, и самому Юрию давала привычные маски отбросить, об условностях забыть и тоже впервые за долгое время так же просто и прямо говорить. — Директриса чего-нибудь особенного, из ряда вон выходящего, желала? — в какой-то момент Пётр спросил. — Ничего сверхъестественного. Всё стандартное, по заученному канону шло. Чтобы мечты крылья давали, чтобы дело любимое в руках спорилось. Про смелость и мудрость она тоже долго распиналась. Весь тот обязательный набор добродетелей, который в подобных книгах обычно прославляют. — Что ж, звучит вполне достойно, — Пётр, внимательно реакцию собеседника изучая, голову чуть набок склонил. — Звучит складно, не поспоришь. Но слишком уж этот слог открытку поздравительную напоминает, — Юра веки на мгновение прикрыл, и в складке у губ несвойственная его возрасту усталость отпечаталась. — Любовь Егоровна благополучия тем желала, кто уже выбрал свой маршрут и точно знает, по какой дороге ему дальше через эту жизнь идти придётся. Таким счастливчикам, уверенным в каждом своём шаге, всё перечисленное обычно само собой прямо в руки идёт. А те, кто на развилке в полном оцепенении застыл и собственного имени от сковывающего страха вспомнить не может, в её наилучших пожеланиях никакого смысла для себя не находят. Юрий замолчал, глядя куда-то сквозь пространство, словно там, впереди, хоть какой-то ориентир найти надеялся. Пётр за этим отсутствующим взором внимательно проследил. К призрачной линии горизонта тоже обратился. — А ты, выходит, не знаешь? — вполголоса он поинтересовался. — Я не знаю, — Юра кивнул, и это признание как капитуляция прозвучала. — Вообще ничего не знаю. Ни того, какой профессии себя посвятить, ни города, в котором стоило бы якорь бросить, — вообще ничего. Кажется, остальные свой путь по шагам выверили, за флажком экскурсовода строем двинулись. А я на какую-то случайную деталь по пути отвлёкся, группу свою упустил и в этой тишине без всяких указателей оказался. Пётр коротко хмыкнул. И в его взгляде на мгновение нечто на понимающее сочувствие похожее промелькнуло. — Все вокруг лишь изо всех сил вид, что знают, делают. Это совершенно разные вещи, Юра: иметь план и перед миром, что он у тебя есть, притворяться. Большинство просто свои роли, чтобы не так страшно в бездну глядеть было заучило. Юрий неопределённо плечами передёрнул, словно от внезапного сквозняка ёжась. Это неожиданное утешение, как лекарство с горьким послевкусием, он в себя впускать и на веру принимать пока осознанно не спешил. — Может, и так, — он выдохнул, позволяя этому короткому слову в воздухе окончательно раствориться. — Точно, — Пётр негромко отозвался, и в его голосе ни тени того мудрого поучения, ни того благожелательного тона, которым обычно люди, искренне желающие тебя утешить, но совершенно не умеющие этого делать, пользуются, не было. Он сгладить углы или предложить кратковременное облегчение не пытался, а лишь скупо и беспристрастно свершившийся факт констатировал. — Я в твои годы тоже многого не знал и в темноте наощупь брёл. Думал тогда — это плохо, считал, что эта неопределённость меня заживо сожрёт. А оказалось — это нормально. Это естественное состояние для каждого, кто путь свой только начинает. Просто нужно терпение иметь и ждать, пока в жизни что-нибудь по-настоящему значимое не случится. Какое-то событие, встреча или удар, который весь туман разом развеет и верное направление тебе наконец-то покажет. — Расскажешь, что у тебя случилось? — Юра его лица взглядом осторожно коснулся. Пётр чуть помедлил. В этот момент он будто изнутри иным светом озарился. С него не привычная броня слетела, а нечто другое, более глубокое и подлинное наружу проступило. Он оставался здесь, рядом, но мысли его где-то далеко в том решающем моменте блуждали. — Случилось, — Пётр кивнул, словно сам себе в чём-то важном признался. — Это не самым простым испытанием оказалось. Но зато верное направление мне этот случай показал. Юрий за деталями гнаться себе не позволил. Интуиция подсказывала, что Пётр и так сейчас на самом пределе искренности находится. Вместо расспросов он лишь уточнил: — И ты не жалеешь? Что по тому пути, который тебе открылся, идти решился? — Иногда. Но это честнее, чем мёртвым