От любви до любви

— А на что я тебе?       — А на всю жизнь.              М. Шолохов «Судьба человека»

             Рокэ резко проснулся. В гостевых покоях никого не было, и в замке царила тишина, но стойкое ощущение, что он что-то упускал, упорно мельтешило где-то рядом. Он привык доверять своим предчувствиям, поэтому резко встал и также решительно направился в сторону хозяйских покоев, откуда его до этого выдворили.              Из всех уроков отца Рокэ дольше всего не прибегал к тому, где беременного супруга можно было холить, лелеять, но не мешать «наводить порядки». Пока омега вынашивала ребёнка, рискуя своим здоровьем и жизнью, альфе надлежало ходить на цыпочках и молча соглашаться со всеми капризами и недовольствами. Рокэ не возражал, а потом Ричарда начало тошнить от малейшего запаха алкоголя.              Винный погреб закрыли, наливки упрятали в дальний угол кладовой, во всех блюдах вино заменялось на бульоны или соки, Кончита творила чудеса, а в Алвасете установился сухой закон. Рокэ и тут не противился. Всё, что угодно, лишь бы любимый супруг был здоров и спокоен. Он потратил слишком много сил, чтобы добиться благосклонности своего кабанчика, и рисковать им из-за вина не собирался, но были такие вещи, как собрания рэев. Рокэ осушил всего пару бокалов. Выдержать долгие дискуссии и обсуждения без этого оказалось решительно невозможно.              По окончании он поел, сменил всю одежду, принял ванну с аромамаслами, использовал благовония, выпил шадди, чтобы точно перебить запах, и был выставлен из спальни. Формально, у Ричарда были в распоряжении собственные покои, но ими пользовались разве что для хранения каких-то часто ненужных вещей. Однако это всё ещё оставалось территорией омеги, поэтому Рокэ пришлось отправиться ночевать в гостевую спальню.              И вот теперь Рокэ был абсолютно уверен, что что-то было не так. Заключалось ли это в том, как неправильно ощущался весь дом, или в бегающем взгляде Хорхе, домоуправителя? Рокэ бесшумно вошёл в собственные покои и, как он и предполагал, там никого не было. Он бросил взгляд в окно — едва рассвело, а потом даже не спросил, а потребовал у Хорхе:              — Где он?              — С ним отряд стрелков, — первое, с чего начал Хорхе, а смотреть продолжил куда-то в сторону. — Дор Рикардо изъявил желание послушать запах моря.              Море. Понюхать. В четыре утра. Рокэ сделал глубокий вдох. Зря, потому что запах морской соли и водорослей долетал до него даже сейчас. Весь замок пропах морем, куда уж больше.              — Моро уже готов, — добавил Хорхе.              Моро действительно ждал его, а сонный конюх протягивал поводья.              Искать Ричарда долго не пришлось. Собственных людей Рокэ приметил ещё раньше. Они держались чуть поодаль, не мешая его супругу, но оставаясь поблизости. Приставить к Ричарду охрану оказалось на удивление просто. Стоило рассказать обо всех покушениях, напомнить про врагов самого Рокэ, недоброжелателей Окделлов, и Дикон сам согласился. Юноша оказался на удивление прагматичен и рационален, когда понимал все риски. Мысль о том, что с любимым супругом с самого начала можно было просто разговаривать, Рокэ упорно гнал от себя. Признавать свои ошибки всё ещё оставалось трудной задачей.              Ричард внимания ни на что не обращал, шёл вдоль берега, опираясь на шею рассёдланной Соны. За ним тенью следовал Бруно, надорский волкодав, которого Айрис Окделл привезла с собой в Олларию, дабы совершать прогулки с ним в парке.              Среди столичных дам действительно обрели популярность подобные променады. Они заводили миниатюрных собачек, заказывали им ошейники с драгоценными камнями и использовали их как ещё один способ продемонстрировать свой статус и богатство. Только их болонки на фоне волкодава Окделлов больше напоминали блох самого Бруно. Большая серая тварь в холке доставала Рокэ до пояса, сверкала жёлтыми глазами и могла по команде вцепиться человеку в горло. Учитывая средний рост в Талиге, Бруно даже не пришлось бы сильно стараться. Золовка Рокэ в этом никакой проблемы не видела, а чужие визги при виде бегущего волкодава находила забавными. Естественно, в понимании Окделлов, собака, которая не могла защитить отару от волков или загнать хотя бы кабана, была больше декоративным элементом, чем собакой.              Дораку действительно стоило молиться хотя бы по праздникам, и, может быть, тогда Создатель намекнул бы ему, что ни одному из Окделлов лучше было не покидать Надора. Один в первую же встречу околдовал Первого маршала, другая кошмарила столицу с полного попустительства зятя. Ни один из них, казалось, не держался за репутацию. Однако это было ужасное, тлетворное влияние Рокэ в случае Ричарда и наследие Эгмонта — в другом. Может быть, оба случая были ожидаемы и закономерны, стоило только вбитым Мирабеллой устоям ослабить хватку. Литова кровь — не водица, кошкин огонь в ней бурлил не меньше, чем в других потомках Абвений. Кто знает, может быть, под опекой матери юные Окделлы всё ещё были бы смиренными эсператистами, но Мирабеллы рядом не было, поэтому Рокэ наслаждался, Оллария стенала, но сделать никто ничего не мог.              Герцогиня Окделл, помимо высокого титула, теперь ещё и имела такого же высокородного зятя; восстановление Надора шло полным ходом: шахты снова начинали работу, а олларийские солдаты возвращались в столицу, пока Рокэ заканчивал формировать новый гарнизон из своих людей (всё-таки Кадана под боком!); налоговое бремя уменьшилось, а в торговлю вдохнули новые силы. Надор вставал на ноги, а надо было всего лишь вызвать одного Окделла в столицу. Рокэ абсолютно не скупился в способах ухаживания и завоевания сердца своего ненаглядного.              К тому же Надор всё равно нужно было наконец-то привести в порядок. Эта экономическая яма, помимо дыр в бюджете, создавала ещё и проплешины на границах. Рокэ не имел ни малейшего желания разбираться с очередным вторжением соседей. Сильвестер, правда, спал и видел на месте Окделлов кого-то полояльнее короне да без мятежных эпизодов в прошлом, но он сам вызывал Ричарда в столицу, а значит, сам был виноват.              Возможно, наконец-то взяв Рикардо в супруги, Рокэ открылась истина, которую не замечали его предки. С Окделлами не нужно было бороться. Это было всё равно что воевать со стихией. Здесь не нужна была даже хитрость. В расставленные сети представители кабаньего семейства и так попадали с регулярной частотой. Правда, и сети они рвали тоже регулярно, случайно и всё так же не замечая, что на них шла охота. Достаточно было изменить сам подход: приманить теплом, уважением и заботой, искренней, демонстрируемой упорно и долго — и всё. Вепрь ваш, получите, распишитесь.              Возможно, стоило это добавить в план обучения будущего соберано.              Возвращаясь к волкодаву: к нему неожиданно сильно прикипел душой сам Ричард, возможно, скучая по дому, и юная герцогиня без всяких обиняков отправила пса вместе с братом, когда наконец-то пришло время отправиться в Алвасете. Тем более, что она сама собиралась навестить матушку и сестёр и познакомить Олларию с надорскими борзыми. Рокэ желал Лионелю терпения. Насколько он помнил, эта порода мастерски загоняла оленей и крупную дичь, а Айрис Окделл также прекрасно стреляла и знала, как освежевать тушу. Жаль было пропускать предстоящий сезон охоты, но Рокэ ждало куда большее.              Это большее теперь расхаживало по песку, держась за ставшую ещё более спокойной и неспешной Сону. Рокэ изначально выбирал для любимого смирную лошадь. В отличие от Моро, красавица Сона в твёрдой руке не нуждалась и была достаточно умной и самостоятельной, чтобы следовать за хозяином при необходимости. Теперь она подстраивалась под ритм Ричарда, подставляя шею или узду под руки. Всё-таки Рокэ сделал отличный выбор.              — Соберано, — тихо поприветствовали его стрелки.              Рокэ спустился с Моро, передавая поводья Родриго, и также негромко спросил, не желая резко нарушать покой любимого:              — Давно он здесь бродит?              — Да уж час скоро будет, соберано. Мы его уговаривали в замок вернуться или хотя бы передохнуть, но дор Рикардо был непреклонен.              Рокэ фыркнул и кивнул. Надорское упрямство скоро станет легендой в этих местах, а всё благодаря Ричарду.              — Mi corazon, — Рокэ неспешно приблизился. — Не расскажешь, почему море возле замка тебя не устроило?              Ричард обернулся, продолжая одной рукой опираться на холку, а в другой держать… чуррос? Рокэ присмотрелся и понял, что в расстёгнутой боковой сумке Соны в свёрнутом кульке лежало ещё несколько палочек, от которых исходил запах свежей сдобы.              Рокэ волновался, не напала ли на супруга вновь чёрная тоска. Дикон отказывался признавать, что просто-напросто скучал по Надору, сёстрам и даже — прости, Леворукий — матери. Оттого ему делалось порой ещё тоскливее. Это же порой превращало любимого из благовоспитанного юноши в северного секача. Рокэ пытался отвлечь Ричарда, но не родилось ещё кэнналийца, который смог бы переупрямить Окделла в его страданиях. Поэтому Рокэ делал ровно то, что велели предки в своих многочисленных дневниках.              «Молчи, кивай и соглашайся, при необходимости уворачивайся от летящих предметов. Омега жалуется не потому что хочет свести тебя с ума, а потому что ей плохо и страшно, а ты единственный безопасный человек рядом. Ненадёжным альфам не жалуются, не изводят и слабости не показывают. Бойся стать трусливым, а не прослыть мягкотелым. Чужие заблуждения можно обернуть себе на пользу, а восстановить утраченное доверие — задача куда более сложная и не всегда выполнимая». В этой мудрости его предки были абсолютно правы.              Ричарду никогда было не занимать храбрости и, чего греха таить, безрассудства. Ужасное сочетание. Он скрывал свои травмы; молчал, когда следовало кричать; бросался вызовами на дуэль, точно это он был пособником Леворукого; говорил то, что не всякий глупец бы отважился Рокэ заявить; и умалчивал даже о том, о чём монсеньору действительно следовало бы знать. Эта отвага на грани самоубийственной глупости была источником бесчисленных терзаний самого Рокэ. Оттого, как легко Ричард, его Рикардо, был готов умереть за любую мелочь, Рокэ хотел запереть мальчишку в особняке и больше никогда не выпускать наружу.              Ричард даже не осознавал, насколько ценен был сам по себе. Своей жизнью он распоряжался так, будто она ничего не стоила. Рокэ едва успевал прикусывать язык, дабы не высказать что-то о фамильных чертах, передавшихся по наследству от такого же самоуверенного папаши.              Рокэ слишком хорошо знал, как выглядела эта храбрость на краю смерти, но все эти придирки, порой капризы и нотации, которые Рокэ сносил на удивление легко, — все они проистекали из соверешенно другого источника. От этого странно делалось легче на сердце, точно «Каммориста» снова несла его к родным берегам. За словами Ричарда больше не стояло ничего, кроме уверенности. Рикардо не верил, нет, он знал, что мог вить из собственного альфы верёвки.              Эта твёрдость в своём положении на фоне прежних страхов и терзавшей юношу неуверенности ощущалась Рокэ как личная и бесспорная победа.              — Вкусно? — с улыбкой уточнил Рокэ, сдерживая рвущийся наружу смех.              Даже предрассветные сумерки не могли скрыть смущения Ричарда. Он поспешно отвернулся и активно продолжил жевать угощение. Рокэ хмыкнул и устроился рядом, осторожно приобнимая супруга за талию. Ричард не отстранился, и Рокэ воспринял это как добрый знак.              — В замке не пахло выпечкой, кухня ещё спит, — вслух рассуждал Рокэ, — я проверял.              Он действительно проверил: однажды он нашёл супруга прямо в кладовой над мешком фиников. Мальчик-поварёнок сонно зевал, но продолжал упорно держать фонарь, а одна из кухарок (с ключом) дремала, стоя у стены. Нет, Ричард не хотел фиников на блюде, за столом, в спальне — он хотел мешок фиников, свою табуретку и чтобы Рокэ не отвлекал его от выискивания самых мясистых. Рокэ вздохнул, забрал фонарь у поварёнка, отпустил кухарку и провёл следующие полчаса или больше, наблюдая как Ричард методично, по какому-то собственному велению сортировал финики и с величайшим наслаждением поедал правильные. Он не мешал, не перечил, а просто ждал, чтобы потом увести любимого обратно в спальню и понадеяться, что на этом ночные приключения закончились.              — Сам ты жарить на таком количестве масла просто не умеешь, — продолжил Рокэ.              Ричард действительно умел готовить, не от хорошей жизни, но всё же надорская кухня была далека от столь обильного использования масла, а приступы ностальгии ограничивались только ею.              — В чей дом вы вломились? — чуть насмешливо спросил Рокэ, глядя, как Ричард старательно пытался отвернуться.              Это было очаровательно, поскольку теперь открывался прекрасный вид на шею. Рокэ поспешил уткнуться в неё, провести носом вдоль ярёмной вены, вызывая табун мурашек, и оставить ласковый поцелуй за ухом. Ричард вздрогнул и попытался возмущённо посмотреть на мужа (его рот всё ещё был занят чуррос), но с треском провалился. Он был слишком утомлён и доволен едой. Рокэ с удовольствием открыл в своём юноше эту любовь к кэнналийской выпечке.              Ричард наконец-то прожевал и всё-таки возмущённо заметил:              — Мы никуда не вламывались, — он нахмурился. — Какого ты обо мне мнения?              Это начинало клониться в сторону настоящей обиды, а это последнее, чего добивался Рокэ.              — Прости, — ещё один ласковый поцелуй, но уже в висок, — я не это имел в виду.              Раньше Рокэ раздражало это неумение Ричарда улавливать тонкую и беззлобную иронию. Теперь он просто научился отступать, мягко разъясняя свои слова, если Ричард не улавливал его настроя. Удивительно, но такое простое действие решало разом все последующие конфликты и проблемы. Ричард оказался весьма отходчив, пускай и упрям. Постоянные сомнения в себе и своём положении подточили его уверенность, но потому хватало простых извинений и разъяснений, чтобы возмущение сменялось улыбкой. Рокэ раздражало, насколько другие легко играли на этом, но и его гнев тоже переменил свой вектор, оборачиваясь против недругов Ричарда.              Рокэ методично расчищал шахматное поле, иногда избавляясь и от фигурок Дорака. Партия на троих явно была не тем, чего от него ожидали, но его вины в том, что Ызарги, Лучшие и Чести, не могли усвоить простой урок, не было. Рокэ оставался верен себе, и не ему было объяснять исторически подкованным людям, на что Алвы шли, чтобы защитить возлюбленных.              — Хорошо, — Ричард мягко ему улыбнулся. — Вообще… — он снова замялся, — я не мог уснуть, и мне хотелось к морю. Но всё было не тем, понимаешь?              Ричард почти умоляюще посмотрел на него, и Рокэ, конечно же, кивнул, хотя ничего не понимал.              — Мы решили прогуляться, и я увидел, как в том доме, — Ричард махнул в сторону стоящего возле первой линии гранатовых деревьев домика, — горит свет, и оттуда так вкусно пахло, ты бы знал.              Ричард потянулся за ещё одним чуррос. Пахли они и правда просто восхитительно, как самые правильные чуррос на свете. К Рокэ даже закралась крамольная мысль, что даже Кончита не умела такие готовить.              — Хочешь? — тихо спросил Ричард.              Рокэ покачал головой и ласково поцеловал мужа в макушку.              — Не волнуйся, ешь. Лучше расскажи, что было дальше.              Ричард с наслаждением откусил кусочек, почти жмурясь от удовольствия. Рокэ даже успел на секунду пожалеть, что отказался от предложения, но в следующее мгновение сладкие губы прижались к его собственным, и ему стало совсем не до этого. Они замерли, и это было прекрасно. Даже после свадьбы, даже заявив все права, какие только можно на Ричарда, Рокэ всё ещё терял голову от инициативы со стороны своего супруга.              Ричард отстранился так же неожиданно, как и приблизился, вызвав у Рокэ нечто похожее на недовольный стон.              — Вкусно? — лукаво уточнил Ричард, и Рокэ окончательно уверился, что его вепрёнок делал это специально.              — Не распробовал, мне нужна ещё порция.              В эту игру можно было играть вдвоём, и Ричард учился делать это всё лучше и лучше. Он нагло фыркнул и отвернулся. Рокэ пришлось вновь довольствоваться подставленной шеей. Он был абсолютно не против. Его губы заскользили по нежной, обласканной ветром и солнцем коже; поцеловали веснушки, скромно рассыпавшиеся над ключицами, и снова вернулись к макушке.              От Ричарда пахло сдобой, солью и, конечно, хвоей. Эту северную нотку было не под силу смыть даже морю. Рокэ обожал эту «остринку», упрямо не сдающуюся южному зною и такому же пылкому альфе.              — Что же было дальше? — попытался он вернуться к разговору, на самом деле лишь щекоча горячим дыханием кожу.              — Я не смог устоять. Постучался и спросил хозяйку, можно ли мне угоститься тем, что так восхитительно пахнет. На этом мой словарный запас закончился, и дальше говорил Родриго, — вздохнул Ричард, прижимаясь к Рокэ ближе. — Я не успевал за их разговором, но добрая дора смеялась, улыбалась и, кажется, совсем не злилась, что я пришёл в столь ранний час. Не знаю, почему она стряпала в такую рань, даже в замке кухарки встают позже, но она дала мне целую охапку чуррос. Родриго обещал рассказать, в чём дело, но я отвлёкся.              