Не страшно

На самом деле оставаться наедине со злобной тварью не страшно. Как и прятаться от них по углам, как и стрелять по ним из ружья в надежде, что какие-то пули остановят громадину. Это всё вовсе не страшно: ты знаешь, что в таких ситуациях лишь два исхода — либо умрёшь, либо выживешь. Линч, по всей видимости, невероятно удачливый человек, который победил уже не один десяток таких монстров. Но даже у столь бесстрашного человека есть свои слабости — например, собственные мысли и бурная фантазия. Он невероятно легко мог уйти в себя, задуматься, выстраивая странные логические цепочки и перескакивая с одной темы на другую, так что его и не разбудишь. Всегда немного неловко за подобные погружения в себя, особенно когда лучший друг до этого увлечённо рассказывал историю, а теперь орёт на тебя, потому что ты всё прослушал. И всё, что Линч может сделать, — это тихо бросить короткое «Извини» и потом стыдиться того, что обидел Джона.

***

Журналист уже был дома, в кровати, после очередного дела, которое оказалось легче обычного — они даже не висели на волоске от смерти. Быстро заманили не слишком разумную тварь в угол, где Джон благополучно застрелил её. Как же всё-таки он прекрасно владеет оружием. Стоит ему взять его в руки и направить на врага — становится невероятно серьёзным, злым, властным… и до одури сексуальным. Сразу вспоминается его голос, когда он угрожает: он будто опускается на пару октав ниже. Невольно начинаешь представлять, как он тем же низким и горячим шёпотом говорит нежности прямо на ухо, опаляя дыханием. Линч был без ума от Джона — от любого его. От серьёзного и угрожающего его буквально плавило, заставляя щёки пылать. От расслабленного, домашнего веяло таким спокойствием, что казалось — ничто и никогда их не потревожит. Напуганного и расстроенного Джона хотелось защитить от всего мира и успокоить. Линч одновременно безумно любил и ненавидел глупые шутки напарника и то, как он «тренирует неожиданные подкаты». Он обожал в теле Джона всё: еле заметные веснушки, раскиданные по лицу и плечам; мелкие и не очень шрамы по всему телу, служащие вечным напоминанием об опасностях их мира; небольшой лишний вес, делавший его визуально мягким — таким, что хотелось обнять, как плюшевого медведя, и не отпускать; его вечно запутанные кудри, в которые так приятно запускать пальцы; звонкий голос и заразительный смех. Линч готов был часами слушать напарника — его истории о новых знакомствах, его хвастовство о том, как он способен украсть сердце любой девушки, как они бегают за ним после одной ночи, даже если изначально не были так уж сильно заинтересованы. Вот и сам того не осознавая Джон не просто забрал чужое сердце — он поселился в нём и согревал каждую клеточку. Вот только ночи с ним Линч так и не удосужился провести. Но как же журналист мечтает поцеловать нежные губы писателя, каждый его шрам. Мечтает почувствовать на себе всю ласковость Джона, чтобы тот блуждал руками по его телу, ублажая. В голове начинают вырисовываться самые разные непристойные сцены с участием напарника: то, как он лукаво улыбается, опуская журналиста на колени перед собой, нежно зачесывает прядь черных волос за ухо, чтоб не мешали, медленно расстёгивает ширинку высвобождая своё достоинство наружу; то, как крепко сжимает бёдра «друга», пальцами подготавливая его к дальнейшим действиям, одновременно целуя затылок; то, как шепчет тем самым голосом — глубоким, обволакивающим. Жар внизу живота начинает скапливаться, и Линчу приходится оторваться от своих грёз. Рука сама по себе опускается к паху, снимая штаны с нижним бельем. Член, налитый кровью, стоит колом. Последние отголоски благоразумия пытаются остановить его, утверждая, что это неправильно — желать собственного друга так отчаянно и фантазировать о столь непристойных сценах. Но кого это волнует, когда хочется так сильно? Журналист вновь прикрывает глаза, представляя Джона — идеализированный, сексуализированный образ быстро всплывает в затуманенной возбуждением голове: шатен, разгорячённый, нависает над ним, держа одной рукой ногу страшего под коленом, а второй медленно и аккуратно вводит член во внутрь, начиная плавные толчки. Линч, чуть более крепко схватив свой пенис, начинает надрачивать в такт воображемым движениям. Томные вздохи срываются изо рта, а второй рукой он лезет под футболку оглаживая грудь и задевая сосок. Он уже представляет другой сценарий — грубее, резче: где Джон с силой вжимает того всем весом в стенку, нагло рывками втрахивая журналиста, заставляя выгибаться. оттягивает чужие волосы, говоря самые пошлые фразы, которые только можно придумать. Линч ускоряет темп руки, сжимая ствол, заставляя глухие стоны вырываться из горла. Одновременно хочется, чтобы Джон был здесь прямо сейчас и помог достичь пика, и хочется, чтобы он никогда не узнал, какими непристойностями занимается его лучший друг, думая о нём. Возможно, где-то в глубине души Линч был бы не против выслушать лекцию о том, какой он извращенец — но только при условии, что Джон подрочит ему, нагло и издевательски меняя темп явно получая удовольствие от наблюдения за столь жалким в тот момент журналистом. Линч достигает пика с более громким, сладким стоном, изливаясь себе в руку. И всё же мозг человека — его главный враг, такой непредсказуемый и странный.