грузом стоять и ждать, пока всё за твоей спиной само собой устроится. — А если бы ты не решился? — Юра этот вопрос почти шёпотом задал, словно саму возможность иного исхода вслух произносить опасаясь. — Тогда я был бы кем-то другим, — Пётр на него посмотрел, и в этом прямом открытом взгляде ни тени сомнения больше не оставалось. — Жизнь из-за одной ошибки под откос не катится. Она тогда под корень подрезается, когда ты право выбирать самому себе возвращать не желаешь. Юрий взгляда от него не отводил. Пётр в ответ смотрел. И в этом столкновении глаз целая летопись человеческой жизни, о которой молчать принято, перед ними разворачивалась. Она в самой глубине его взгляда притаилась, как всегда у тех, кто через многое прошёл, в тени оставаясь. Юрий внезапно для самого себя осознал: этому человеку безраздельно верить хочется. И дело было не в изящности его речи. Пётр-то как раз просто, даже скупо выражался. Просто за каждым его словом нечто по-настоящему пережитое, не напоказ выставленное и кровью оплаченное, угадывалось. — Сдаётся мне, друг мой, вы много старше, чем ваш облик являет! — с внезапным воодушевлением Юра воскликнул. Глаза его азартным огнём загорелись, и он, преисполнившись энтузиазмом, корпус вперёд, навстречу собеседнику подал. Пётр этот вызов с видимым удовольствием подхватил. В глазах его ответная искра интереса мгновенно вспыхнула: — Или же вы, сударь, много моложе, чем ваши речи внушают. — Мне семнадцать, — Юра в тон ему отчеканил. — Я знаю, — Пётр паузу, полную значительности, выдержал. — Но размышляешь ты так, будто все семьдесят за плечами имеешь. Юрий, окончательно в этой игре в недосказанность запутавшись, нервно и коротко хохотнул. Он Петра в плечо шутливо толкнул, стараясь этой напускной грубостью внезапную слабость прикрыть. — И что в этом плохого? — Ничего. Это лишь знак того, что ты взвалил на себя ответственность за вещи, от которых тебя беречь должны были. Когда человек так рано взрослеет, это в каждом его движении читается. Юрий на признание не отозвался. Скрывая замешательство, он взгляд в сторону тёмной воды спрятал. Пётр давления оказывать не стал. Он просто позволил тишине между ними естественным образом разлиться и ни одним новым звуком её больше не тревожил. Так они долго ещё сидели, объединённые общим молчанием, которое больше всяких разговоров их между собой сближало. Отголоски чужого веселья и музыки с того берега мягким фоном на это безмолвие ложились. Вода под ними тяжёлой и чёрной, точно нефть, казалась, и в её глубине отражения фонарных огней длинными золотыми иглами дрожали. — Часто ты сюда приходишь? — Пётр тишину, что в это мгновение между ними незримой преградой застыла, своим низким голосом решительно нарушил. — Время от времени. Только когда острая потребность в абсолютном одиночестве просыпается. — В абсолютном? — Пётр, чувствуя, как в груди тревожное предчувствие ворочается, эхом его слова отразил. — Это когда внутри больше некому и нечего доказывать. В четырёх стенах дома я бесконечно роль играю, будто всё в порядке и сердце моё пополам не раскололось. В школе я старательно притворялся, что за пределами классов меня кто-то ждёт и мне есть куда возвращаться. Но здесь, перед этим безразличным небом и спокойной гладью воды, кривить душой больше не нужно. Пётр понимающе кивнул. Медленно, с тем особым тактом, с каким люди чужую исповедь принимают, боясь случайным звуком зародившееся доверие спугнуть. — Тогда это правильно, что ты такое место для себя нашёл. — Да, — Юра взгляд на него перевёл. — Вот только сегодня в это моё убежище кто-то посторонний проник. — Хочешь, я уйду и мешать тебе не буду? Юрий, даже доли секунды на раздумья себе не оставляя, твёрдо ответил: — Нет. Пётр широко улыбнулся. От этого непривычного движения в уголках его глаз озорные смешинки проступили, и всё его лицо внутренним светом внезапно озарилось. Юрий эту перемену каждой клеткой своего тела, словно внезапный прилив подступающей к самому сердцу нежности, почувствовал. В груди его что-то до боли знакомое и давно забытое горячей волной отозвалось. Он на этот раз взгляд свой, будто к этому исходящему теплу невидимыми нитями привязанный, сразу в сторону увести не смог.