Ричард виновато улыбнулся, и Рокэ с трудом сдержал смех. Беременность его супруга толкала того на причудливые вещи, но главное, Рикардо просто напросто не знал местных традиций, а вместе с тем главная из них была напрямую с ним связана.              — Конечно, она была довольна, — кивнул Рокэ, — ты же принёс в её дом удачу и урожай.              — Как это? — Ричард нахмурился и откусил ещё чуррос, ожидая объяснений.              — В Кэнналоа есть старая традиция, — Рокэ медленно пошёл, увлекая Ричарда в сторону замка, — согласно которой, если возлюбленной или возлюбленному соберано в тягости приглянется фрукт в саду или какое блюдо на столе, и хозяин по-доброму его угостит, то в благодарность последние жаркие ветра унесут с собой всё горе из дома, а первые холодные ветра подарят обильный урожай.              Ричард задумался на пару мгновений, а потом чему-то улыбнулся.              — В Надоре тоже есть такая традиция, только у нас говорят, что Невепрь принесёт урожай, а следы от его копыт выведут из всякой пущи.              — У наших земель больше общего, чем кажется, не так ли?              Ричард рассмеялся.              — Да. Здесь тоже любят сероглазых герцогов. Кто же знал, что всё, что нужно, чтобы покорить свободолюбивое Кэнналоа — это один единственный Повелитель Скал, — хмыкнул Ричард, и Рокэ практически восхитился тому, каким дерзким умел быть его юноша.              Ещё бы он так отвечал всяким сошкам из обеих партий, но ничего: с этим Рокэ мог пока что справляться и сам. У него теперь появилась поразительно удобная причина вызывать кого угодно на дуэль. Причина хмурилась, недовольно сопела, не всегда находила слова и училась прятать своё сердце и лицо за прочной стеной, такой же твёрдой и незыблемой, как скалы.              — Так уж покорить? — не желал так просто уступать Рокэ.              — Я не прав? — всё та же лукавая улыбка, от которой что-то внутри сворачивалось в жаркий узел.              Рокэ никогда не думал, что будет способен на такую нежность вновь, но Рикардо тихо засмеялся, и что-то слабое, очень слабое, но такое горячее и сильное растеклось у него внутри. Это было похоже на патоку, оно точно так же обволакивало всё его существо. Возможно, разгадка крылась в магии связи между альфой и омегой, а может быть, он просто наконец-то был счастлив. Оттого страшнее было упустить своё солнце из виду.              Когда всё начиналось, он не был таким и точно не думал и не верил, что сможет снова открыть в себе эти стороны. Всё оказалось сложно, потому что Рокэ действительно увидел эти серые глаза и пропал, как пропадал всякий Алва. Это вечное, неистребимое проклятие, живущее в их крови и разящее не мечом, а чувствами. Рокэ уже тогда знал, что это приговор, и горящий (как выяснилось позже из-за лихорадки) взгляд был началом конца. Судьба нашла самый изощрённый и простой способ над ним посмеяться, но что он мог тогда поделать?              Дорак не желал видеть Окделлов в столице, тем более такого упрямого, еретичного и склонного к бунтам. Рокэ хотел поинтересоваться, на что остальные, собственно, надеялись: Окделлы не меняли своих взглядов со времён Марагонского Бастарда (не только они). За всё это время династия так и не нашла способа окончательно подчинить себе Надор. На что надеялся Дорак, вызывая в столицу сына открытого изменника? Кто ещё мог вырасти в этих суровых и бедствующих землях? В любом случае, Сильвестер явно не ожидал, что юноша одним своим появлением ввергнет в смуту сердце и ум Первого маршала.              Возможно, в тот день Леворукий захотел посмеяться над своим пособником. У «злодейской» удачи должна была быть цена.              Рокэ понял, что ничего не будет легко с первого язвительного замечания, слетевшего с его языка так привычно и легко. Юноша ощерился, окаменел и явно сдерживался от того, чтобы вызвать своего новоявленного монсеньора на дуэль. То, что это будет непросто, он знал, но ситуация очень быстро переходила из разряда «сложно» в категорию «Светлое будущее Великой Талигойи». Иными словами, восстановить Раканов в правах, возможно, было проще, чем растопить холодное северное сердце.              Сердце то, правда, оказалось горячее и страстно пылающее чувствами ко всем, кроме Первого маршала. Рокэ злился на Катари, злился на Ричарда, действительно верящего, что женщина, родившая троих детей, способна упасть в обморок от лёгкого дуновения ветра, но больше всего он злился на самого себя. Ему оставалось только наблюдать, как то, чего он желал так страстно, почти безнадёжно, шло в руки королевской шлюхи. Он ревновал и в том был отчаянно честен.              — Если бы столица знала, что муж Первого маршала вьёт из него верёвки… — усмехнулся Рокэ.              Теперь этот пламень принадлежал только ему, и Рокэ не мог нарадоваться. Южная кровь пела, сжигая его изнутри пылкими чувствами и страстями. Он не мог избавиться от собственной маски и образа в обществе, но в Алвасете вновь пели ласточки. Впервые за долгие годы лёд в его душе не просто тронулся, он оказался сметён надорским жаром, что все эти годы таился в недрах скал.              — Они и так знают, — Ричард фыркнул, откусил ещё кусочек и с набитым ртом продолжил, — если у них, конечно, есть мозги. Айрис говорит, что ты до тошноты очевиден.              Рокэ закатил глаза. Девица Окделл находила их союз, как она выражалась, «тошнотворно милым». Правда, ещё юная герцогиня Окделл считала милыми Моро и Бруно, коих в приличном обществе именовали просто тварями без приставки «божьи». У Окделлов были поголовно странные вкусы.              Волкодав согласно гавкнул, вторя словам хозяина.              — Вот-вот, — закивал Ричард, будто и в самом деле понимая пса.              — Спорить с логикой твоей сестрицы весьма сложно, — кивнул Рокэ, — она и камень переупрямит.              — Окделл же, — пожал плечами Ричард, как само собой разумеющееся.              Рокэ снова мысленно пообещал себе прислать Ли лучший ящик слёз. Его другу в столице должно быть приходилось непросто.              В начале был Рокэ, который влетал в его кабинет без спроса и занимал всё его время возмущениями о том, чем занят его оруженосец. Потом Рокэ решил перейти от слов к действиям и спихнул Катари и все проблемы с ней (в том числе постельные) на чужие крепкие плечи, едва не доведя этим Дорака до сердечного приступа. Вишенкой на торте, конечно, стала бурная деятельность по восстановлению Надора, которой не понимал никто, включая тессория и исключая Ли.              К своему великому сожалению, Лионель просто был вынужден наблюдать эту любовную лихорадку друга из первого ряда. Просил ли он об этом? Конечно, нет. Хотел ли он иметь дело (и не только) с проблемами королевы? Естественно, нет. Его вполне себе устраивало ухлёстывать за прелестными особами, но Рокэ, как обычно, не спрашивал — он ставил перед фактом.              Окончательно убедившись, что ситуация могла перерасти только в трагедию, Ли дал Рокэ один-единственный совет, которого, возможно, не хватало тому с самого начала. «В начале думай, потом ещё раз думай и только потом ничего не говори». Помимо шуток и желания Ли придушить лучшего друга, в этой фразе всё-таки крылось кое-какое зерно истины.              Рокэ признавал, что в своей пылкости пытался быстро исправить то, что нельзя было просто закрасить чёрной краской и сделать вид, что ничего не было. Росчерки алого всё равно продолжали бы проглядываться. Не говорить ничего оказалось самым лучшим вариантом. Вместо вереницы слов и оскорблений оставались только действия и кэнналийские песни у камина.              Любования украдкой — это всё, что он мог себе позволить. Точно вор в собственном доме, Рокэ наблюдал, как Ричард хмелел, как из его взгляда исчезала враждебность, а выражение лица расслаблялось. Спадали неумелые, но такие крепкие маски, за которыми прятался просто юноша, который хотел жить и дышать полной грудью. Рокэ едва удерживал себя от того, чтобы прикоснуться. Ричард в такие моменты напоминал скорее призрачное и столь желанное видение, чем человека. Прекрасная астэра.              Впервые они действительно заговорили (по-человечески, без болезненных уколов и возмущённого сопения), когда Рокэ удалось снизить налоговое бремя Надора. Дорак думал, что, заполучив в руки Повелителя Скал, Рокэ наконец-то решил взяться за дышащий на ладан край. Целая провинция с рудниками, корабельной древесиной и самой тёплой шерстью в Талиге так бездарно прозябала в руках Окделлов. Рокэ уже не раз слышал эту историю, как и его отец, впрочем. Титул Повелителя в глазах Дорака не значил ничего, и ничьей вины в том не было. Однако поэтому, в том числе, Рокэ не собирался кардинала ни в чём разубеждать. В конце концов, кому-то нужно будет нашептать королю на ухо верные слова в нужное время. А уж потом, когда браслеты защёлкнутся, законы подпишутся и брачные договоры лягут в сейфы… Тогда. Да, вот тогда Рокэ, возможно, и намекнёт, из кого, согласно семейным заветам, вили верёвки и для чьего счастья он проворачивал все эти дела. Для своего, конечно, в том числе, но любой Алва знал, к чьим ногам следовало складывать все дары земные.              В том разговоре о делах Надора было много пауз. Рокэ сдерживал себя, чтобы не бросить что-нибудь ядовитое, старательно напоминая себе, что винить Ричарда в воспитании было как минимум нечестно, как максимум — лицемерно, потому что это также была и его задача, как монсеньора. Ричард чаще всего не находил слов или терялся, когда его выводили на сомнительную и полутёмную дорожку откровений. На ней приходилось смотреть реальности в лицо и задаваться вопросами, которые бередили старые раны и вызывали сомнения в незыблемых истинах.              Это было начало.              Потом, почти перед самой Варастой, был разговор о линии, последующая за этим истерика и отрицание. Ричард верил, что Рокэ не врал. То ли подспудно понимая, что Ворону просто не было смысла лгать (у дуэли были свидетели), то ли не думая, что даже он способен на такую жестокость. Однако верить и знать — это разные вещи, и юноше отчаянно хотелось удержать давшие трещину прямо в фундаменте стены своего тщательно выстроенного мира.              Правду было не утаить в мешке. Правда жалилась, кусалась и не помогала примириться. Правда не сияла, точно начищенный тал, и не облегчала ношу. Все эти высокие размышления Венена не имели к той никакого отношения. Рокэ больше по вкусу был Исерциал с его: «Истина — не девственница. Её обычно трахают первой, а потом делают вид, что ничего и не было».              Больнее всего жалило понимание, что остальные всё знали, но не сочли нужным просветить. Этот удар был хуже всех прочих. Рокэ пришлось утирать чужие слёзы и слушать горькие всхлипы, нашёптывая утешения на кэналли.              — Нужно будет попросить у доры рецепт, — задумчиво пробормотал Ричард, когда закончил жевать. — Но… Кончита ведь не обидится?              Он так искренне посмотрел на Рокэ своими большими печальными серыми глазами, как будто Кончита действительно могла обидеться на подобное. Когда открылась беременность Ричарда, она, казалось, была рада больше всех, причитая, что наконец-то у них будет маленький соберанито. А когда оказалось, что Ричард не может переносить алкогольный дух — Кончита же первая и начала заменять вино в блюдах на соки и бульоны, всё волнуясь, чтобы дору Рикардо оставалось вкусно. Она даже научилась готовить надорский пастуший пирог!              Рокэ мягко улыбнулся и покачал головой. Оставалось только надеяться, что со временем Ричард понял бы, что в этом доме его искренне любили и переживали за его благополучие.              — Точно? — Ричард недоверчиво сощурился.              — Точно, — пообещал Рокэ. — Днём Хорхе отправит кого-нибудь с кухни узнать рецепт, обещаю.              На этом вопрос казался решённым, и путь до замка должен был пройти в тишине, и спокойствии. Рокэ расслабился и, возможно, в том была его главная ошибка. Когда он переставал ждать и готовиться, судьба тут же подкидывала ему какую-то пакость под ноги. В этот раз она сделала это буквально.              У самых ворот Бруно вдруг весь подобрался и бросился перед Ричардом, припадая на передние лапы и угрожающе скалясь. Не доверять отточенным навыкам волкодава у Рокэ причин не было, и он, даже не раздумывая, схватился за шпагу, задвигая Ричарда себе за спину. Всадники позади них пришли в такое же оживление, вскидывая оружие и быстро оказываясь рядом.              Рокэ отогнал паническую мысль о том, чем могло обернуться прямое столкновение с неприятелем сейчас. Это надковыривало старые раны и поднимало из глубины страхи, напоминая о проклятии. Он больше не был последним в роду, и всё же… Всё же их ребёнок ещё не родился. Могло ли проклятие всё ещё довлеть над ним? Могло ли оно тянуть свои щупальца к Ричарду, стремясь оставить всё, как было? Вернуть дни, полные одиночества и вины, когда даже друзей приходилось удерживать на расстоянии вытянутой руки, чтобы не зацепило, не задело даже по касательной?              Всё в нём клокотало в бессильной ярости.              Из кустов на дорогу выкатился кот. Правильнее было бы сказать, что его выкинули им под ноги. Кот неопределённого цвета прокатился, громко мявкнул и закончил бы свою жизнь в пасти Бруно, если бы Ричард не шикнул на волкодава. Пёс послушно отступил, всё ещё продолжая настороженно поглядывать на кота, который оказался на своих четверых и тут же взбеленился.              Рокэ выдохнул, позволяя себе тихий нервный смешок, и опустил пистолет. Это был всего лишь кот. Кот. Четверо, такими темпами он точно сойдёт с ума. От пособника Леворукого Рокэ, конечно, такой подлянки не ожидал.              — Какой он очаровательный, — Ричард выглянул из-за плеча и посмотрел на животину. — На тебя похож.              Рокэ бросил ещё один взгляд на взбешённого кота, посмотрел на преданного эсператиста и снова на тварь, всё ещё не Божью. Весь замызганный, перепачканный то ли в липком соке, то ли в смоле, с репейниками и колтунами, рваным ухом и голубыми глазами. Ричард точно об этом создании говорил?              За практически праведным возмущением Рокэ упустил из внимания тон любимого. А меж тем тот не предвещал ничего хорошего для чьего угодно спокойствия. Рокэ усвоил это ещё по Варасте.              Тогда он тоже не обратил внимание на то, как говорил Ричард. Его голову занимала необходимость выиграть войну и не сложить голову, а ещё — ревность и понимание того, что дела обстояли хуже, чем он изначально предполагал. А ведь были ещё дебоши и безумства, которые нужно было продолжать творить, дабы поддерживать боевой дух и создавать стойкое ощущение, что у него всё было под контролем. На деле планы, конечно, складывались, но даже в своём гении Рокэ знал, что всё всегда могло пойти одним местом просто так. Даже Первый маршал ничего не мог поделать с Господином Случаем.              Ричард его жизнь не упрощал.              Большая часть людей рождалась бетами. Это был подавляющий вторичный пол. Вся эта пляска вокруг альф, омег, запахов и совместимости просто обошла их стороной. А вот Оскар Феншо, к сожалению, подобного не удостоился и, конечно же, по всем законам подлости оказался альфой. Рокэ не думал — он знал, что эта война для юного выскочки будет последней, если он продолжит дерзить и крутиться вокруг Ричарда.              Ричард, конечно, пил специальные настои, которые уравновешивали запах и позволяли проходить цветению спокойно и почти незаметно для окружающих. Только последнего Рокэ не хватало в военном лагере. Тогда он точно сошёл бы с ума. Однако это всё не отменяло того факта, что вторичный пол Ричарда был известен, а едва заметный, морозный запах завлекал.              Приходилось сцепить зубы (жаль, не на чужом горле) и смотреть, как Оскар вился вокруг юноши, как завлекающе смотрел на ничего не подозревающего оруженосца. А тот был просто… святая невинность. Запретный плод в чистом виде. Рокэ не думал, что Ричард был способен на кокетство. Какое уж, при таком строгом воспитании, скорее уж он просто не понимал ни своих действий, ни реакции окружающих.              От этого было ещё хуже. Мирабелла Окделл, если Рокэ не изменяла память, была бетой, поэтому вряд ли она в полной мере осознавала, как альфы реагировали на омег. Здесь её обвинить было не в чем, но — Леворукий, помилуй! — почему же никто не рассказал герцогу Окделлу, что нельзя?.. Нельзя так доверчиво подставлять горло чужому альфе, даже если от смеха хотелось раскинуть руки и завалиться назад. Нельзя так невинно смотреть из-под ресниц в глаза, жадно внимая каждому слову (Ричард уже успел вытянуться, но Оскар всё ещё был крупнее, а половой диморфизм боролся с конституцией Окделлов). Нельзя так беззастенчиво позволять себя обнимать и касаться. Нельзя…              Всё Ричарду было «льзя», от чего Рокэ медленно и верно сходил с ума, желая разорвать Оскара на куски. Эмиль уже с опаской поглядывал на него (посвящённый, видимо, Ли в проблемы с омегами и Алвами). Даже ненавязчиво пытался прибрать Ричарда к себе, отвлекая его от кичливого друга и занимая полезным делом. Всё же Первый Маршал нужен был им в своём уме (хотя бы частично). Ситуацию это кардинально не меняло.              А потом Ричард попросил разрешения уйти спать пораньше. Рокэ был слишком занят вином и обсуждением карт, поэтому отмахнулся, не уловив тот самый тон. Чуть восторженный, ласковый, от которого в груди рождалось тепло и желание сделать всё ровно так, как тебя просят. Видимо, тот самый тон, от которого альфы превращались в ручных щенков в руках своих омег. Рокэ даже не заметил, как легко это на него подействовало, проигнорировал царапнувшее предупреждение — и зря. Даже если ситуация потом сама сложилась в его пользу, Рокэ не хотел, чтобы это случилось так.              На следующее утро Феншо щеголял почти синей от гематом рожей, у Ричарда была разбита губа, и тот смотрел на генерала с таким презрением и тихой ненавистью, что у Рокэ не составило труда сложить два плюс два. Он вызвал оруженосца к себе, желая удостовериться, что всё в порядке, и кляня себя за то, что проигнорировал все звоночки. Ну хотя бы удар хорошо поставил.              Ричард приказ проигнорировал, но это Рокэ даже не удивило. В следующий раз приказ привести к нему герцога Окделла получили кэналлийцы. У них разговор был простой.              Через двадцать минут Дикон стоял в маршальской палатке, неловко потупив взгляд. Возможно, он ждал какой-то отповеди или расспросов, но Рокэ и так было всё предельно ясно. В отличие от Ричарда, он механизм взаимодействия альф и омег знал прекрасно. Поэтому вместо этого он только усадил Ричарда в кресло и принялся обрабатывать губу и ранее не замеченную царапину на виске. Не хватало только, чтобы мальчишка занёс грязь и заразу. С него бы сталось.              — Вы ничего не спросите? — в конце тихо спросил Ричард.              Рокэ достал из своего сундучка с тинктурами маленькую баночку с мазью.              — А вы расскажете? — хмыкнул Рокэ и отдал мазь оруженосцу. — Это от гематом, наносите перед сном.              Ричард замялся и весь сжался на секунду, отчего Рокэ пришлось подавлять желание обнять его и спрятать от всего мира. Было невыносимо, но он не мог себе этого позволить.              — Вы и так всё знаете, монсеньор, — глухо констатировал Ричард.              — Догадываюсь, — не стал лгать Рокэ. — Простите, юноша, но я не в том возрасте, когда конец вашей истории с Оскаром может меня удивить.              — Всё было настолько очевидно? Один я ничего не понял? — тихо спросил Ричард.              Он склонился ещё ниже в кресле, отросшие волосы скрыли его лицо. Ричард словно пытался спрятаться, от него в том числе. Рокэ тяжело вздохнул, как никогда чувствуя себя уставшим от борьбы с самим собой и хождения по тонкому льду их взаимоотношений.              — Ричард, — Рокэ нечасто звал его по имени, но ему казалось, что момент к этому располагал, — я не собираюсь вас винить. Феншо — дурак, и ему пора научиться отвечать за свои поступки, иначе они доведут его до расстрела. Я не шутил. Так что, думаю, что его боевой раскрас — это меньшее, что он заслужил.              — Правда? — его голос слегка дрогнул, выдавая бурю чувств внутри.              Едва уловимый морозный запах оказался приправлен горечью. Захотелось стереть её, исправить своим морским бризом и гранатом. Ричард поднял свои большие серые глаза, и что-то внутри самого Рокэ сдалось без боя. Сдалось так легко и быстро, как не сдаются крепости, но падают небосводы. Пришлось прикусить щёку изнутри, чтобы взять себя в руки.              — Я когда-нибудь вам врал в открытую? — убрать мягкость из голоса не получилось.              Ричард на секунду замер, действительно задумываясь, и Рокэ не пытался его торопить. «Это правильно, мой хороший», — не получалось не улыбаться, — «вспоминай, думай и анализируй».              — Нет, монсеньор.              — Вот именно, так что не забивайте свою голову глупостями, это и без вас всегда найдётся кому сделать.              Ричард возмущённо вскинулся, и Рокэ подавил довольную усмешку. Это явно было лучше былой апатии и тоски. Ещё чего удумал, винить себя в том, что один идиот не понял отказа и изначальных правил игры.              Феншо прекрасно знал, на чью омегу зарился. У Рокэ не было никаких иллюзий по поводу того, что генерал мог не понять всех намёков, в том числе от Эмиля. Однако Феншо хотелось показать всем и себе самому, что какой-то Первый маршал ему не соперник. Что ж… разъярённый омега, видимо, спустил его с небес на землю. Рокэ действительно хорошо поставил Ричарду удар, а слабым того никто не осмелился бы назвать. Рокэ даже немного гордился им, но всё же… Стоило впредь лучше следить за чужим тоном.              Поэтому, наученный горьким опытом, Рокэ абсолютно точно уловил тот самый тон и приготовился держать оборону. Он не мог позволить себе…              — Рокэ, давай заберём его, — попросил Ричард.              Держать оборону!              — А как же ужасные отродья Леворукого? — уточнил Рокэ.              — Но за тебя же я замуж вышел, — ответил Ричард, как само собой разумеющееся; где-то рядом подавился смехом Родриго. — Пожалуйста.              Рокэ вздохнул:              — Если ты так хочешь, но не трогай кота, пока его не отмоют.              Этот позор останется только между Рокэ, его гордостью и всеми прошедшими поколениями Алв, которые обещали себе то же самое. Поразительно, как одно «пожалуйста» было способно полностью разрушить самообладание целого Первого маршала.              На роль «переносца» кошачьих отлично подошёл Родриго (потому что нужно думать, прежде чем смеяться над своим соберано). Тварину весьма быстро и цепко спеленали в плащ, дабы не брыкалась и сама себе не навредила, и забрали с собой. Рокэ клятвенно обещал, что утром кота приведут в порядок, осмотрят, покормят и потом… Ричард уже не слушал, перебирая клички для животного, интересуясь мнением Рокэ (которое на самом деле не требовалось) и рассказывая что-то о надорских кошках.              Рокэ просто был рад, что они добрались до замка и Ричард позволил уложить себя в постель. Беспокойство вымотало Рокэ больше, чем он был готов признать, и, прижимая супруга к себе, он всё не мог расслабиться.              — Мы заставили тебя волноваться? — тихо спросил Ричард.              Он учился всё лучше понимать мужа, и становилось сложнее утаить страх и волнения.              — Немного, — не стал отрицать Рокэ, целуя Ричарда в макушку.              — Прости, — прозвучало абсолютно искренне, и тем не менее Рокэ знал, что долго без очередных приключений Ричард не продержится.              Тот просто не умел по-другому. Наверное, Рокэ и не желал иного. Может быть, лишь иногда, когда страх брал верх, когда прошлое царапало спину очередным напоминанием о хрупкости всего человеческого, но даже тогда ему был нужен только его Рикардо.              — Спи, mi tesoro, — ответил Рокэ.              Кота назвали Кравом на надорский манер за то, что он выкатился им под ноги, точно вылепленный из снега комок. Ко всему прочему, под слоем грязи и дорожной пыли оказалась благороднейшая белая шерсть.              Крав оказался обладателем характера высокомерной твари, что самого Рокэ нисколько не удивляло. Кот шипел на слуг, игнорировал его самого с поистине королевским пренебрежением и признавал только одного человека. Под ласковой ладонью Ричарда Крав смирел: позволял выглаживать себя, тихо урчал, терпел вычёсывание и ел прямо с рук рыбье филе. Его можно было часто заметить в течение дня у Ричарда на коленях или семенящим за ним следом.              Крав даже имел наглость шипеть на самого Рокэ, когда тот пытался обнять супруга. «Животное всегда знает, кто хозяин в доме», — тихо посмеивалась Кончита. Рокэ закатывал глаза, пытался злиться, но, глядя на довольного Ричарда, который с наслаждением зарывался руками в мягкую шерсть, забывал обо всём. Право, такая мелочь на фоне довольного и спокойного супруга. Рокэ уже давно не видел его таким. А когда увидел впервые — осознал: это навсегда; это он из себя уже не вырвет, как Эмильену; с этим его похоронят.              Ричард тогда был пьян, варастийское солнце уже скрылось в степи, а генерала Феншо-Тримэйна расстреляли. Рокэ знал, что юноша не мог решить, как к этому относиться, как примириться с противоречивыми чувствами. Душа Ричарда, конечно, металась, но Рокэ пожар её унять не мог. Он только велел налить ещё вина и любовался красивым лицом в неярком свете свечей.              Ричард, как и многие Окделлы, сохранил черты лица своего предка. Острые, точно выточенные из камня, их всё ещё можно было увидеть на фресках. Всполохи огня только подчёркивали их скульптурность. Рокэ практически смотрел на живое воплощение искусства. Ну разве он не был любимцем удачи?              Пройдёт ещё немного времени и его юноша перестанет таковым быть. Он окончательно раздастся в плечах, вытянется, наверняка обскакав самого Рокэ. Возможно, вторичный пол сыграет свою роль и таким же крупным, как все Окделлы, Ричард не станет, но это вряд ли сделает его тонкокостной кокеткой. Леворукий, Рокэ уже предвкушал эту картину, эти крепкие руки, разлёт ключиц, перекаты мышц под светлой кожей. Действительно искусство в чистом виде.              Рокэ чувствовал себя вором, потому что желал украсть все мгновения до этого момента и все — после. Он хотел быть единственным, кто наслаждался бы нескладным юношей и боготворил бы рослого горца, истинного сына своих земель. Это было похоже на жажду, на мираж после солнечного удара. Рокэ сходил с ума, пока Ричард ничего не подозревал, цедя свои любимые слёзы.              Возможно, атмосфера взяла своё или усталость вцепилась в печень, но слова сорвались с языка.              — Неужели слёзы настолько плохи, что вы так хмуритесь, юноша?              Ричард словно очнулся от транса и посмотрел на Рокэ. На его лице отразилось недоумение, будто он вообще забыл, что находился в палатке не один.              — Нет, эр Рокэ, — его язык уже слегка заплетался и «монсеньор» видимо было слишком длинным словом. — Я просто… — Ричард ненадолго замер, подбирая слова, — … задумался. О том, что будет дальше.              Об Оскаре он думал, а не о будущем. Однако вечер был слишком хорош, а ревностная тварь в его душе наконец-то спала сладким сном, поэтому Рокэ сделал вид, что поверил.              — Дальше — мы выиграем эту войну, очевидно.              — А дальше? — Ричард опустил бокал на пол и посмотрел на него почти отчаянно.              Рокэ вздрогнул, вдруг чувствуя этот момент так остро, как будто всё в этой жизни зависело только от самого Рокэ. Миг дрожал, как натянутая гитарная струна, готовая вот-вот лопнуть, от того, что по ней били с той же силой, с которой порой рвало душу. Тянуло соврать, не понять вопроса, но от себя самого же не убежишь?              — А дальше… — глубокий вдох, как перед прыжком, — мы вернёмся в столицу с победой, получим награды, вам снова донесут, какое я зло, и вы снова возненавидите меня и не будете задавать таких вопросов.              Рокэ горько улыбнулся, смотря в ответ легко и открыто.              Ричард замер, будто не ожидал этого откровения, но всего лишь на секунду, потому что дальше за него явно начало говорить вино.              — Но я не хочу вас ненавидеть! — воскликнул он в запале и вскочил.              Слёзы дали о себе знать, и Рокэ пришлось ловить Ричарда, удерживая за талию и позволяя практически повиснуть на себе.              — Когда вы уже научитесь пить, юноша? — риторический вопрос, но злости не было, только странная забава наполняла его изнутри.              — Эр Рокэ, я правда-правда… — Ричард поднял на него свои глаза, блестящие от чего-то не пролитого, но такого искреннего.              Сейчас он совсем не был похож на каменную скульптуру. Ричард пылал в его руках, точно закат в свой самый последний миг, когда расплавленная гладь ослепляла зелёным лучом.              — Я не хочу больше так, вы не плохой… Не правда! Они просто не понимают, — лепет юного птенца.              Юного и глупого, доверчивого, совсем не понимающего, что перед ним жадное чудовище. Рокэ был плохим. Он принимал решения, которые стоили людям жизни; он играл грязно в интересах Талига; он лавировал в дворцовой политики не чести ради, а на благо Кэнналоа; он желал запереть в клетке светлое создание в своих руках и так устал скрывать это.              — Опомнитесь, Ричард, — это было не благородство, нет, это любовь выжигала Рокэ изнутри. — Я убил вашего отца, помните?              — Я помню, — неожиданно твёрдо ответил Ричард, опираясь на чужие плечи и пытаясь выпрямиться, Рокэ обожгло это прикосновение, — и я… кажется, теперь я понимаю лучше. У вас был приказ, но вы позволили моему отцу умереть с честью. На линии шансы равны — вы тоже рисковали, хотя у вас не было причин для этого.              — Вы пожалеете о своих словах, юноша.              — Возможно, но это точно будет моё решение.              Рокэ должен был это предвидеть, но ничего не сделал, когда чужие губы коснулись его. Это действительно было решение Ричарда. Ох, знал бы его юноша, какую лавину спустил. Все эти выстроенные месяцами стены, цепи, удерживающие Рокэ в узде — всё пошло прахом. Растворилось, стоило коснуться этих губ.              Рокэ вдохнул, смакуя этот неловкий, не первый, но робкий поцелуй. Марианна успела кое-чему научить Ричарда, но этого явно было мало. Практики не хватало. Что ж… А гори оно всё закатным пламенем! И проклятье, и мир, и Дорак с его далеко идущими планами!              Рокэ обхватил одной рукой подбородок Ричарда, проводя большим пальцем по нижней губе, и стёр влажный след от вина. Такие прекрасные, полные губы, испачканные его Чёрной кровью. Интересно, могли ли они стать ещё прекраснее от долгих поцелуев и укусов?              — Это делается совсем не так, юноша.              Кровь стучала в ушах, Ричард в его руках дрожал.              — Это называется поцелуй по-кэналлийски, — выдохнул Рокэ и впился в столь желанные губы.              Пришлось снова слегка надавить на подбородок, вынуждая Ричарда приоткрыть рот. Мариана видимо оставила Рокэ самое лучшее, потому что юноша в его руках вздрогнул, только ощутив вторжение чужого языка, и крепче вцепился в плечи. Казалось, он хотел укусить наглого альфу, но Рокэ уже требовательно исследовал небо, десны и зубы, не оставляя шансов для сопротивления. Очаровательная невинность. Очаровательная чувствительность.              Углубив поцелуй, он заставил Ричарда почти задыхаться, придерживая за талию, чтобы дрожащий юноша не упал. Он крепче сжал руки, желая как никогда остро ощутить голую кожу под рубахой. Даже сквозь плотное сукно, Рокэ чувствовал исходящий от Ричарда жар. Это было мучительно. Касаться, но не иметь возможности оставить след, собрать губами соль, проследить языком россыпь веснушек… Рокэ видел, что солнце Варасты сделало с нежной кожей его северного наваждения; видел во время купаний, как жаркими горстями раскинулись эти поцелуи на белом полотне.              Признаться, ни он один находил эту картину восхитительной. Кэнналийский взгляд всегда притягивали северные сокровища, но из всех его и не его людей только Оскару хватало наглости не знать своего места. Остальные, кто заглядывался, слишком хорошо понимали собственнические замашки Рокэ.              Ричард тихо застонал прямо в поцелуй и уже ласково, пусть и несмело, огладил открытую шею, коснулся скул, и неумело ответил. Рокэ так давно этого желал.              У него голова шла кругом. Пришлось отстраниться, чтобы вдохнуть полной грудью, и напомнить себе, что он уже не мальчишка, чтобы дыхание сбивалось от простых поцелуев.              Это оказалось ошибкой. В нос ударил насыщенный морозный запах, бодрящий, уже выученный наизусть, но к нему незнакомо, робко добавилась нотка мирта. От этого сочетания альфа внутри Рокэ взвыл и практически взмолился немедленно, сию секунду прямо заявить права на это сокровище. А то вдруг кто-то ещё попробует позариться.              Рокэ действительно напоминал самому себе несдержанного мальчишку, впервые вкусившего омегу. Однако поделать с довольной улыбкой ничего не мог. Это было так сладко и так мало. Леворукий его дери, Рокэ знал, что уже никогда не сможет отказаться от этого. Ричарду действительно стоило бы увидеть чудовище, которому он вверял себя в руки, но юноша только тяжело дышал и отчаянно краснел.              — А это по-марикьярски, — неожиданно выдохнул Ричард и снова поцеловал.              Откуда столько смелости в этом чуде? Потому что целью сладких губ стала шея Рокэ. Невероятно подлая атака, которой Первый маршал оказался исключительно рад подставиться. Цепочка поцелуев спустилась вдоль линии челюсти к ярёмной ямке. Ричард слегка прикусил кожу, оставляя след прямо над ключицами. Ещё не брачная метка, но теперь это был только вопрос времени.              — Мне кажется, я знаком с вашими учителями, Ричард, — хмыкнул Рокэ.              — «Никто не должен уйти из Лаик нецелованным», — юноша пожал плечами и поднял на него свои прекрасные серые глаза. — Мне сказали, что это было вашим девизом.              Рокэ не выдержал и рассмеялся:              — Браво, юноша, мои же слова — да против меня.              