***

Пётр вызвался прыгнуть первым. Причём прозвучало это не как идея для обсуждения, а как окончательно принятое решение воспринималось. Затем он встал, стремительным движением через голову футболку стянул и рядом с Юриным пиджаком на доски её кинул. На эту демонстративную решительность Юрий лишь скептический взгляд бросил. Поправив на носу несуществующую оправу, голосу своему он экспертную весомость придал: — Напоминаю вам, любезный, что водные процедуры в данном водоёме преимущественно в светлое время суток разрешены. Ввиду полного отсутствия освещения и здравого смысла, ваши действия в текущий момент как грубое нарушение регламента выглядят. Кроме того, — Юра назидательно палец вверх поднял, — в нетрезвом виде купаться категорически запрещено, за что суровый штраф в виде моего глубочайшего презрения предусмотрен. Пётр, уже на самом краю причала стоя и стопами прохладу старого дерева чувствуя, лишь коротко через плечо на него обернулся. В полумраке зубы его белой полоской в усмешке блеснули: — В таком случае, милейший, квитанцию готовьте, — Пётр голос свой, азартом наполненный, чуть понизил, — ибо штраф этот я с превеликим удовольствием прямо сейчас оплачу. — Шутки в сторону, Петь. Если мы здесь патрулю попадёмся, то проблем до конца дней своих не оберёмся. Репутация, протоколы, огласка — всё это тяжёлым камнем на нас обоих ляжет. И вытаскивать тебя из этой ямы я не стану, — Юра этот задорный выпад не поддержал и лишь глубже в густой тени причала скрылся. На мгновение он глаза прикрыл, словно все возможные последствия их безумства в уме до последнего штриха просчитать пытался. Пётр на краю замер, но расправленных плеч не опустил. Всем корпусом к Юрию развернулся, и взгляд его, насквозь прошивающий, в самой глубине Юриных зрачков осел: — Проблемы — лишь пыль, которую ветер завтрашнего дня без следа развеет. Единственная настоящая беда, Юра, — так и не решиться в эту воду прыгнуть. А всё остальное я без колебаний на свои плечи приму. — А температура? Ты хоть представляешь, насколько вода даже в это время года ледяной остаётся? — Юра к самому краю причала осторожно подошёл, тревожным взглядом тёмную маслянистую гладь воды измеряя. Он поёжился, словно уже кожей ту ледяную стужу, что в глубине таилась, почувствовал: — Мы же в этом омуте за считаные минуты просто-напросто окоченеем! Пётр на него лишь мельком, с лукавым прищуром взгляд бросил. На самом краю досок он, балансируя ступнями, застыл и, предвкушая грядущий рывок, коротко ответил: — Узнаем. Юрий от такого легкомыслия даже в лице переменился. Руки на груди он упрямо скрестил. И голос, от возмущения ставший резким, на Петра обрушил: — Это даже не ответ. Это прыжок в пустоту, где ни дна, ни опоры под ногами уже не будет. Мы либо в бездну прыгаем, либо на берегу остаёмся. И твоё «узнаем» ни одного из нас от судорог в этой воде не спасёт. Пётр в ответ лишь во весь голос безудержно рассмеялся. Пружинисто, всем телом к прыжку готовясь, он низко присел. И последние слова свои, уже в полёте, прямо в лицо набегающему ветру, он выкрикнул: — Тогда это единственный ответ! Громкий всплеск ночное безмолвие вдребезги разнёс. Секундой позже целая россыпь бриллиантовых брызг на причал проливным дождём обрушилась, и несколько крупных капель прямо Юрию в лицо, на разгорячённую спором кожу прицельно угодили. Он невольно содрогнулся, ощущая, как ледяная влага из тёмной глубины по его коже вниз скользила, и в немом протесте глаза к лазоревому небу мученически закатил. Пётр тем временем из водной толщи, подобно выследившему добычу морскому зверю, стремительно вынырнул. Он по лицу и мокрым волосам, ладонями лишнюю влагу смахивая, поспешно провёл. Над зеркальной гладью пруда лишь его сильные плечи, серебром в лунном свете отливавшие, ясно очерчены были. Дыхание его, сбитое и восторженное, лёгким облачком пара в прохладном ночном воздухе растворялось. — Юра, это же просто невообразимо! — Пётр голос свой, стихийной радостью полнящийся, к самому причалу направил. — Вода — чистый восторг! Нырнёшь — и всё твоё занудство как ветром сдует. Заново на свет родишься. Юрий на