Он бы поаплодировал, если бы руки не были заняты куда более интересным делом. На талии одной из них явно было самое место. Хотелось спуститься ниже и как следует сжать, но Рокэ предпочёл быть последовательным. Как там Ричард цитировал Штанцлера: «Терпение — кольчуга сильных»? Пожалуй, с этим Рокэ мог согласиться. В основном потому, что слова принадлежали Венену.              Было правда забавно, что относилась фраза к романтической балладе, в которой юноша полюбил деву-птицу, что лишь раз в несколько лет могла обращаться человеком. Его соблазняли девы земные, уповая, что жены его нет с ним годами, а он повторял эту мантру, отказывая каждой. В конце, увидев его верность и сжалившись над страданиями влюбленных, Анэм обратил юношу в сокола, чтобы он мог всегда быть рядом со своей женой и обращаться вместе с ней. Иронично, как гусь дриксеновский поменял контекст.              — Эр Рокэ, — голос Ричард замялся, на того будто разом нахлынула вся неуверенность; возможно, наконец-то пришло осознание того, что он натворил, — а что будет дальше?              — Для начала, вы перестанете называть меня эром наедине. Это пошло.              Рокэ снова коснулся подбородка Ричарда и опустился ниже, ловя пульс у ярёмной вены. Как же быстро колотилось сердце.              — Затем мы выиграем войну, получим награды и после я посватаюсь к вам.              Он говорил это так легко, будто это уже был решённый вопрос. Возможно, в глазах Ричарда это и был сиюминутный порыв, но Рокэ знал, чего он хотел ещё с момента, когда впервые увидел эти серые глаза. Теперь желание лишь проросло в него ещё глубже, вцепилось корнями в сердце. Рокэ не думал, что оно у него ещё осталось, а оно — нет — было, билось и отчаянно не хотело больше упускать своё счастье.              Ричард от удивления даже приоткрыл рот. Рокэ не преминул этим воспользоваться. Уж слишком сладок был момент, уж слишком долго он ждал. Поцелуй затянулся, Рокэ с налсаждением ласкал чужие губы, позволяя себе лёгкие покусывания, вслушиваясь в тихие, почти мяукающие стоны. Ричард пытался сдерживаться, боясь выдать их посреди военного лагеря, а Рокэ просто… дорвался.              — Эр… Рокэ.              Ричард попытался сказать что-то вразумительное — это был прекрасный повод переключиться на шею. Как хорошо, что нашейный платок его юноша благоразумно снял ещё раньше. По мнению Рокэ это в принципе был лишний элемент гардероба, который мешал выбирать подходящее место для укуса. К сожалению, пока что пришлось остановиться на поцелуях по-марикьярски. Раз уж их Ричард запомнил лучше всего.              — Я же просил, mi tesoro, обойдёмся без эров, — напомнил Рокэ и поцеловал чувствительное место за ухом, слегка втягивая кожу.              Ричард задушено всхлипнул и поспешил закрыть рот рукой. Какая музыка, Создатель! Или мука? Запах мирта окончательно вскружил ему голову. Было просто невозможно и дальше стоять и ничего не делать. Ричард и сам скорее всего не заметил, как оказался на маршальской постели. Он продолжал что-то невнятно стонать, пока Рокэ был чрезвычайно занят бледной шеей и тем, чтобы не оставить слишком много следов.              Какая же это была пытка! Сопротивляться себе самому, напоминая, что он не мог просто так присвоить себе любимого, как желал с самого начала, но Рокэ знал, ради чего всё это было. «Терпение, терпение», — повторял он про себя. Этот момент откровения между ними всё ещё был очень хрупок. Было так легко спугнуть своё счастье, задыхающееся на жестком покрывале.              Это была не военная стратегия и не очередная битва, которую можно было играюче выиграть. Это был Ричард, его прекрасный, порывистый Ричард, который нырнул в омут с головой и явно не думал о последствиях. И о настое ветропляски тем более.              — Рокэ! — Ричарду всё труднее было сдерживать стоны, но он собрался с силами и, сделав глубокий вдох, всё же попытался заговорить вновь. — Рокэ.              — Что? — неохотно ответил Рокэ.              Мысль о том, чтобы остановится, отдавалась болью где-то в районе паха. Рубаха Ричарда задралась, обнажая поджарый живот с дорожкой светлых волос, и что-то в мозгу Рокэ окончательно сошло с ума. Он уже множество раз видел эту соблазнительную картину, но запах мирта впервые кружил голову, впервые ощущался так близко, так остро. О Абвения, его предки были правы во всём. Алвы действительно сходили с ума, когда встречали свою судьбу.              — Вы… Это правда? — голос Ричарда дрожал то ли от переполнявших его ощущений, то ли чувств.              Рокэ тяжело вздохнул и невероятным усилием воли отстранился, заглядывая в лицо своему несчастью. Он обещал себе быть терпеливым. Он обещал…              — Что именно?              — Про… посвататься.              В полутьме палатки было сложно разглядеть выражение глаз, но Рокэ был уверен, что имей он возможность, — в них бы сияла надежда, хрупкая, первая. Та самая надежда, которую в реальности молодые юноши дарили доверчивым доритам, не слушающим наставления прожённых жизнью матрон, а в романтических балладах хранили, не ожидая милости Анэма. То самое чувство, встречающеюся на стыке юности и зрелости, разрушающие мечты и взращивающие здоровый цинизм.              Ну разве можно было верить словам, сказанным в порыве страсти?              — Я хотел это сделать с самого начала, — тихо признался Рокэ.              Сколько наивных девиц слышало это? Скольким разбили сердца, исчезнув с рассветом и получив желаемое? Рокэ никогда не думал, что будет ощущать себя героем куртуазного романа, но несмотря на карикатурность — его слова были полны искренности.              Он как никогда был рад, что Ричард оказался слишком юн и наивен, чтобы поверить в это так легко, чтобы впустить эти слова в своё сердце и позволить расцвести первому, сжигающему тебя чувству. Одновременно с тем собственная реакция пугала слишком сильно. Себя Рокэ знал слишком хорошо. Свой нрав ещё лучше. Для него всё был предельно серьёзно, тяжело и осознанно. А для Ричарда? Для юного и трепещущего впервые сердца? Рокэ не отпустил бы его, даже если бы Ричард опустился до мольбы. Не обернулось бы это всё трагедией…              От этих мыслей на секунду стало горько.              Ричард продолжал смотреть на него, и сейчас Рокэ не мог предугадать его мыслей. Может, неожиданно, как и страсть, его ударило это осознание, эта тяжесть собственных прожитых лет и чужой молодости, «первости».              Ричард не терзался сомнениями, он потянул альфу на себя, заставляя улечься между раздвинутых бёдер. Поцелуй был неспешен. Как будто ничего не напоминало о бушевавших ещё секунду назад страстях. Он успокаивал их обоих, не выстуживая. Это было похоже на… нежность. Эта неспешность, эта тихая ласка, в которой не было пожара, но мерно горела алтарная свеча.              Руки Ричарда легли на его щёки, коснулись скул и замерли. Свежая щетина наверняка царапалась, подумал Рокэ и, отстранившись, поцеловал ладони, потом костяшки пальцев. Это вдруг приобрело какую-то почти мистическую важность, необходимость.              — Так давно?.. Я даже не думал… — зачарованно прошептал Ричард.              Рокэ хмыкнул. Конечно, не думал. Кто бы мог помыслить, что Первый маршал Талига на самом деле пал жертвой серых глаз?              Удерживать такое положение было не слишком удобно, поэтому Рокэ аккуратно переместился набок, укладывая Ричарда в свои объятия. Руки снова нашли своё пристанище на талии, и горячее ощущение кожи под ними было прекрасно. Рокэ расслабленно поглаживал поясницу, думая, что всё обернулось ровно так, как и должно было. Нос Ричарда уткнулся ему в шею, юноша зашебуршился, укладываясь поудобнее, и после пары минут наконец-то расслабленно затих.              — Никогда не понимал, почему меня раздражали ваши благовония, а сейчас понял, — Рокэ практически почувствовал кожей улыбку Ричарда. — Они перебивали ваш собственный запах, а мне это никогда не нравилось.              Рокэ тоже не смог сдержать улыбки. Он мог объяснить, что в этом и был смысл морриских масел — не благовоний! — но зачем? Эфирные масла лишь приглушали агрессивные ноты, свойственные многим альфам, в его собственном запахе. Впрочем, наверное, не было ничего удивительного, что омегу перед ним это раздражало: раз уж самому Рокэ так кружила голову морозная свежесть.              — Хорошо, подберём другие, — просто согласился он.              Ричард замер, будто не ожидал подобного ответа, а потом всё же спросил:              — Вы сейчас согласились в чём-то со мной?              Рокэ закатил бы глаза, если бы мог.              — Юноша, вы выставляете меня каким-то тираном.              Ричард многозначительно промолчал. Рокэ даже стало интересно, где таилась вся эта наглость раньше? Или просто вино в совокупности с ситуацией развязали язык?              — Эмиль влияет на вас просто отвратительно, — подытожил Рокэ.              — Вы отправляли меня к нему, чтобы я меньше общался с Оскаром?              Какой умный выискался. Где только были эти мозги, когда нужно было делать выводы о любимых Ызаргах Чести?              — Рокэ, — имя пролилось музыкой для ушей с почти мурлыкающим «р», — ответьте, пожалуйста.              Омега, начинающая осознавать свою власть над альфой, существо, конечно, очаровательное, но в перспективе ужасно опасное.              — Пока вы при Эмиле, юноша, я могу быть уверен, что вы не натворите глупостей и будете заняты полезным делом.              Настала очередь Ричарда хмыкать.              — Эр Эмиль учил меня мухлевать в карты, — как будто красуясь, сообщил Ричард.              — Давно пора! — Рокэ усмехнулся, чувствуя какое-то тихое, ластящееся точно кошка веселье. — Каким ещё ужасным вещам он вас научил?              — Стрелять из рогатки и ружья, бросать ножи; как пить, если не хочешь опьянеть, но пить приходится; как выбирать лошадей… — перечислял Ричард.              — Очаровательно.              Он не сдержал тихого смеха, и Ричард отозвался тем же. Тёплое дыхание опалило шею, а губы задели кожу, вызвав волну мурашек. Рокэ зарылся рукой в волосы Ричарда, массируя затылок и вдыхая любимый морозный запах. И стало вдруг так хорошо, как никогда не было; так тепло в груди, что впервые за много лет захотелось заплакать. Просто от этого переполняющего чувства, а Ричард тихонько лежал рядом, уже почти дремал, довольный и любимый.              Та ночь изменила между ними всё, и Рокэ как никогда был благодарен импульсивности Ричарда. Юноша, возможно, и не думал тогда о последствиях, но когда начало было положено, оставалось только не упустить своего.              Лёжа теперь в кровати вместе со своим супругом и поглаживая округлившийся живот, Рокэ размышлял о том, как хрупко могло быть это человеческое счастье. Посреди войны, когда смерть стояла за углом, поджидая их обоих, ему казалось, куда проще сохранить это самое «своё», чем сейчас, в безопасном Алвасете.              Возможно, не один он испытывал эту тревожность.              Встав раньше супруга, Рокэ отправился разбирать дела, пока Ричард ещё досматривал свои сны. Крав тут же занял его место, стоило только аккуратно выскользнуть из постели. Рокэ должен был перестать удивляться белой шерсти на простынях. Это наглое создание совсем не ведало границ. Спасибо, что хоть Бруно оставался на псарне, выученный надорской дрессурой.              В замке раньше не водилось таких больших собак, но Рокэ приказал пристроить загон подходящего размера. Да и не хотелось, чтобы Бруно задавил кого-то, просто неудачно присев. В Кэналлоа как-то больше жаловали лисью охоту, нежели загон крупной дичи. От того кэнналийские крысоловы (которые в том числе не хуже кошек справлялись с избытком крыс в портах и на плантациях) серьёзно уступали Бруно в размерах. Примерно, как Крав — пуме. Храбрости у того правда было, как у самого настоящего багряноземельского льва. Рокэ был уверен, что видел Крав себя опасным хищником, а не подзаборным нахлебником.              Когда время начало клониться к сиесте, Рокэ решил проведать супруга и застал очаровательную картину. Ричард был занят важным занятием — формировал гнездо на их кровати.              Молодая служанка Карьетта, племянница Кончиты, сновала между гардеробной, по всей видимости покоями Ричарда и хозяйской спальней, принося то одни, то другие вещи, пока сам Рикардо с крайне серьёзными лицом занимался сортировкой и обустройством идеального гнезда. Наверное, тревоги одолевали и его. Гнездо было чем-то, что могло успокоить на самом базовом, почти инстинктивном уровне. Рокэ оставил себе заметку поговорить об этом, но не сейчас.              В данный момент он был просто рад, что его беременный супруг не бегал сам, и в очередной раз возблагодарил мир за Кончиту. Кухарка абсолютно точно знала, что делала, когда рекомендовала взять свою племянницу в помощницы дору Рикардо.              Карьетта была омегой с редким врождённым дефектом — у неё абсолютно не было запаха. Её железы работали на нейтрализацию любого аромата, а не для его усиления. Она оставалась некоторым незаметным пятном в окружающей обстановке, не раздражая сходящие с ума рецепторы Ричарда. Можно было бы взять на эту роль бету, но даже беты, обладали собственными запахами, пускай и очень слабо выраженными. Карьетта же, даже носясь между разными комнатами, не пахла ничем.              Рокэ не хотел отвлекать супруга, его позвали бы, если бы он был нужен. Однако Ричард успел заметить его раньше.              — Ты, — цепкий взгляд Ричарда остановился на нём. — Иди сюда.              Рокэ фыркнул. Он абсолютно точно знал, что будет дальше.              — И тебе доброе утро, mi alma, — поприветствовал Рокэ, подходя к любимому. — Как ты себя чувствуешь?              Ричард резко приблизился вплотную, глубоко вздыхая и тут же ощутимо расслабляясь.              — Снимай рубашку.              Рокэ мог бы покрасоваться. Право, он прекрасно знал, насколько привлекательным его тело находил супруг, как любил касаться, впиваться короткими ногтями и оставлять метки. Однако сейчас Ричард даже не обратил внимание на обнажившегося альфу, в отличии от Карьетты, которая опустила глаза в пол и подала Рокэ другую, не такую «идеальную» рубашку из его же гардероба. Это было бы даже немного обидно, если бы не казалось столь забавным.              Рокэ не стал никуда уходить. Уселся в кресло, расслабленно наблюдая, как Ричард пристраивал свою добычу. В хорошем гнезде у каждой вещи было правильное место, расположенное таким образом, чтобы концентрация запаха убаюиквала инстинкты. Они, конечно, не сходили с ума, как те же кобели при виде суки в течке, и могли себя контролировать, особенно учитывая разнообразие помогающих в этом настоек и отваров. В конце концов, олларианское общество именовало похоть грехом. Однако глупо было заявлять, что природа никак не влияла на них. Если Ричарду нужно было построить гнездо, чтобы успокоить эту зудящую от тревоги часть, то кем был Рокэ, чтобы что-то говорить? Он собирался просто сидеть в стороне и смотреть, пока не позовут.              Забавно, но Крав был примерно на том же положение. Его выдворили в собственное лежбище, установленное на широкой тумбе у окна. Нужно было обладать поистине королевским самодовольством, чтобы оставаться недовольным даже лёжа на мягкой подушечке, набитой лебяжьим пухом, и греясь под полуденным солнцем. У Крава, что неудивительно, получалось. Тварина закатная.              Карьетта продолжала подносить Ричарду какие-то пледы, иногда одежду. Ричард очевидно скучал по возможности добавить в гнездо что-то из вещей сестры, но вида старался не подавать. За время в Алвасете запах из того, что они захватили из Олларии, естественным образом стёрся.              Рокэ решил, что в следующий раз просто предложит Айрис отправиться в Кэнналоа вместе с ними. Вряд ли юная герцогиня откажется от возможности увидеть море и покошмарить кого-то кроме дворцовых интриганов. Ли ему, возможно, даже спасибо скажет. Если не попытается придушить раньше. Да и, авось, Айрис присмотрит кого-то подходящего для брака. Рокэ ради такого даже приём был готов организовать и показать ей лучшие варианты. Ну или просто вытащить Берто с флота ненадолго.              А что? Окделлов в семье много не бывает. Да и какие страсти таятся под налётом северной суровости! Племянник ему ещё спасибо скажет. С такой супругой не то что скучать не придётся — передышки никто не даст.              Когда Ричард наконец-то удовлетворился результатом своих трудов, он велел Карьетте принести сока и фруктов и оставить их. Гнездо было завершено, на прикроватную тумбу отправился поднос с провизией (Рокэ знал, что подносить её придётся ему), а Ричард стал осторожно устраиваться в своём убежище. Он завозился, принюхиваясь, подгрёб к себе многочисленные подушки и спустя несколько долгих минут расслабленно затих.              — Рокэ.              Ричард знал, что делал: противостоять этому тону не был способен ни один альфа. Возможно, это обращалось к самой первобытной сути, которая сколько не обуздывай, всё равно иногда поднимала голову.              Впрочем, у самого Рокэ это скорее вызывало некоторое чувство забавы. Как будто Ричарду нужно было идти на уловки, чтобы попросить его о чём-то (как будто Рокэ не начал свои ухаживания с восстановления Надора). Однако это была старая, как их мир, игра, от которой они оба получали удовольствие.              — Да?              — Росио.              Снова. Не озвучивание просьбы, а одно имя, протянутое с нужной интонацией. Создатель, как легко любовь ставила людей на колени. Он покачал головой и позволил себе тихую усмешку. И как приятно оказалось на них становится.              Рокэ осторожно опустился на край кровати, стараясь не задеть гнездо, в которое его ещё не пригласили. Ричард лежал на боку, почти свернувшись в клубок и поддерживая себя руками под животом. Его глаза смотрели выжидающе, но лукаво. Он тоже наслаждался процессом. Это выражение Рокэ нравилось больше тревоги и слёз. Внутри всё ещё что-то сжималось от мысли, как хрупко было это простое человеческое счастье и чего ему стоило выгрызти то у мира, проклятия и Мирабеллы Окделл.              Мысли об этом Рокэ предпочитал гнать от себя подальше. Поэтому он взял с подноса инжир и начал неспеша разламывать его на части, по долькам скармливая Ричарду. Тот довольно жмурился, иногда прихватывая его пальцы губами или игриво прикусывая. В любой другой ситуации это быстро перетекло бы в другую плоскость, но вместо мирта пахло только морозной свежестью. Это было звонкое спокойствие зимнего утра. Скрип снега под копытами резво несущегося через сугробы Баловника; звон колокольчиков, которые по изломной традиции надорцы вешали на косы лошадей; весёлый Ричард, обещающий прокатить его на настоящих санях…              Рокэ мягко улыбался. На душе не скребся Крав, было тихо и спокойно, Ричард почти мурлыкал, сиеста текла размеренно, как и должна была. В какой-то момент фрукты кончились, а Ричард разморенный теплом и едой снова задремал. Он сонно позвал Рокэ присоединиться и свернулся в его руках, точно пытаясь спрятаться в ещё одном маленьком гнёздышке. Казалось, как умилительно порой проявлялись инстинкты. Вряд ли Ричард вообще полностью осознавал, что делал.              После того, как полуденный зной (даже в это время года, особенно для северянина) спал, они наконец-то собрались пообедать. Крав по-королевски расположился на руках у Ричарда, выпрашивая кусочки рыбы, но воспитанно — надо же какая честь! — не воруя прямо с тарелки.              — Ты его совсем разбаловал, — хмыкнул Рокэ, нисколько, впрочем, не возражая.              — Возможно, — Ричард пожал плечами, одной рукой он чесал Крава под подбородком, отчего по столовой разливалось тихое урчание.              Стоило отметить, что на всех остальных людей пушистая тварь умела только шипеть.              — Но знаешь, он мне правда напоминает тебя, — Ричард не сдержал усмешки.              Рокэ снова посмотрел на Крава. Крав презрительно посмотрел на него. Немая сцена.              — Цветом глаз? — решил уточнить Рокэ.              — Не только, — Ричард покачал головой. — Дело не только в этом на самом деле… — он замялся. — Знаешь, до того, как матушка начала проповедовать о созданиях заката в замке вообще-то было много кошек и котов. Мышей же ловить нужно, а Надор ты сам видел…              — Старинный, каменный и укреплённый, — кивнул Рокэ. — Больше крепость, чем место жительства. Всегда есть откуда взяться крысам.              — Зато его никогда не брали штурмом, — гордо ответил Ричард.              Рокэ вспомнил расположение твердыни Окделлов, зажатой между скалами; с узкой дорогой и непроходимыми лесами вокруг. Зимой замок и вовсе становился практически неприступным. Снег заметал почти все подступы, даже местные порой могли заблудиться в белой мгле, что опускалась на долину, а притаившиеся курумы грозились обернуться для чужака смертельной ловушкой.              Рокэ мог признать, что в словах Ричарда правды было больше, чем гордости за родной дом.              — Не спорю, и всё же.              — В общем, тогда нам ещё можно было тайком играть с кошками. Отец закрывал на это глаза, обещая ничего не рассказывать матушке… — улыбка снова погасла, как часто бывало, когда их общая история вставала между ними.              Эти разговоры всё ещё давались им обоим тяжело, и, если честно, Рокэ не думал, что это изменится в ближайшие годы. Как Мирабелла Окделл держала аскезу и отмаливала грехи сына, отрешившись от мира; как Рокэ слыл проклятием Надора, сколько бы хорошего он не сделал — такой же тяжёлой и незыблемой оставалась фигура Эгмонта в их истории.              Рокэ порой хотелось спросить — не пожалел ли Ричард? Однако ещё в детстве он научился не задавать вопросов, на которые не хотел получить ответ.              Никому было не под силу изменить былого. Да и откровенного говоря Рокэ никогда не жалел о том, что сделал. В сложившихся тогда обстоятельствах дуэль была единственным милосердием, которое он себе позволил. Линия — не линия — они с Эгмонтом прекрасно знали, чем всё должно было кончиться и для чего делалось. Некстати вспомнился Робер. Интересно, а он это понимал? Или действительно верил в лучшее?              Ричард выдохнул, пытаясь взять себя в руки, и Крав потёрся о его ладонь, словно чувствуя смятение хозяина. Рокэ поймал себя на жалкой мысли, что в этот момент завидовал наглой твари. Он боялся сейчас коснуться супруга, напомнив о себе и вновь всколыхнув былое.                          Остывало жаркое.              — Мне давно было интересно, — неожиданно начал Ричард, откидываясь на стуле и глядя в большие голубые глаза Крава, — ты знаешь, о чём мы говорили с Робером? В самом конце, перед тем, как он ушёл.              Рокэ удивился неожиданной смене темы и отложил столовые приборы, но решил в этот раз просто плыть по течению. Им всё равно придётся ещё не раз вернуться к этому. Особенно, если Эпине окажется слишком глуп (или предан, это уж как посмотреть) и продолжит дело предков.              — Если ты интересуешься, были ли при вас мои соглядатаи — то нет, я не видел в этом смысла: всё и без них было очевидно, — пожал плечами Рокэ.              Ричард прищурился и внимательно посмотрел на него.              — Дело было только в этом?              Иногда Рокэ раздражало, насколько Ричард научился его читать. Трудно было отказаться от амплуа всезнающего и неприступного маршала. Особенно перед любимым супругом. Однако, читая дневники отца, Рокэ, в конце концов, пришёл к неприятной мысли: не снимающий маску рисковал прирасти к ней. Многочисленные потери отравили сердце соберано Алваро, но были же моменты, когда он ещё писал о своей жене и сыне с любовью. В какой момент от бескрайнего моря осталась только соль? В какой момент Рокэ потерял отца, оставшись один на один с соберано?              Рокэ тяжело вздохнул и коснулся волос, приглаживая пушащиеся от влажности пряди, позволяя себе эту небольшую отсрочку. Казалось, Ричард выбрал самое неподходящее время и место для этого разговора, но внезапные атаки удавались Надору, наверное, лучше всего.              — Ты хотел уйти с Робером, — ответил Рокэ, это отдавалось ядом на губах. — Ты обещал мне, но собирался уйти с ним. Я знал это… и решил дать тебе шанс сделать собственный выбор.              — Я считал это своим долгом, — честно ответил Ричард, не пытаясь отпираться. — Всегда был долг и я, и мы росли вместе.              Рокэ почувствовал болезненный укол от того насколько легко супруг об этом говорил.              — Что изменилось?              — Мы всё говорили с Робером, об отце, Альдо, Талигойи… — Ричард грустно посмотрел на него.              Внутри снова что-то противно заскреблось, но в этот раз просто от вида печального любимого. Долг, с которым Ричард жил всю жизнь, не обернулся взрывом бунта и неповиновения, как у его сестры, он врос в личность, опутал каждый аспект жизни. Вырвать такое с корнем? Иногда было проще умереть, чем признать, что твои цели оказались ложны, а идеалы были попраны.              — А потом я вдруг понял… Я, наверное, это всегда знал, но пока со стороны не увидел, не понимал. — Ричард замер и боль в его взгляде была острой и жгучей. — Отец мёртв, и Талигойя мертва, и Ракана ждёт та же участь, пока у Талига будет Первый Маршал. А мы живы. Здесь и сейчас. Живы и сидим обсуждаем мертвецов, как будто они живы, понимаешь?              Ричард горько усмехнулся, и Рокэ напрягся. Он вдруг осознал, что лекарь запретил Ричарду волноваться. Сказал, что после всего, через что юноша уже прошёл, это опасно и ему необходимо беречь себя. Опасный срок… Зря Рокэ эту тему продолжил, надо было успокоить мужа, а не драму разводить!..              — Робер что-то говорил, а я уже не слушал, если честно, у меня эта мысль только эта в голове крутилась. Понимаешь, я вдруг осознал, что от Талигойи ничего не осталось. Ничего! — Ричард осёкся, видимо сам от себя не ожидая этой вспышки.              Он испуганно схватился за живот, и Крав с громким мявом спрыгнул с коленей. Рокэ вскочил со стула, уже ни о чём не думая.              — Рикардо? — и сам не узнал свой дрожащий голос.              — Всё хорошо, — Ричард покачал головой.              Рокэ опустился перед ним на колени, осторожно накрывая руки мужа своими. Только бы не случилось ничего плохого. Леворукий бы побрал его длинный язык!              — Лекарь…              — Малыш шевелится, Рокэ.              Рокэ замер, а потом удивленно посмотрел на мужа.              — Я и раньше чувствовал, как он ворочается, но впервые так сильно.              Ричард улыбнулся, и хотя улыбка это всё ещё была усталой, а недавняя эмоциональная вспышка только начала затухать, Рокэ знал — здесь и сейчас, в этом крошечном моменте его муж был счастлив. Они были.              — Создатель… — выдохнул Рокэ, прижимаясь лбом к животу супруга.              Он почувствовал, как Ричард начал поглаживать его по голове, где-то сбоку замяукал Крав (скотина, опять залез на стол), взволнованно пытаясь привлечь внимание. Рокэ всё ещё чувствовал холодную испарину. Запоздалый страх не отпускал, продолжая сжимать в стальной хватке его сердце. Он так боялся, что всё повториться, что снова… Создатель, он не мог даже передать словами насколько велик был этот ужас.              Рокэ думал, что уже не испытает подобного. Абвений ради! Сколько сражений и дуэлей он успел повидать? Крови и чего-то более тёмного, страшного, спрятавшегося за широко раскрытыми глазами, устремлёнными в небо? Рокэ видел страх, солдатский и простой человеческий. Рокэ видел смерть, быструю и мучительную. Рокэ видел жизнь, несправедливо уничтоженную и стоявшую миру на зло. Рокэ видел, как мир пылал и цвёл, но это… Это подтачивало его куда глубже.              — Как быстро ты уверовал, — насмешливо заметил Ричард. — Видишь, Крав тоже волнуется.              — О еде он волнуется, — фыркнул Рокэ. — Кто кроме тебя будет кормить его тунцом прямо с тарелки?              Ричард в ответ тихо рассмеялся. Возможно, малыш отреагировал на это, потому что Рокэ почувствовал слабый удар прямо в нос. А потом ещё один.              — Ох, — выдохнул Ричард. — Какой активный.              Рокэ расплылся в широкой улыбке. Никогда он ещё не был так счастлив от того, что ему надавали по лицу. Кто увидел бы — не поверил, но это острое ощущение счастье в груди не просто растеклось тёплой волной, оно наполнило всю его сущность до самых краёв.              — Я так люблю вас, — вышел только слабый шёпот, как будто всё ещё было трудно говорить это, как будто мир мог подслушать и попытаться украсть, но и держать в себе больше не было сил. — Te amo, mi corazon.              — Tha gaol agam ort cuideachd.              Было что-то очень интимное в том, чтобы говорить о чувствах на своих родных языках. Рокэ всегда не хватало талига. Чужой язык царапал ему горло, не давая передать все краски кэннали. Интересно, чувствовал ли Ричард тоже самое, переходя с раскатистого и как будто первобытного надорлэнга на талиг?              Он ласково поглаживал налитой живот и абсолютно точно не собирался вставать с коленей. Его устраивало и такое положение. Ричард потянулся к столу и почесал одной рукой Крава, дабы успокоить наглое создание. Получалось, что Рикардо гладил двух закатных тварей разом.              — Давай закончим обед, — предложил Рокэ, желая, чтобы Ричард нормально поел.              — Хорошо, но наш разговор…              Рокэ тяжело вздохнул и отстранился, чтобы посмотреть на мужа. Ричард выглядел уязвимо, но больше просто грустно. Рокэ перехватил руку, всё ещё играющую с его волосами, и поцеловал в центр ладони, а после прижал к своей щеке. Ему хотелось увидеть отголосок прежней нежности на лице супруга,              Они никогда не поднимали тему того, что Ричарду пришлось «поменять сторону». Для всех вокруг именно герцог Окделл стал предателем, переметнувшимся из-за выгодной партии и могущественного покровителя. Они оба знали, что так будет и прекрасно понимали последствия. Теперь Рокэ не был в этом уверен. Теперь он сомневался, что идея не бередить свежие раны была такой уж хорошей.              Был ли у Ричарда кто-то, кто разделял тот же долг, те же чувства и ту же горечь, что преследовала рухнувшие идеалы? Уж точно не бунтующая против матери сестра или так и не принявший его брака кузен. Это была реальность, с которой Ричарду пришлось столкнуться самому. Рокэ никогда не задумывался о том, насколько тяжёлой эта ноша была. Он ожидал удара или срыва из-за герцогини, «сбежавшего» Штанцлера или несостоявшегося предательства, но видимо всё это время смотрел не туда.              — Вернёмся к нему после, хорошо?              Ричард слабо улыбнулся и согласился.              Рокэ кивнул сам себе и встал. Он посмотрел на стол. Крав перевернул креманку с соусом, перепачкался сам и залил скатерть. Смущённым кот не выглядел. Только воодушевлённо возил по скатерти красным хвостом. Видимо, зараза ещё не понимала, что её ждала помывка.              — Не злись на него, — Ричард тоже заметил устроенный беспорядок. — Он же не понимает.              Рокэ закатил глаза и махнул рукой, в очередной раз поражаясь тому, как легко закатная тварь умудрилась очаровать преданного эсператиста. Так и тянуло съязвить, но Рокэ заставил себя прикусить язык. Он умел выбирать свои битвы.              Слуги убрали стол и забрали Крава, который видимо начал осознавать масштабы своего хулиганства и последствия, поэтому начал шипеть и вопить. Спасибо, хоть не требовал сатисфакции. Ричард смотрел на эту картину почти насмешливо, но даже после к блюду толком не притронулся. Точнее занялся прицельным выеданием помидоров из салата.              Иногда его как будто зацикливало на какой-то еде. Лекарь, синьор Ансельмо, говорил, что для срока Ричарда это было вполне нормально. Кончита рассказывала, как во время первой беременности сходила с ума по лимонам. Рокэ учился принимать чудачества супруга молча, как настаивали предки и Лионель.              Рокэ не стал дожидаться закономерной просьбы или её осознания от Ричарда. Вместо этого он просто велел слуге передать на кухню распоряжение: подать гаспачо для его супруга. Наградой ему стала благодарная улыбка мужа.              Рокэ приходилось признавать, что за такие улыбки он многое был готов отдать. Осознание этого пришло к нему когда-то неожиданно, но совершенно ясно.              Они тогда только вернулись из Варасты. Пышный приём, дворцовые расшаркивания, а голова Рокэ была занята разбором последствий официальной помолвки, которую он вскоре собирался предложить Ричарду; обручальным браслетом, который ещё нужно было доставить из Кэнналоа; поездкой в Надор (желательно без летальных последствий) и некоторыми юридическими сложностями, которые Рокэ необходимо было решить в кратчайшие сроки. Ричард здесь ему помочь был не в силах. Задачи были сильно выше возможностей юного герцога. Тут самому Рокэ приходилось крутиться, точно ужу на сковородке. Хотя такие трудности ему даже нравились.              Вся церемония в итоге смазалась для него, превратишься в нудное ожидание и скучную речь. Ричард радовался мечу Раканов, что хоть немного поднимало настроение. Рокэ хотел поскорее убраться из дворца и оказаться дома, с Ричардом под боком. Поэтому когда у самых ворот особняка раздался выстрел, Рокэ успел только поднять Моро на дыбы. Дальше всё завертелось очень быстро и, убедившись, что Ричард не пострадал, он отправился в конюшню, где уже суетился Пако.              Ричарда он нашёл после, потерянного и сидевшего на ступенях, всё ещё прижимающего к себе глупый меч… Рокэ устал, но опустился рядом, обнимая любимого за талию и прижимая к себе. Ричард послушно, почти машинально, опустил голову на его плечо, а потом неожиданно вздрогнул и попытался отстраниться, наверное, вспомнив, где они находились.              — Выдыхайте, юноша, мои люди не понесут сплетни о нас на всеобщий суд, — твёрдо сказал Рокэ, целуя Ричарда в макушку.              Прошло ещё несколько долгих минут, прежде чем Ричард снова расслабился и отпустил себя. Морозный запах разбавили горькие нотки от пережитого стресса и былой опасности. «Почти как смола на вкус», — подумал Рокэ.              — Эр Рокэ, как Моро? — тихо спросил Ричард.              Он всё ещё был слегка встревожен и точно не знал, что делать со всем этим водоворотом неожиданных событий.              — С ним всё будет в порядке, юноша, не переживайте, — успокоил его Рокэ, а заодно и напомнил об этом себе самому.              Ему было неспокойно от состояния своего доброго друга. Ричарда он, конечно, желал успокоить и прогнозы были хорошими, но лошади… К сожалению, эти прекрасные и гордые создания переносили любые травмы и раны крайне плохо. Часто милосерднее было добить животное, чем заставлять и дальше мучиться и медленно умирать.              