самом краю досок застыл, на эту демонстрацию с опаской сверху вниз взирая. А Пётр, едва на воде удерживаясь, ладонью по поверхности звонко ударил, и взгляд его азартный прямо в Юрину нерешительность впился: — Ну же, сударь, довольно медлить и последствия вычислять. Прыгать-то в это безумие вслед за мной всё-таки будете? Юрий взором неотрывно за расходящиеся от Петра тёмные круги, что в лунном сиянии начищенным серебром отливали, цеплялся. Пальцами он за верхнюю пуговицу своей накрахмаленной рубашки судорожно ухватился и в нерешительности её, словно талисман спасительный, из стороны в сторону крутил. Холодные брызги на его коже уже подсыхали, оставляя после себя смутное чувство, которое к самому сердцу постепенно подбиралось. — Это безумие. Абсолютное, чистейшей воды помешательство, — Юра сквозь остатки рассудка, заклиная, под нос себе прошептал. Но Пётр из воды на него так выжидающе и открыто смотрел, что вся логика мира перед этим взглядом в одночасье рушилась. Юрий глубокий судорожный вдох сделал окончательно, в это полнейшее безрассудство себя отдавая: — Хорошо. Будь по-твоему. Прыгну я в твою воду! — Юра голос свой, стараясь былую твёрдость в него вернуть, чуть повысил. — Прямо в одежде прыгать? — Зачем в одежде? — Пётр внизу мокрой головой тряхнул, блестящий веер дождевых капель вокруг себя широким жестом разбрасывая. — Снимай её, Юра. Лишнее это всё, только на дно тебя за собой потянет. Юрий на дрожащие пальцы свои раздражённо взглянул, словно те его в самый ответственный момент предать решили. Он выдохнул и пуговицу за пуговицей от ворота до самого подола медленно и сосредоточенно расстёгивал. Белая ткань рубашки в его руках послушно раскрывалась бледную кожу навстречу ночному колючему холоду, обнажая, который по телу его мгновенно мурашками разбежался. Поверх аккуратно сложенного пиджака он рубашку уложил, рукава так, словно даже посреди этого хаоса порядок сохранить стремился, старательно расправляя. Затем он к поясу брюк потянулся, каждое движение максимально точным и выверенным сделать пытаясь. Когда и они на досках причала рядом с вещами Петра оказались, Юрий в одной лишь майке и белье перед тёмной бездной замер. Этот вид — босой, полураздетый под холодным лунным светом, ему самому нелепым казался. Он руки вдоль тела неловко опустил, плечи свои чуть свёл, словно под прицелом сотен невидимых глаз находился. И взгляд его растерянный на Петре в воде беспомощно застыл: — И что теперь? Просто так, без всякого смысла и цели в эту темноту бросаться? Или ты ещё какое-нибудь безумное условие в запасе держишь? Пётр внизу замер, руками по воде едва водя и на эту сбросившую все покровы ладную фигуру любуясь. Без своих тяжёлых костюмов Юрий выглядел удивительно настоящим: белизна майки разворот его плеч выгодно подчёркивала, глубокие впадины у острых ключиц тенями выделяя, а стройность обнажённых ног в этом серо-синем мареве ночи совершенной и законченной казалась. — Условие только одно, Юра: просто доверься мне и прыгай. Юрий краткое мгновение на призрачную водную гладь глядел. Сопротивляться неизбежному он в это мгновение перестал — так просто, словно мешающий звук одним движением отключил и в открывшуюся перед ним пустоту без оглядки шагнул. Полёта секунда короткая, её он почти не ощутил. Следом вода. Холодная, да, но терпимая, даже хорошая той бодрящей свежестью, какую холод после тепла приносит. Глубину он прошил, толщу воды ногами почувствовал, от дна оттолкнулся и, наконец, воздух ртом жадно ловя, вынырнул. Мокрая белая майка теперь второй кожей к его телу прилипла, а волосы беспорядочными прядями на лоб упали. За край скользкого причала рукой судорожно уцепившись, Юрий ледяным взглядом в лицо Петру, на воде спокойно качавшемуся, буквально врос. Свой мраморный в лунном свете профиль он в сторону отвёл и сквозь плотно сжатые зубы бесстрастно заключил: — Холодная. — Только холодная? И это всё, что ты после такого великого падения в бездну сказать можешь? — Пётр лишь весело брови вскинул, к нему поближе подплывая и волну плечом разрезая: — Никаких проклятий в мой адрес или жалоб на погубленное здоровье в твоём запасе не осталось? Юрий на него посмотрел, ощущая, как потоки воды остатки былой суровости с него сдирали. Глядя на своё отражение, он понял, каким комичным в промокшей одежде и с вымученной горделивостью во взгляде представлялся. Стальная жила, что столько лет его сердце в неволе томила, с тонким звоном в одночасье разорвалась. Сначала сдавленный всхлип из его груди вырвался, но уже через мгновение Юрий хохотом залился. Он словно саму тяжесть этого мира с себя вместе с водой стряхнул. Этот смех, переплетаясь с плеском волн над уснувшим городским прудом, прощальным эхом пронёсся. Плавали они недолго, минут десять, едва ли больше, так как холод кожу уже ощутимо кусал, и времени этого им обоим вполне хватило. Юрий в воде держался уверенно, он этому искусству ещё в той, безвозвратно ушедшей жизни научился. Пётр же стихию иначе чувствовал, спокойно и просто, как те люди, что о самом движении вовсе не помышляют, а лишь вперёд неуклонно плывут. Друг за другом они не гнались, в первенстве не состязались, а просто в чистой прохладной воде в эту дивную ночь вместе были. Из воды они вышли мокрыми и притихшими, сразу на край настила рядышком примостившись. Влага с их тел на пересохшее дерево щедрыми ручьями лилась. Доски под ними лишние капли жадно поглощали, и светлый настил на глазах в угольно-чёрный перерождался. Над спящим городом призрачной своей мощью белая ночь разлилась. Светлым прозрачным куполом небо над миром простиралось, и для ночного мрака в этой вышине места не нашлось. Необычайной тайной всё вокруг дышало: без солнца и без теней. Будто время бег свой прервало и в июньском мареве навеки замерло. Юрий от мокрого тела майку оттянул, позволяя прохладному чистому воздуху кожу приятным покалыванием взбодрить. Оцепенение и лишние мысли вместе с ознобом из него окончательно вышли, и теперь он чувствовал себя так, будто после многолетнего забвения в этот мир, наконец, вернулся. На пепельный горизонт он молча смотрел и тишину первым нарушить не решался. Пётр рядом неподвижно сидел, дыхание своё после прыжка восстанавливал. Он капли с груди и рук быстрыми движениями смахнул, футболку на мокрое тело набросил, и остатки влаги на его ресницах, словно стеклянная крошка в этом льющемся свете блестели. Плечами они почти друг друга касались. И в этой близости, в этой блаженной прохладе и застывшей тишине всё лишнее из мыслей окончательно исчезало. Юрий по влажным волосам пятернёй провёл, капли воды со лба резким жестом смахнул. От серебристой ряби он взгляд поднял и на Петра, ловившего каждое его движение, посмотрел. И когда они взорами встретились, глаз своих Пётр так и не отвёл. Ладонь, с которой капли ещё стекали, он неспешно поднял — так спокойно, что Юрий осознать ничего не успел. Пальцы кожи осторожно коснулись и непослушную прядь со лба убрали. Так помеху, что видеть мешала, с пути своего устраняют. А после, всё так же молча, он руку отнял. Юрий от этого мимолётного жеста в полнейшее замешательство пришёл и дар речи на мгновение потерял. Пётр его смятение заметил, но тоже тишину нарушить не решился. Что-то тонкое, почти неосязаемое в воздухе между ними едва уловимо дрогнуло. Так случайное облако по небосводу скользит и свет солнца, на землю падающий, на миг преломляет. От этого кратковременного всполоха привычный мир на долю секунды сместился. — Ты часто так делаешь? — Юра голос подал, стараясь неловкость в словах скрыть. — Как? — К незнакомым людям ночью подходишь. — Нет, — Пётр на Юру в упор посмотрел, и в уголках его губ едва приметная ямочка на миг обозначилась. — К тем, кто мне по-настоящему интересен, я сам дорогу нахожу. В груди у Юрия всё разом вскипело, словно на раскалённую сковороду каплю масла плеснули. Разливающееся тепло по рёбрам вниз стекло, и он плечи невольно расправил, чтобы эту внутреннюю тесноту унять. В самом низу живота обволакивающий жар плотно улёгся и сладким томлением каждую клеточку тела заполнило. Своё смущение Юрий под маской бесстрастия и ледяного спокойствия поспешно спрятал. Но разгорячённая кожа всё ещё фантомный след того жеста на себе явственно ощущала.