Моро должен был поправиться, но на душе у Рокэ скреблись кошки. Стрелка поймать так и не удалось, и от того даже злость сорвать было не на ком.              — А я карас потерял, — заметил Ричард, а потом зачем-то добавил. — Из меча.              Рокэ посмотрел на меч, посмотрел на понурого Ричарда, который посреди всей этой возни за власть умудрялся думать о каком-то камне. Святая простота.              Нервное напряжение последних нескольких часов видимо дало о себе знать, потому что Рокэ неожиданно рассмеялся, откидываясь на ступеньки и прикрывая лицо рукой.              — Создатель, юноша… — он покачал головой, впервые не находя слов.              — Эр Рокэ…              — Повеселили вы меня, Ричард, признаю, — Рокэ утёр выступившие на глазах слёзы. — Я сообщу Хуану про камень, но сами вы никуда не пойдёте. Ещё одного Моро у меня нет.              — Но причём тут я, если стреляли в вас, эр Рокэ?              Рокэ удивлённо выгнул бровь. Крайне интересно было, как юноша пришёл к столь интересному выводу.              — С чего вы решили, что целью был я?              — Но кому я мог помешать? — и было в голосе Ричарда столько наивной уверенности в собственных словах, что Рокэ поплохело.              Конечно, кому мог перейти дорогу хозяин одного из четырёх герцогств, которое благодаря стараниям Рокэ возрождало шахты и лесозаготовку и чью налоговую разницу за этот год обещало покрыть Кэнналоа, чтобы это не стало ударом для казны. Акулы уже чуяли кровь, прекрасно (на самом деле нет) понимая намерения Алвы, и хотели урвать свой кусок добычи. При дворе было достаточно фигур, которым сильный Надор был, как кость поперёк горла, и которые сами имели определённые виды на северные богатства, но вопросы были у Ричарда.              Возможно, учитывая, как теперь переменились их отношения, сейчас было самое подходящее время, чтобы заняться политическим просвещением будущего мужа.              — Ричард, — Рокэ пытался не язвить, — представьте, что я не поднял бы Моро на дыбы. В кого тогда попала бы пуля?              Рокэ дал Ричарду возможность обдумать эту мысль. Весьма очевидную, но которую юноша даже не брал в расчёт, свято уверенный, что это вновь враги Ворона постарались. Стоило уже провести с ним разъяснительную беседу на счёт покушений и амбиций некоторых Лучших и Честных Ызаргов.              Ричард действительно задумался на несколько минут. Всё случилось очень быстро, но траекторию полёта пули было не так уж сложно проследить. Рокэ не торопил его, просто поглаживая и выводя круги на спине. Это, казалось, заземляло их обоих.              — Стреляли в меня… — поражённо прошептал Ричард.              — Да, — подтвердил Рокэ.              — И вам пришлось подставить Моро…              О нет, этот благодарный взгляд серых глаз сбивал Рокэ с мысли и имел некоторую гипнотическую власть над альфой. Его отец справедливо указал бы, что никакой мистерии в том не было, как и природы: Рокэ просто был влюблен без памяти. А учитывая, как сложно ему было завоевать доверие Ричарда и прийти к тому, что между ними теперь было, его, как любую закатную тварь, также подстёгивало чувство внутреннего самодовольства. Так и хотелось «распустить хвост», как сказала бы мать, всякий раз, когда становились видны результаты его трудов.                    Странно, но сидя на ступенях собственного особняка после неудавшегося покушения и продолжая волноваться о судьбе Моро, Рокэ неожиданно подумал о матери. Ей, наверное, понравился бы Ричард. Она бы повздыхала вокруг того, как мальчику забили голову; отчитала бы Рокэ за то, что он совсем не следит за питанием своего избранника; но потом разглядела бы всё то же самое, что покорило Рокэ.              В какой-то момент Рокэ просто признал, что устал винить Ричарда за то, что у него так и не случился бунт и он остался предан своей семье. Верность Ричарда была наивной — Создатель, конечно! — но не корыстной. В отличии от представителей «своей» партии, Ричард, к сожалению, действительно верил в эти куртуазные идеи о чести и благородстве, родом точно из прошлого круга. Скорей всего его дорогая мать, увидела бы тоже, что и сам Рокэ: юношу, который был обречен умереть за идеи, в которые никто кроме него уже не верил; которого прожжённая политикой публика съела бы на десерт.              Возможно, в другой жизни, Рокэ остался бы одним из этих циников. Просто стоял бы в стороне и смотрел бы, как юное создание уходило бы дно, не зная, как просить о помощи и задавать правильные вопросы. Ричард прилетел бы, как мотылёк на огонь, к первому ласковому слову и доброму взгляду. Возможно, в той жизни, Рокэ упустил бы своё счастье, потому что пройти мимо оказалось бы безопаснее, чем протянуть руку, стерпеть чужое недоверие и задетую гордость. Рокэ умел претворять в жизнь невозможное, но даже он был всего лишь человеком и ничто человеческое ему было не чуждо. Его сгубили бы те же пороки, слабости и страхи, что и тысячи других влюбленных гордецов.              «Отмахнуться всегда проще, Росио», — говорила его мать, ухаживая за своими багряноземельскими апельсинами, подарком его отца. Они отличались от привычных Рокэ кэнналийских цветом, ароматом и даже вкусом. После её смерти он долгие годы не находил в себе силы вновь попробовать их плоды. Матушка принципиально не позволяла садовнику помогать ей. «Взрастить из слабого саженца прекрасное, сильное дерево — это труд, который со стороны сложно оценить», — приговаривала она. — «Однако всё самое стоящее в этой жизни требует усилий и терпения, и когда ты видишь результаты своих трудов, ласточка моя, — это окупается сторицей».              Это были самые вкусные апельсины в его жизни. Мама оказалась права во всём.              Пустить всё на самотёк, позволив саду зарасти плющом, а корням медленно иссыхать так, что даже дрок задохнулся бы, было проще, чем разговаривать, сдерживать свою язвительность и строить мосты через руины.              Так стоило ли прикладывать столько усилий? Эта была вечная игра в подсчёт выгод и предложений-спросов, которой увлекались все придворные. Хорошо, что Рокэ не стал считать, долго думать и использовать гордость, как щит. Как хорошо, что Рокэ просто влюбился, как мальчишка, и приложил усилия, нашёл терпение, послушался чужих советов. Иначе, кто знал, чем всё это могло бы кончиться?              Сидел бы рядом с ним Ричард? Любимый, уже изученный до каждой веснушки; с глазами этими своими наивными, серыми и улыбкой несмелой; негромким смехом, который мог перерасти в такой редкий настоящий хохот; вечно романтичной натурой; с выводами странными, но искренними… Со всем тем, что делало из опального герцога и потерянного юноши — родного Рикардо. Рокэ вдруг представил, что этого не было бы, что у него ничего в груди не свело бы от выстрела, и подумал, как хорошо, что оно всё-таки было.              Он невесомо поцеловал Ричарда в висок и тихо зашептал любимому на ухо:              — И мне пришлось подставить Моро. Я не жалею о своём решении, потому что не могу позволить себе потерять вас, мой наивный юноша.              Ричард в его руках вздрогнул и сильнее сжал меч, будто пытаясь удержать себя на месте. Рокэ с интересом наблюдал за работой его мыслей. Леворукий знал, до чего это могло бы довести.              — Эр Рокэ, но кто?.. — потерянно спросил Ричард.              Это явно был разговор для другой обстановки. Не стоило столь сложные и высокие материи обсуждать, сидя на крыльце.              — Идёмте в дом. Это будет долгий и непростой разговор, поэтому я предлагаю отложить его на завтра, когда мы оба будем в лучшей форме, — предложил Рокэ, не имея не малейшего желания тратить и без того муторный вечер на разговоры о политике.              — Хорошо, эр Рокэ, — Ричард широко зевнул, соглашаясь с тем, что для одного дня сложностей было более, чем достаточно.              Поздний ужин прошёл практически мимо них. Кончита, конечно, старалась, как всегда, но Рокэ больше хотел смыть с себя сегодняшний день, волновался о Моро и разрывался между Ричардом и планированием грядущих дел. В купальне Рокэ был озабочен синяками, которые юноша умудрился заработать, когда сегодня неудачно слетел с Соны, а Ричард попытками сделать вид, что ничего не было и тёмные пятна взялись от чего-то ещё. Например, от «ваших безжалостных тренировок, эр Рокэ». Рокэ думал, что будь у него сейчас на это лишние силы, он действительно не поленился бы и показал бы своему избраннику «безжалостные тренировки», в горизонтальной плоскости правда, но это были бы уже мелочи.              Ричард был очарователен в своём смущение от его спальни, но даже для эсператиста краснеть было поздновато, учитывая всё то, что произошло между ними после Варасты. О чём Рокэ и не преминул напомнить. Возмущенный возглас потонул в долгом и тягучем поцелуе. Было просто невыносимо и дальше смотреть на эти искривлённые в недовольстве губы и не целовать их, не вкушать стонов, которые со временем становились всё тише, а Ричард в его руках — всё спокойнее. На секунду ему даже показалось, что они вернулись в походную палатку.              Когда они разорвали поцелуй, Ричард уже не выглядел таким возмущённым. Рокэ хмыкнул и отстранился. К сожалению, в его жизни ничего и никогда не бывало просто.              — Рассказывайте, Ричард.              Рокэ видел, что звоночки начались ещё по возвращении в Тронко, и, если честно, решать проблемы было проще, когда Ричард о них всё-таки рассказывал. Это сильно облегчало жизнь.              — Эр Рокэ…              Опять пытался увильнуть, глаза спрятать. Врать ведь так и не научился, и сам это прекрасно знал. Нет уж. Ещё до очередной глупости додумается. С Ричарда станется.              — Я же просил — Рокэ. Хотя бы здесь. Ричард, вам не кажется несколько пошлым звать меня эром даже в спальне, которая вскоре официально станет нашей? — Рокэ удержал юношу за подбородок, не давая сбежать.              На последних словах Ричард сглотнул, и Рокэ понял, что случайно попал очень близко.              Было ли это запоздалой эсператисткой виной? В конце концов, они действительно вели себя неподобающе, деля одну постель ещё до свадьбы. Рокэ никогда не придавал большого значения подобным вещам, не желая отказывать себе ни в чём, но Ричард? Могло ли это мучить его теперь? Или после возвращения юноша начал более трезво оценивать ситуацию и обещания Рокэ? Волновался ли Ричард о твёрдости данных на войне клятв? Там всё было проще: жизнь и смерть делили всё на здесь и никогда. Решения принимались быстро, и дышалось глубже. Столица же напоминала о жизни за пределами походной палатки.              — В этом всё дело? — Рокэ был настойчив.              — Нет, не совсем, — Ричард быстро пошёл на попятную.              Незыблемость и твёрдость ломались о желание поделиться, разделить с кем-то свои тревоги и не получить в ответ очередной укол.              — Дело не в этом… Рокэ.              — А в чём же?              — Я… — Ричард сбился и неожиданно спросил: — Вы правда собираетесь предложить мне брак?              — Да, — без заминок ответил Рокэ. — Есть некоторые дела в столице, которые требуют моего внимания, но сразу после их разрешения я планировал вместе посетить Надор, а затем Кэнналоа; брачный браслет прибудет в ближайшее время; а официальное брачное предложение составляет мой поверенный, к нашему отбытию оно будет закончено.              У него давно было всё распланировано. Он не мог позволить себе легкомыслие в вопросах брака. Это было бы, как минимум, неуважительно к будущему супругу, а как максимум, он желал дать Ричарду всё самое лучшее. Алвы в этом плане не изменились за века, однако в случае Рокэ это требовало бо́льших усилий и действий.              Ричард счастливо улыбнулся, довольный ответом, но потом горестно вздохнул, видимо вспомнив главный вопрос. Рокэ не нравилось это, но всё же он предпочёл бы продолжить беседу, не стоя посреди спальни.              — Иди ко мне, — он потянул любимого на кровать, усаживаясь у самого изголовья.              Полог усиливал полумрак, несмотря на горящие свечи, создавая более интимную атмосферу. Ричард уместился между раздвинутых бёдер, идеально впаиваясь в его грудь спиной. Ночная рубашка задралась до колен (а ведь её могло бы не быть), позволяя Рокэ ненавязчиво поглаживать обнажённую кожу. Сейчас он хотел скорее расслабить, нежели предложить что-то большее. Позже. Иначе они никогда не вернутся к этому разговору. Он себя знал, и «северную невинность» — тоже.              Они замолчали на некоторое время. Рокэ не спешил торопить Ричарда, просто наблюдая, как юноша играл с его рукой. Камни в кольцах сверкали в полумраке тёмными искрами. Интересно, они нашёптывали своему повелителю его секреты? Он усмехнулся этой мысли, но не стал исключать такой возможности. В преддверии Излома было возможно всё. Вот даже Алва собирался вступить в брак с Окделлом — по любви! — что уж тут говорящие камни.              — Тогда получается, — медленно начал Ричард, точно подбирая каждое слово, — получается, что как омега, я перейду в ваш род, и Окделлы остануться без главы дома ещё дольше. Вплоть до совершеннолетия подходящего ребёнка Айрис моя семья будет вынуждена во всём полагаться на опекуна. Как я могу подвергнуть их этому? Я не имею ничего против дяди Эйвона, но он уже не молод, а кто будет после? Наль? Или корона сочтёт его недостойным и выберет кого-то другого? Как я могу просто взять и оставить их разбираться с этим? Терпеть какого-то незнакомого человека в наших владениях, как будто Штросса было недостаточно!              Голос Ричарда дрожал, почти срывался на фальцет, выдавая всю гамму этого потаённого страха и ужаса. Однако Рокэ находил похвальным то, что Ричард действительно продумал последствия своих поступков. Ещё не так давно он опрометью бросался в ситуации, которые ставили, в том числе, Надор под удар. Было почти гордо наблюдать подобные изменения.              — Рокэ… Простите, но я, — Ричард запальчиво зашептал и извернулся в его руках, чтобы заглянуть в глаза. — Я… я не могу их бросить! Не могу…              Он смотрел так отчаянно, так остро и испуганно, словно боялся, что Рокэ мог отказаться от него из-за любви к семье; будто Рокэ сам не знал этого чувства. О, его наивный (ладно, уже не совсем) оруженосец. Даже яд в бокале не развёл бы их дорог. Рокэ свой выбор давно сделал и не собирался отступать.              — Тебе и не придётся, mi alma.              Рокэ улыбнулся и поцеловал своё сокровище в нос, щёки, мазнул по губам, чувствуя, как Ричард снова начал расслабляться. Одной рукой он в ласке коснулся шеи, останавливаясь на мечущемся пульсе.              — Я обещаю.              — Но как? — выдохнул Ричард ему в губы и сам, не удержавшись, втянул в тягучий и щемящий до нежности поцелуй.              Он ещё ничего не знал, но уже верил. Какое это была пугающие в своей искренности и наивности чувство. Рокэ был достаточно жаден, чтобы оставить всё это только для себя.              — Вы останетесь при своём титуле и всех правах. Скалы выбрали вас своим Повелителем, и это не изменить никаким бумажкам. Не нам вмешиваться в естественный ход вещей. Когда у нас родятся дети, один из них унаследует Кэнналоа, а другой Надор. Если… — Рокэ сглотнул, всё ещё внутренне содрогаясь от мысли, что проклятие могло вмешаться в любой момент. — Если судьба распорядится иным образом, то у меня всё ещё есть племянник, а у вас сёстры.              Ричард удивлённо моргнул, словно действительно не ожидал, что Рокэ вот так вот просто предложит решение всех его проблем. Но разве он мог иначе? Рокэ давно обдумывал их будущее, прекрасно понимая, в какое положении поставил бы Окделлов, лишив род единственного сына. Ставить Ричарда перед таким выбором было бы попросту жестоко и недостойно заботливого альфы. Если он хотел этого брака — ему нужно было найти способ озаботиться благосостоянием Надора и быть уверенным, что даже затянувшаяся военная кампания не пошатнула бы иерархию власти в герцогстве.              — Но как же законы? — неуверенно уточнил Ричард, хотя в его глазах уже не было сомнений.              Он верил Рокэ. Верил, что в очередной раз его всесильный эр сотворил невозможное.              — Законы пишутся людьми, — Рокэ хитро улыбнулся, чувствуя себя красующимся, но довольным, котом.              — Кардинал не пойдёт на это, — категорично заявил Ричард.              Рокэ в очередной раз напомнил себе заняться политическим просвещением будущего супруга. Было слишком опасно позволять юноше и дальше оставаться столь неосведомлённым о дворцовых интригах. Это были мутные воды, но в силах Ричарда было научиться плавать в них, не попадаясь всё время в сети, а в силах Рокэ — научить не терять себя в этой грязи.              — Дорак будет первым, кто согласится на такой исход. Подумай: почему? — Рокэ надеялся закрепить положительную тенденцию. — Он хотел бы, чтобы у Надора сменился хозяин, бесспорно, но?..              — Но вы не позволите, — несмело предположил Ричард, но не встретив насмешки продолжил уже более смело, рассуждая вслух. — Без вашей помощи кардинал не сможет пойти против всех Людей Чести…              Над некоторыми выводами предстояла ещё большая работа.              — Ричард, подумайте о том, как всё это выглядит со стороны, для посторонних, — бросил подсказку Рокэ.              Кошкин Штанцлер, портящий чужие цитаты, но так ужасно правый: «Терпение — кольчуга сильных». Рокэ учился не спешить, а осторожно подталкивать Ричарда к самостоятельным выводам. Получалось с переменным успехом. Порой это даже было забавно. Юношеская фантазия вкупе с такими же заблуждениями рисовали… интересные, если это можно было так назвать, картины.              — Как? — Ричард нахмурился и поудобнее устроился в его объятиях. — Вы мой монсеньор, а я ваш оруженосец всё ещё, конечно, но что это меняет?              — А ещё я просто ужасный тиран и самодур, который взял вас в насмешку, чтобы продемонстрировать, что даже кардинал мне не указ, и ратую за Надор, чтобы использовать это себе на пользу, пока вы в моей власти, — снова подсказал Рокэ. — Ведь Кэнналоа и Марикьяра всегда нуждаются в хорошей корабельной древесине.              Ричард удивленно посмотрел на него, его прекрасные глаза широко открылись, а губы сложились в выразительное «о». Хотелось его зацеловать, но Рокэ боялся спугнуть осознание.              — Если я останусь при своих правах, то все решат, что вы хотите через меня принимать решения о судьбе Надора?              Рокэ довольно ухмыльнулся. Прогресс всё-таки был.              — Совершенно верно, юноша. Только все будут в этом уверены, и мы с вами поддержим их заблуждения до тех пор, пока нужные указы не будут подписаны, а наш брак не скреплён.              — А вы собираетесь влиять на судьбу Надора? — спросил Ричард, чуть прищурившись.              — Нет, я просто так продавил отмену тройного налога и покрываю разницу для казны за свой счёт, — съязвил Рокэ.              Нет, он всё-таки не был праведником, чтобы не закатить глаза от такого вопроса. Естественно, он собирался напрямую влиять на судьбу Надора. Больше никаких кошкиных восстаний, дыр на границе и Раканов. Люди Чести обойдутся, а Ричард пусть развивает свой край и заботится о семье.              — Ричард, — Рокэ тяжело вздохнул, лучше было сразу прояснить этот момент, чем позволить любимому ещё до чего-нибудь додуматься, — помимо того, что я Первый Маршал, а Надор граничит с Каданой, и я не хочу воевать по колено в снегу, я твой будущий муж. Я хочу, чтобы твоя семья жила в достатке и ни в чём не нуждалась, а ты мог спокойно править в своих землях, не считая каждый суан.              Ричард продолжил нахмуренно сопеть и сверкать серыми глазами. Упрямая сталь. Глупый вепрёнок.              — Рикардо, — кэнналийская версия имени легла слишком хорошо, она слетела с губ переливом любимой гитары, — я хочу, чтобы ты был счастлив.              Как же просто было заставить северное сокровище оттаять. Ричард прижался ближе, хотя, казалось бы, куда ещё. Вжался, почти отчаянно, точно желал врасти в Рокэ, и светло улыбнулся. Легко так, будто отпустил наконец-то все свои сомнения.              — Я уже счастлив рядом с вами, — тихо прозвучало в ответ.              Пахло морозом и хвоей, Ричард смотрел на Рокэ так, будто он повесил на небо луну и звёзды. В этот момент Рокэ понял, что пропал окончательно и бесповоротно, что не осталось ничего, чего он не сделал бы ради этой улыбки. На миг стало действительно страшно, оказаться настолько уязвимым, зависимым от одного человека.              Ричард коснулся его щеки, ласково провёл выше и заправил выбившуюся прядь за ухо. Так просто и восхитительно нежно. Что-то внутри, какая-то вечно готовая к удару часть расслабилась, и медленно отпустило. Словно вынули наконец-то занозу, но не из руки, а сразу из сердца.              Рокэ будто впервые вдохнул полной грудью в тот момент. Бесконечное сражение с ветром закончилось и вышло солнце, и плащ из сожалений, вины и страхов оказался лишним. Глупо в его возрасте было чувствовать себя героем гальтарской притчи Эрнани (не Святого), но иначе просто не получалось.              Тем более теперь, почти вечность и целую свадьбу спустя, было просто невозможно отказать Ричарду в чём угодно, тем более, когда он так довольно улыбался, просто поедая гаспачо. Право, какая мелочь.              Да, из Рокэ можно было вить верёвки. Он это знал, Ричард это знал, предки знали, что так будет. Ли знал и взирал на это с видом великомученика. В святые что ли собрался? Хотел, чтобы церковь канонизировала его ещё при жизнь? Эмиль придумывал шутки и, казалось, получал искреннее удовольствие от того, что доводил Рокэ до нервного тика, брата — до первых седин, Ричарда — до крайнего смущения, а эрэа Айрис — до заливистого смеха («Влюблённый волк уже не хищник», «Ворон влюбился в кабанчика», «Седой олень — почти лось» и прочие «шыдевры» кавалерийского экспромта). Возможно, Рокэ начинал немного понимать тяжёлую долю Ли. Трудно оставаться голосом разума, когда за разум у тебя Эмиль или Первый маршал.              Когда гаспачо кончился, Рокэ помог мужу перебраться в их покои и забраться в гнездо. В нём всё ещё было спокойнее, чем где-то ещё, и для грядущего разговора оно именно поэтому подходило, как нельзя лучше. Уже привычно Ричард устроился в его объятиях, обнимая живот и кутаясь в родной запах, как в одеяло.              — Вроде бы сам хотел поговорить, а теперь не знаю, с чего начать, — нервно пробормотал супруг.              Рокэ, уже даже не особо задумываясь, коснулся рук Ричарда, сжатых в напряжённый замок. Его узкую ладонь тут же обхватила широкая, перечёркнутая длинным шрамом. Забавно, он вроде бы ещё когда-то давно, почти в другой жизни, заметил, что у Ричарда ладони больше, а всё ещё удивлялся.              Его собственное кольцо тогда долго не хотело к этим пальцам примиряться. Любое прикосновение, чуть более долгое, чем положено, тогда казалось ожогом. Соблазнить собственного оруженосца, омегу — казалось простой задачкой, но как избавиться от сожалений на утро, как разговаривать о будущем, если даже самый простой обмен репликами требовал больши́х усилий? А теперь Ричард был его мужем, носил под сердцем его ребёнка и выбирал его снова и снова.              Как хорошо, что Рокэ не сбежал от самого себя тогда.              — Мы можем начать с чего угодно, — им некуда было спешить.              — Ты правда думал, что я уйду с Робером? — Ричард нахмурился.              Рокэ вздохнул, понимая, что это тема была должна всплыть. Сам был виноват: сказал больше, чем собирался.              — Ты выглядел, как человек на перепутье. Эпине был другом твоего отца, у вас с ним общие взгляды на будущее Талига… — Рокэ неопределенно взмахнул свободной рукой.              Настала очередь Ричарда вздыхать.              — Я только сейчас понял, что ты оставил мне все возможности для побега. Никто бы ещё долго не заметил моё отсутствие, отправлять за нами погоню было бы поздно…              Ричард задумчиво играл с кольцами на его пальцах. Ему это почему-то всегда нравилось. Рокэ не знал, что так манило его юношу, но не имел ничего против. Нравились ли Ричарду просто сверкающие переливы граней или камни нашёптывали ему мысли своего носителя… Рокэ не спрашивал.              У его мужа было право иметь любую драгоценность, но открыто Ричарда интересовали только эти кольца и иногда ройи. Маленькая ревность — Рокэ был уверен — а потому довольно улыбался и никогда не отказывал двору в праве любоваться герцогом Окделлом в чёрных ройях.              — Ты бы вынес приказ о моём дезертирстве? — наконец-то спросил Ричард.              — Чтобы развязать всякому отребью руки? — Рокэ презрительно скривился. — Ты — моя ответственность и проблема. Остальные обойдутся.              Ричард не сдержал смешок и поцеловал его вначале в одну щёку, потом в другую, и не забыл про нос. Так по-детски, но искренне. Рокэ любил это в нём. Эту способность открыто проявлять подобную ласку и непосредственность. Сам он утратил нечто подобное давным-давно. С Ричардом приходилось учиться заново: не шарахаться от заботливых прикосновений, не кривиться от романтических стихов (было достаточно попросить не использовать Дидериха и стало легче) и самому говорить, если не стихами, то хотя бы страстной кэннали.              — Твоя, твоя, — Ричард продолжал над ним посмеиваться.              И всё же им пришлось вернуться к основной теме:              — Почему ты не попытался меня отговорить?              Рокэ пожал бы плечами, если бы мог.              — Что бы изменили мои слова? — вместо этого спросил он.              Ричард нахмурился. Он научился улавливать этот плавный сдвиг, которым муж прикрывал самые неудобные для себя вопросы.              Что ещё Рокэ мог ответить? Не мог же он и в самом деле признать, что тогда просто испугался? Что вновь почувствовал, что выбирали не его, и решил просто не делать ничего, не попытался как-то поговорить, а отступил, бросил судьбе что-то вроде «ну и забирай, мне самому не надо!». Было в этом что-то по-детски истеричное и по-взрослому отчаянное, потому что ему было надо. Надо целовать Ричарда, надо вдыхать его морозный запах, надо показать ему гранатовые рощи и море не только на гравюрах, надо научить улыбаться, надо…              Однако он отмахивался от этих потребностей. А потому, как теперь он мог просто взять и признать, что сама возможность существования выбора задела что-то в его душе? Она чиркнула по какой-то струне, которая так давно была подвязана к открытому краю раны, что Рокэ уже и не мог вспомнить: от чего так кровило.              У Ричарда было право выбора. Это ужасное право, впитанное с молоком матери и долгом, которому было лет больше, чем Оллары сидели на троне. Савиньяки изначально были с Рокэ на одной стороне, к Сильвестеру его привёл отец, Рамон был марикьяре. Это были люди его круга. Они могли не сойтись на личном поприще, но это никогда не было вопросом пресловутого выбора. Это были Талиг и Кэнналоа с Марикьярой.              Ричарду было суждено умереть за Талигойю и Надорэа. Скалы твёрдо и незыблемо стояли в своей абсурдной верности мертвецам. Их дороги никогда не должны были сойтись в одну — коснуться, возможно, пересечься, но не больше.              Эпинэ стал пылающим напоминанием об этом. Рокэ не мог на него смотреть и не думать о том, что вот он, тот самый миг, когда всё пойдёт так, как было предначертано с самого начала.              Нет, признать это было немыслимо. Пришлось бы тогда также признать, что он оказался просто человеком. Со слабостями, страхами и тяжким грузом прошлого, тянущего вниз и обжигающего одним своим существованием. Это значило бы признать собственную невсесильность и отчаяние перед судьбой и проклятием.              — Не попробуешь — не узнаешь, — ответил Ричард, смотря на него выжидающе. — Твои слова. Там ещё было что-то вроде: «Нерешительность, юноша, хуже, чем неудачная попытка; вода меньше портится, когда течет, чем когда стоит».              — С пьяну и я цитировать классиков горазд, — ответил Рокэ, даже не пытаясь вспомнить сколько он тогда выпил, раз дошёл до того, чтобы цитировать соотечественников.              — У тебя не получится уйти от вопроса, — невозмутимо отбил Ричард.              — Научил на свою голову, — и ведь правда, сам учил искусству словесных пикировок и чтению двойных смыслов.              — Рокэ, — снова этот тон.              Пришлось снова посмотреть на мужа. Ошибка, конечно, это была ошибка. Предки должны были предупредить его, что нельзя смотреть в любимые глаза, когда пытаешься найти повод отказать их хозяину. Им стоило написать в своих наставлениях, как от этого просящего серого взгляда внутри разливалось такое тепло, что становилось почти больно. Хотя может в уцелевших дневниках Рамиро что-то такое и было.              Рокэ снова тяжело вздохнул. Ещё немного и он уподобится несчастной и бедной королеве. Осталось только научиться падать в обморок также картинно и красиво.              — Это был твой выбор.              Это был хороший, правильный ответ, но насколько честный? Верность — это не только вопрос присущих качеств, но и вложенных усилий.              — Дело ведь было не только в этом.              Конечно, Ричард не повёлся. В такие моменты он почему-то умел становиться отвратительно проницательным. Иногда Рокэ казалось, что камни в кольцах всё-таки что-то шептали.              — У тебя был выбор, — уже ближе к правде, — и не было веских причин выбирать меня.              Больше не сорвалось с его губ. Просто не смогло. Эта старая, возведённая ещё в юности плотина упорно держалась, и хорошо, потому что Рокэ не был готов иметь дело с бурным потоком за её стенами, а Ричард — тем более.              Они молчали несколько минут, пока Ричард не пихнул его поддых. Рокэ подавился воздухом, действительно поражённый этой неожиданной и подлой атакой.              — Рокэ… Ты!.. — ужом взвился Ричард на его коленях. — Тварь закатная!              О, серые глаза метали молнии. Окделл был похож на разърённую фульгату, готовую содрать с него шкуру живьём. Рокэ всё равно аккуратно придержал мужа за талию. Лезть льву в пасть ему было не в новинку. А Ричарду из-за сместившегося центра тяжести бывало трудно удержать равновесие, особенно в мягкой постели.              На секунду вся ситуация даже показалась ему забавной, пока не перестала таковой быть, потому что Ричард выглядел так, будто эти слова действительно причиняли ему боль.              — Я мучился, разрывался между долгом и сердцем, сомневался, что нужен тебе, а ты… — шипел, точно ядовитая змея, супруг. — Ты просто испугался!              Ричард бросил ему в лицо эту истину, как вызов Колиньяру когда-то. Казалось, в нём снова горело это острое требование сатисфакции. Только теперь это было важно, теперь сердце билось заполошной птицей, а глаза жгло чем-то невыплаканным и утаённым в ночи.              Рокэ стоило бы просто признать это, быть честным хотя бы с самим собой, но вместо принятия в нём вдруг вспенился протест. Он поднялся девятым валом, застревая комком в горле. Правда, произнесённая вслух, казалась сейчас самым злостным оскорблением. Ему неожиданно стало просто необходимо доказать свою правоту, словно вся жизнь Рокэ сейчас висела на ниточке из этого убеждения.              — Я обещал посвататься к тебе!              — Чего стоят обещания, данные в момент страсти единственной омеге в военном лагере? — незамедлительно отбил Ричард. — Я знаю, что не блистаю сообразительностью, но не держи меня за идиота.              Рокэ ведь сам об этом думал, прокручивал в голове, когда признавался. Даже если его заверения были искренним, он всё равно видел, как они звучали со стороны. Он ещё радовался, что Ричард был слишком романтичен и наивен, принимая их за чистую монету. А вот оно как оказалось… Только Рокэ думал о нём столь уничижительно, Ричард же никогда не воспринимал эти слова всерьёз.              Возможно, ждал иного подтверждения? Но когда? При свете дня они не поднимали эту тему. Всегда находились дела поважнее, война не стояла на месте и не отпускала Первого маршала, да и лишних ушей хватало. Ночи становились их единственной отдушиной.              Они растворялись в Сагранской духоте, когда воздух становился вязким, словно кисель, и каждое движение требовало усилий. В такие моменты казалось, что мир вокруг замирал, пока Ричард покачивался на его бёдрах или кусал уголок походной подушки или… Было столько этих или, которые кружили им обоим голову похлеще касеры. Это ощущалось куда острее, чем вражеский клинок.              Если бы Рокэ не возил с собой шкатулку с благовониями — утром их было бы слышно на весь лагерь, но в итоге прознали только Савиньяк и Дьегаррон. Хотя они скорее слишком хорошо читали Рокэ, чьи собственнические замашки вышли на новый уровень.              Рокэ никогда не задумывался, как это выглядело для Ричарда. Он надеялся, что его юноша будет слишком прост и не станет искать подвоха в ночном шепоте. Неприятно было теперь признавать, что Ричард просто молчал. Ему хватало опыта для понимания, что слова ничего не значили, но он совершенно не знал, как поговорить об этом. Да и не боялся ли он, что будет?.. Будет выглядеть, как омега, выпрашивающая сатисфакции после того, как сама же и отдалась на походной лежанке? Получался почти солдатский анекдот или бытовая история приграничных деревень.              Часть Рокэ, та самая ощетинившаяся и почему-то готовая сражаться даже с любимым супругом… Смотреть на неё ему было тошно, а ещё горше было признавать её существование, но она требовала ответить. Отбрить резкой и хлёсткой фразой: «Спешу вас расстроить, юноша, вы не были единственной омегой в лагере». (Как Первый Маршал Рокэ просто это знал).              Вспомнились слова Ли, наставления предков. Его отец может быть и не был образцом отцовской любви, но за подобные выкрутасы велел бы выпороть, как детстве, не взирая на возраст и чин. Соберано Алваро никогда не опустился бы даже в мыслях до подобного в отношении своей супруги. Рокэ иногда гадал — любил ли отец его, но в том, что касалось матери, он был уверен точно. В самом конце, когда матушки уже не стало, соберано Алваро казалось жил только воспоминаниями о жене, готовя себе замену и не желая оставаться на этом свете дольше положенного.              