***

С берега они уходить совсем не спешили. Пётр о себе почти ничего сокровенного не рассказывал, лишь отдельные факты биографии в канву разговора осторожно вплетал. Но Юрию этого, по правде говоря, вполне достаточно было. Эти крупицы личного опыта незаметно в описание сонных улиц и гранитных мостов перетекали: Пётр не о своих успехах спутнику говорил, а навигационную карту этого живописного города прямо в воздухе перед ним рисовал. Он рассказывал про заброшенный рыбный завод, который за два десятилетия тишины в настоящий храм уличного искусства превратился. Пётр описывал росписи на его стенах, за которыми охотники за редкими кадрами повсюду гонялись. Рассказывал он и про квартал за полицейским мостом, где каждый фасад свой неповторимый цвет ещё с советских времён сохранил. Это было решение человека, мечтавшего, чтобы будничная дорога на работу серым унынием на плечи горожан не ложилась. И напоследок Пётр про сомов-гигантов, скрытых под гладью этого пруда, таинственно заговорил. Хоть эти рыбы лишь мифом и городской легендой считались, в их существование здесь каждый всем сердцем верил. — Откуда в тебе всё это берётся? — Юра в этот момент себя совсем юным и несмышлёным ребёнком ощущал, который, затаив дыхание, за речью умудрённого годами странника следит. — Хожу много, — Пётр плечом лениво повёл. — Просто ходишь? Неужели ты без ясного маршрута и расписания по бесконечным переулкам в одиночестве плутаешь? — Я просто иду. Поток мыслей только в движении правильное русло находит, когда однообразный гул шагов всякую тревогу внутри меня окончательно усмиряет. В пути те истины, что годами от нас в тёмных углах сознания скрывались, сами собой, без усилий на поверхность выходят. — И о чём же ты в такие моменты думаешь? Пётр на него внимательно и по-доброму посмотрел. — О разном, — задумчивое молчание он на несколько секунд растянул. — О том, что уже безвозвратно было, и о том, что когда-нибудь обязательно будет. О том, что тонкая граница между тем, что правильно, и тем, что сейчас действительно нужно... Они далеко не всегда в одной точке совпадают. — У тебя самого они часто не совпадают? — Юра интерес свой даже не пытался скрыть. — Бывает, — ответил Пётр спокойно, словно всякую тяжесть с этого признания заранее снял. Просто признал факт, с которым давно и мирно сосуществует. — Потому и хожу. Юрий долго об этом думал. О человеке, который по затихшему ночному городу в одиночестве бродит. Он представлял, как тот в лабиринте пустых улиц свои тревожные мысли о невидимых границах между «правильным» и «нужным» мучительно перебирает. Для кого-то другого такая фигура загадкой бы осталась, но Юрию этот внутренний разлад знакомым и близким представлялся. Он ведь и сам не раз в темноте уединение находил, чтобы о вопросах, для которых суета рабочего дня места не оставляла, в тишине потолковать. — Ты как-то признался, что само случившееся тебе когда-то верное направление показало. Ты всё ещё по этому пути к своей цели идёшь? — Иду, — Пётр на светлеющий горизонт взгляд свой спокойный устремил. — И тебе ни капли не страшно? — Юра в его сторону, словно ответа ища, покосился. — Страшно. Но жизнь ведь нам всего единожды вверяется. Пусть другие о бесконечных перерождениях рассуждают, а мы свою судьбу в эту самую секунду вершим. Бояться и на месте замирать куда мучительнее, чем со своим страхом в обнимку вперёд двигаться. — Любовь Егоровна нечто подобное уже говорила, — Юра пальцами по древесине в задумчивости провёл. — О смелости, что на самые важные в жизни решения требуется. — Умная она женщина, — Пётр голос свой в такт ровному плеску воды понизил. — Согласен, — Юра это слово коротким выдохом в предрассветную прохладу выпустил. — Только слова её для людей со знанием дела в глазах звучали. А я в этом тумане своего завтрашнего дня совершенно не вижу. — Решения в тот момент рождаются, когда ты с места первый шаг свой делаешь. Против логики всё это работает. Нельзя сначала всё в голове уложить, а лишь затем вперёд двинуться. Ты начинаешь идти, и только тогда смысл своего пути по-настоящему понимаешь. — Это звучит как наставление или совет, — Юрий пальцами хлопковую ткань майки задумчиво мял, и за этим простым движением он свои разрозненные чувства воедино собрать пытался. — Это звучит как опыт. Советы — это совсем другое. Они из чужих мыслей, а не из собственной боли прорастают. Они снова в молчание, как в тёплую воду, погрузились. Небо над прудом бледным, почти неживым светом налилось. С противоположного берега, из самой чащи, первые вестники зари негромко и согласно запели. — Пора идти, — Пётр во весь рост над зеркальной сонной гладью воды решительно выпрямился. Юрий, преодолевая внезапную тяжесть в ногах, вслед за ним с насиженного места поднялся. Взгляда своего он от того, кто за ничтожные шесть часов его внутренний мир до самого основания разрушить успел, ни на миг не отрывал. Неясное предчувствие подсказывало: рассвет новой встречи им уже не посулит. Пётр его размеренную, скучную жизнь словно шальной пулей поразил и теперь уходил, саднящий след за собой оставляя. Юрию это чем-то фатально неправильным и глубоко несправедливым казалось. Словно главная тайна его существования в шаге от разгадки замерла и в тишине белой ночи безответно растворилась. — Ты… часто здесь бываешь? — в спину ему Юра негромко бросил. Где-то в самой глубине души он надеялся, что за этим коротким вопросом заветное «да» последует. Это не было простым любопытством о географии их возможных встреч. За этими словами скрывался завуалированный вопрос о том, общее ли «завтра» у них имеется. — Иногда, — Пётр после затянувшейся паузы, в которой явственно стук их сердец слышался, ответил. — Когда время позволяет. Он замолчал. Дополнять свой ответ вежливыми банальностями или лишними уточнениями не стал. Но Юрию этого косвенного подтверждения вполне хватило. Там, где ещё мгновение назад стенки сердца толстой ледяной коркой покрываться начали, в том бездонном провале, что обычно после долгого прощания остаётся, вдруг что-то слегка дрогнуло. Тонкая незримая нить надежды между ними вдруг до предела натянулась, в унисон их дыханию, едва слышно вибрируя. Это не было твёрдым обещанием. Нет. Скорее в воздухе лишь маленькая вероятность. Призрачный шанс на то, что эта встреча последней в их жизни не станет, промелькнул. Пётр разделявшее их расстояние коротким шагом сократил. Он вплотную к Юрию подошёл, так, что тот едва заметное движение воздуха кожей уловил. Пётр ладонью плечо Юрия накрыл. Жест этот простым казался, но через него будто высоковольтный разряд прошёл. Жар чужой руки на прохладной коже так ясно ощущался, что мир вокруг внезапно чёткость потерял и на шаг назад отступил. Осталось лишь это прикосновение, пульсирующая точка на карте тела, в которой вся прошлая жизнь и чувство настоящего момента воедино сплавились. В этом коротком касании Юрий саму суть бытия, прежде по разным углам души разбросанную, наконец, обретал. — Всё у тебя будет, Юра. Обязательно будет, — Пётр это как нерушимое самой жизнью данное обещание изрёк. Юрий голову чуть наклонил, вглядываясь в лицо собеседника, которое в первых, ещё робких проблесках пробуждающегося неба почти мифическим казалось. Тонкая полоска света на самом краю горизонта контур Петра мягко обвела, и в этом торжестве наступающего утра он Юрию по-особенному одухотворённым, будто самим рассветом окутанным, представился. Юрий этот колдовской, манящий взгляд выдержать попытался и, сам до конца не понимая зачем, вполголоса спросил: — Откуда ты знаешь? — Просто уверен, — Пётр прямо в самую глубину чужих зрачков посмотрел, и в его собственном взгляде, жемчужные блики светлого неба отражавшем, ни тени сомнения не промелькнуло. — Иначе и быть не может. Юрий с него взгляда не сводил. Пётр стоял совсем близко, гораздо ближе, чем случайные встречные обычно стоят, и куда теснее, чем в самом начале этого вечера быть могло. И в этой внезапной близости нечто странно естественное и правильное чувствовалось, словно за эти шесть часов у замершего над водой мира собственные законы, от всей остальной жизни отличные сложиться успели. Рука