Рокэ сделал глубокий вдох, в груди распирало, а горло нещадно драло. Как будто слова царапались, но просились наружу; как будто Рокэ жизненно необходимо было укрыть эту уродливую часть себя. Спрятать и причинить боль любимому супругу. Он не был дураком, знал, как прозвучало бы подобное в данном контексте. Грязный и пошлый намёк. С таким же успехом он мог бы просто ударить Ричарда, великодушно заменив моральную боль физической.              Нет, нет… Нет! Он ведь клялся, что будет оберегать и заботиться, обещал чтить и уважать, стоя у алтаря. И если до имени Создателя ему не было дела, то собственные клятвы жгли язык калёным железом.              На самом деле существовал только один правильный ответ. Неприятный, почти незнакомый и, казалось, давно отринутый.              Извиняться за мелочи оказалось просто. Рокэ отступал, когда Ричард воспринимал шутку слишком остро, когда не улавливал иронии, но, в конце концов, это действительно ничего не значило.              — Ты прав. Прости меня.              Эти слова пришлось проталкивать через глотку. Вышло рублено, отрывисто. По вдоху на каждое предложение. Они ощущались странно и чужеродно. Рокэ не знал, что делать с этим чувством, но почему-то стало легче. Точно какая-то невидимая пружина внутри разжалась.              Ричард застыл, как будто не ожидал этого. Рокэ отстраненно подумал, как же просто было впечатлить юношу.              — Росио, — вышел только слабый шёпот.              Ричард обхватил его лицо руками. Запал ушёл так же быстро, как появился. Рокэ снова любовался спокойной серой гладью. Прекрасной, как морриская сталь, и любимой, как море в Кэнналоа.              Как он мог думать причинить Ричарду боль? Своему супругу, который носил под сердцем их ребёнка? Теперь, когда слова слетели с губ, сама мысль о подобном казалась дикой. Страхи прошлого терзали его настоящее, и Рокэ никогда не замечал насколько. Не этого он хотел, не рядом с Рикардо.              Он накрыл руки Ричарда своими и прикрыл на пару секунду глаза, просто давая себе короткую передышку. Казалось, что было очень важно не упустить: Рикардо, этот миг, признание — то, что было действительно важно, а не раненная давным-давно гордость или забившиеся в самый угол сознания тревога. А когда снова открыл… улыбка Ричарда осветила его лицо, как на рассвете широкую гладь моря жидким золотом заливало солнцем, и Рокэ с казалось давно забытым страхом осознал: он мог потерять это.              «Бойся стать трусливым, а не прослыть мягкотелым», — настаивали предки. Они подчёркивали это в своих дневниках, выделяли в наказы, слишком хорошо зная свою породу. Действительно, что ужасного было в том, что супруг знал, какая для Рокэ была мука в чужих сомнениях, как тяжело ему было доверять снова, подпустить близко? Они ведь уже прошли эти не-предательства и не-выборы.              — Если нашим дорогам суждено разойтись, — прошептал Ричард, вспоминая его же слова, — я просто направлю Сону по твоим следам. Ты только скажи, что тебе это нужно.              Создатель, Рокэ подавил желание закатить глаза, как же это было романтично и поэтично, в стиле Ричарда. «А пускай! Любимым и не нужно быть идеальными», — вдруг подумалось Рокэ, и в груди сразу стало так тепло, точно сердце обернулось угольком и застучало, прогоняя жар по венам вместо крови. Опять он… цитировал слова классиков. Только в этот раз одного единственного, который держал в ладонях не столько его лицо, сколько сразу сердце и весь мир в придачу. Возможно, учитывая родословную Рокэ, это было ближе к правде, чем хотелось бы.              — Ты просто ужасно романтичен, Рикардо.              Ричард фыркнул и попытался отвернуться, но Рокэ не позволил. Поймал за подбородок и утянул в поцелуй, скрадывая смешинки, недовольства и тихие признания. У Ричарда всегда так было — вперемешку, хотелось сказать всё и сразу, а ещё лучше глядя прямо в глаза этой «кошкиного упрямца». Однако стоило только коснуться губ, мягких и сладких от граната, оставалось только безумие, их общее. Ричард не замечал, как сам начинал напирать, кусать подставленные губы, и скользил внутри, с силой толкаясь языком и не оставляя и шанса трактовать его желание как-то иначе.              Когда они отстранились, Рокэ оставил ещё один поцелуй в уголке рта и прижал мужа осторожно к себе. Было что-то особенное в том, чтобы держать руки на округлившемся животе, слушать частое дыхание любимого — это всё хотелось назвать каким-то одним, давно забытым словом… Дом. Оно так легко легло на язык, и Рокэ даже больше не почувствовал былой горечи. Было просто хорошо.              Так и сидели молча, каждый думал о своём. Ричард, наверное, пытался сформулировать скачущие мысли в единое предложение и не запутаться в бесконечных «должен» и навязанном стыде. А Рокэ… он просто наслаждался жизнью.              — По разному бывает, знаешь… — пробормотал Ричард и тут же осёкся, понимая, что начал откуда-то с середины. — В самом начале накатывала тоска, отчаяние. Я ведь рос с мыслью, что буду рыцарем Талигойи, что буду служить истинному королю. Осознание, что всё это было… иллюзией, оказалось очень болезненным.              Рокэ оставил нежный поцелуй на виске. Ричард этого не заметил. Его голос стал глуше, казалось, он погрузился куда-то внутрь себя и просто вёл диалог сам с собой.              — Но мы победили, ты подарил мне Бьянко, назвав его при эре Эмиле свадебным подарком. Меня бросало из крайности в крайность: от радости и восторга к горю и отчаянию. А потом мы вернулись, всё так закрутилось, и, наверное, я решил просто не думать об этом всём.              Ричард опустил голову ему на грудь, пряча глаза.              — Странно, наверное, рассказывать об этом Первому Маршалу Талига? — он невесело усмехнулся.              — Да, — не стал отрицать Рокэ, — наверное, хорошо, что здесь только твой муж?               Ричард снисходительно фыркнул.              — Позёр.              Рокэ не отрицал. В конце концов, ему действительно было чем хвастаться.              — До октавианской ночи я, наверное, ещё цеплялся за Талигойю. Я думал, что если всё дело в тебе, то, возможно, я смогу переубедить тебя. Если бы ты только увидел, что это дело Чести, если бы понял… — Ричард прервался.              Беспорядки в Олларии застали их ровно на пути из Надора в Кэнналоа. Они только обвенчались, пережили встречу с герцогиней Окделл, договорились о дуэньи для Айрис и её приезде, Рокэ обязался достать патенты, а новый статус позволял без всяких неподобающих трактовок пригласить дам в свой дом. Их путь наконец-то лежал в Алвасете. Рокэ представлял, как изнежит мужа, как они проведут цветение вместе без настоев ветропляски, но случилось то, что случилось. Им пришлось отбивать город, прятать святых (Рокэ не мог отказать мужу, Хуан это тоже знал, поэтому даже не спрашивал) и наказывать виновных.              — Я не ожидал такого от Ариго, они же были Людьми Чести, братьями королевы! И комендант… Как он мог? Сколько людей пострадало, пока мы отбивали улицу за улицей!              Ричард всплеснул руками, и Рокэ поспешил поймать их, прижаться поцелуем к ладони. Ричард почти сразу притих, с нежностью смотря на него. Он любил, когда Рокэ вёл себя столь… галантно и внимательно. Кто бы ему раньше сказал, что Ричарду нравилось, когда за ним ухаживали и окружали заботой, и было бы куда проще очаровать своего северного юношу.              — Я тогда понял, что тебя не переубедить, что ты уже видел Людей Чести, наверное, даже лучше меня, — уже спокойнее продолжил Ричард; Рокэ засчитал это, как свою личную заслугу.              — Я думал, что на тебя так повлияли погромы и испорченный медовый месяц, — признался Рокэ.              Он видел, как после на Ричарда порой накатывала меланхолия, но не думал, что причина крылась в разочаровании собственной партией.              — Не без этого, — Ричард пожал плечами. — «Человеку не следует жить в мечтах и забывать про настоящую жизнь». Думаю, тогда просто пришло время это принять.              — Венен? — уточнил Рокэ, перебирая в уме стили письма любимых поэтов и прозаиков супруга.              — Нет, — Ричард покачал головой и улыбнулся, — не поверишь, твой соотечественник. Не уверен, что смогу повторить это в оригинале, правда.              — Попробуй.              — El hombre… se detiene en los sueños… y olvidarse de la vida real.              У Ричарда был приятный, но отчасти забавный акцент человека, привыкшего на талигский манер глотать «r», но периодически вспоминающего, что можно этого не делать.              Рокэ не удержался и сорвал ещё один поцелуй с губ мужа. Они всё ещё хранили вкус граната, и Ричард реагировал просто очаровательно, отвечая на все его поползновения.              — Me encanta cuando hablas cannali, — прошептал Рокэ, оставляя поцелуй прямо у Ричарда за ухом и вслушиваясь в полный удовольствия тихий стон.              — Рокэ, — тихий укор.              Если бы не необходимость закончить разговор… Терпение. Рокэ нужно было ещё немного терпения. Нужно было немедленно отвлечься и вернутся в безопасное русло.              — Скорей всего там было «no debe vivir en…», — заметил Рокэ, стараясь смотреть в окно; ветер трепал светлые занавески (их выбрал Ричард), и доносил запах моря, — detiene — это буквально застревать в чём-то. Физически. А debe — это про моральное долженствование, которое скорей всего имел в виду автор.              — Удобно, когда под рукой есть носитель языка, — пробормотал Ричард.              — Возвращаясь к теме… Отец всегда говорил, что нужно смотреть на людей, и я решил последовать его словам. Оказалось, что им в принципе было без разницы, кто сидел на троне: они просто не хотели новой войны и голодной зимы. В последнем я, наверное, их слишком хорошо понимал. Я верил, что все лишения однажды оправдаются, что придёт истинный король и… — он махнул рукой и горько закончил. — Это было не так болезненно, как видеть цены на зерно и понимать, что Надор ждёт голод, а помощи ждать неоткуда.              Ричард поморщился, сжимая кулаки и пряча взгляд. Это признание давалось ему с трудом. Возможно, оно тоже требовало проталкивать слова через силу, царапая горло и попирая основы, на которых держался мир.              Рокэ сжал напряжённые руки Ричарда, с какой-то почти медицинской хладнокровностью признавая, что их история должна была сложиться так и никак иначе. Жестоко, порой кроваво и несправедливо, выковав тех, кем они стали, или скорее покалечив достаточно, но оставив им шансы найти друг друга. Наверное, Росио из Алвасете, которому не сулило ничего, ушёл бы в море, вольной птицей носясь над волнами и не ища приюта где-то ещё кроме корабельных матч. А юный граф Горик пошёл бы оруженосцем к одному из Эпине и всё равно оказался бы в Торке. На карте просто не нашлось бы места для их встречи. Окделлы избегали столицы, Росио — будь его воля — круг бы её не знал. Надор и Кэнналоа взирали друг на друга почти презрительно с разных концов страны. Что Ричарду было делать в его разнузданных краях, а ему — среди северных ханжей?              Однако Рокэ промолчал: для его размышлений на эту тему было не время и не место.              — В конце концов, думаю, я просто смирился. Иногда на меня накатывает тоска, иногда мне бывает тяжко от сожалений: столько всего могло бы пойти по другому, — Ричард криво усмехнулся. — Но я научился с этим жить.              — Жалеешь? — тихо спросил Рокэ.              Он вдруг подумал, что даже если Ричард ответил бы согласием, это не вызвало бы прежней боли. Рокэ тоже нёс свои сожаления, как нечто болезненное и запрятанное поглубже, но он любил жизнь и Ричарда и не жалел, что в итоге к нему пришёл. С принятием самого себя эти противоречивые чувства показались на удивление гармоничными. Рокэ больше не чувствовал этого диссонанса в самом себе, который периодически звенел, как расстроенная гитара, напоминая о застарелой вине. Утрата больше не пряталась за этим звоном, она тоскливо, но чисто пела. Теперь — просто была.              — Нет. И о наших детях тоже никогда не пожалею, — твёрдо ответил Ричард, как было и положено Повелителю Скал.              Рокэ кивнул сам себе, целуя мужа в макушку и неосознанно поглаживая налитой живот. Впереди были проблемы, связанные не только с перипетиями их общей истории, но и кризисом, из которого Талиг пытался выбраться последние десятилетия. Если расчёты его не обманывали, а в том, что касалось войны, они редко врали, на горизонте маячила новая кампания. Оставалось только надеяться, что случай будет настроен более оптимистично и потребует Первого Марашала не раньше, чем он успеет взять на руки своего первенца.       

Любовь не бывает напрасной,      

Любовь не бывает простой.        Она закрывает тревоги своей тишиной. Спокойная, нежная, тонкая, Словно слёзы из глаз.

Она появилась не просто, Она появилась для нас.        Не бойтесь вы чувств! Не закрывайте сердца! Бегите от тех, кто пытается вам темноту навязать, И смысл ищите, И страху не дайте причал.        Ведь если б тогда испугался, То я бы тебя потерял.

                           Примечания после части:       Если вы всё ещё задаётесь вопросом: откуда у нашего кабанчика такой уровень осознанности, то ответ прост. Ниоткуда. Осознанность и кабанчик — это вещи несовместимые — но! — у нас есть Рокэ, который разговаривает с Ричардом и старается обуздывать собственную язвительность, которая только ранит ни в чём ещё не повинного поросёнка, а это нифига себе заявочка. ну т.е. представьте, что рокэ вместо того, чтобы топить кабанчика учит его плавать. вау эффект. +Ричард тоже влюблен в Рокэ, НО! без религиозной вины, а это не может не влиять на пластичность его взглядов. Играет ли Рокэ опять в это дебильное «пусть делает свой выбор, а я только смотреть буду и вообще я собака я кусаюсь и плевать на обстоятельства»? Конечно, да, с его травмами было бы странно, если бы не играл, но судьба, в лице меня, на стороне его тупой башки.       Мне нравится высказывание Камши, что у этого дурачка разум математика. Клянусь, он пустил по пизде всё, что требовало эмоционального участия. Идеально вписался. Когда-нибудь я ебнусь окончательно (я ещё не совсем, у меня там есть ещё 5к слов (не дописанных) на тему того, что Ричарда любят животные, потому что я увидела в голове картинку, как Ричарда любит Моро и все с этого в ахере и за попытки клюнуть нашего кабанчика Моро кусает пальцы. Вот-вот, Рокэ, давай начинай учить птенца летать, а не выдёргивай перья.) и выкручу эту идею до максимума, настолько, что Алва получит аутизм и/или сдвг и охуенней уровень маскинга (у меня сдвг, у моего лучшего друга аутизм+сдвг, я сублимирую, не бейте меня) (и просто напоминаю, что в последней мкб есть один РАС и дальше спецификаторы для него, но понятнее — спектр, на котором можно кататься с разными нарушениями и проблемами и тд).              Мне не хватало некоторой фрустрации Ричарда о Талигойи. Ведь выбор Рокэ — это тоже предательство («Есть в каждой нравственной системе// Идея общая для всех,// Нельзя и с теми быть и с теми, // Не предавая тех и тех), и я абсолютно не согласна, что оно чем-то отличается (то, что нам другая сторона не нравится — ничего в этой моральной дилемме не меняет (по мне так обе стороны друг друга стоят)), и хотелось бы этой темы коснуться, даже если чу-чуть (это травма не написанного макси по алвадикам, которая на самом деле история о матери и сыне и сложной динамике окделлов, где через 200 страниц алвадики бы только впервый раз встретились (после альдо, а не вообще), ещё через пару лет снова заговорили бы и только потом там слоуберн еще на 20к (ещё у ричарда есть ребёнок, но я вам ничего не расскажу, если вы не попросите, потому что это дыра и я в ней пропаду)). Поэтому здесь он всё-таки не отказывается от своих идеалов полностью, но признает некоторую их несостоятельность и серость реальной жизни. Он всё ещё не хочет, чтобы настоящий король и Ракан, пострадал, поэтому выбирает то, что может.              Эмиль + ауф шутки = синхронный нервный тик у Рокэ и Ли и моя любовь.              В какой-то момент, я просто поняла, что нет никакой разницы между первой сменой власти и второй. Я отказываюсь вменять Альдо в вину переворот и его кровавые последствия (как при любом перевороте), как что-то исключительное и без него не случившиеся бы.       Типа даже держится всё снова исключительно на одном и том же человеке — Алве. ¯\_(ツ)_/¯ Что мы имеем на момент прихода Альдо: условный мир Талига держится на гении Алвы (о чём не раз говорили другие персонажи, указывая, что соседи только и ждут пока тот уйдет с дороги); житницу всё равно пожгли (победа — это круто, но уже пожённое зерно никто не вернет); Алву вместе с армией буквально продают Фельпу в обмен на зерно, чтобы страна не голодала; на троне бесполезная амёба; два герцогства за целый круг остались при своих повстанческих настроях, одно — в позиции оппортунистов, рассчитывать опять можно только на Алв. Типа в Талиге очевидный кризис власти и всего остального, как и при прошлой смене династии. Не пришёл бы Альдо — так соседи подсуетились бы и без него. Это был закономерный, исторически ожидаемый исход. Кто-то должен был прийти и попытаться выбить эту табуреточку из-под ног короны. Это у Ричарда романтические и ещё очень прямые взгляды на жизни, где есть черное и белое, Рокэ, я думаю, этот расклад видел во всей его серой многогранности.