сама по себе, в обход разума действовала. Пальцы край футболки Петра нащупали и в тонкую складку ткани вцепились так, словно это была последняя нить, с реальностью его связывавшая. Казалось, стоит её выпустить, и его самого бурным течением прочь унесёт. Пётр не отстранился. Он лишь на Юрия вопросительно посмотрел. Тем внимательным взглядом, которым люди в глаза собеседнику впиваются, когда в правильности своего понимания убедиться хотят. Мир вокруг Юрия до этой единственной пульсирующей точки схлопнулся. Сердце непростительно громким сделалось оно прямо в барабанные перепонки признание, которое он всё ещё озвучить не решался, яростно выстукивало. Время свою привычную текучесть потеряло. В густой сироп, в котором Юрий безвозвратно тонул, вдруг превратилось. Этому тянущему, лишающему воли чувству он больше сопротивляться не мог. Юрий всем телом вперёд подался, последние дюймы разделявшего их расстояния окончательно стирая. Их дыхание в едином порыве смешалось, кожу общим теплом согревая. Поцелуй почти невесомым вышел тем самым робким касанием губ, за которым немой вопрос «можно?» явственно слышался. В этой осторожности нечто более глубокое, чем простая неловкость, таилось. То было первое признание без слов. Тот миг, когда сердце на шаг, гораздо раньше, чем разум успевает защиту выстроить, решается. По правде сказать, Юрий однажды в девятом классе поцеловался. Но то лишь нелепая случайность была, жест, почти без его участия случившийся и ничего, кроме смущения, после себя не оставивший. Здесь же всё иначе чувствовалось. Теперь он точно знал, что делает и это ясное понимание момента его движения на удивление спокойными сделало. Одна ладонь Петру на грудь легла, живое тепло сквозь ткань улавливая, другая опору на его плече нашла. Пётр ответил не сразу, а словно через невидимую черту медленно переступил. Его пальцы щеки Юрия коснулись и в нерешительности на мгновение замерли. Но уже в следующую секунду это прикосновение новой вспышкой тепла, прошившей Юрия до самых костей, сменилось. Пётр ладонь ему на спину переместил, ткань майки между лопаток, крепко смял и ближе к себе притянул. Это движение оказалось красноречивее любых слов. В нём молчаливая просьба не уходить, замереть и друг в друге раствориться читалась. Поцелуй длился ровно столько, сколько этому мгновению было отпущено. Юрий, тяжело и прерывисто дыша, первым отстранился. В холодном белом свете утра невозможно было скрыть ни горящий румянец, ни то, как сильно его крупная дрожь бьёт. Пётр на нём долгий взгляд задержал, словно заново каждую черту его лица запоминая, и будто самому себе улыбнулся. — Вот. Уже смелее. — Не начинай. — Нет, правда. Ты... первый раз? — Второй, — Юра заставил себя глаз не отводить. — Первый был в девятом классе. Но он не считается. — Почему не считается? — Потому что там не было ничего. Вот буквально ничего, — он сглотнул, чувствуя, как искренность ему с трудом даётся, но отступать было поздно. — А здесь… здесь всё по-другому. Пётр помолчал недолго, словно каждое произнесённое слово взвешивал. А потом ответил без лишних эмоций, не пытаясь утешить или подыграть, а просто очевидное признавая: — Да. Здесь по-другому.

***

Пётр спустя несколько минут ушёл. Попрощался он коротко, лишь головой кивнул. Как обычно, люди, не знающие о возможности новой встречи и лишних смыслов в случайное расставание вкладывать не желающие, прощаются. Юрий долго в ту сторону смотрел, как тот сначала по мосткам, а затем по самому берегу уверенно идёт и за деревьями, наконец, исчезает. Он у воды ещё некоторое время постоял. Небо над головой уже совсем белым, предвещающим настоящий рассвет, стало, и первые розовые полосы над крышами на противоположном берегу проступили. Вода теперь иначе, чем ночью, куда живее и светлее блестела. Юрий рубашку на плечи накинул. Застегнул её не до конца, три верхние пуговицы нетронутыми оставил. Пиджак он просто в руку взял, а пакет с аттестатом привычно на плечо закинул. Пустые бутылки по пути в урну у самого начала мостков отправил. И не спеша домой пошёл.