Одержимость под брачным контрактом

***

Для Чимина сцена была единственным местом, где он не был «вторым сортом». В танцевальном зале, когда пот застилал глаза, а мышцы горели, он не слышал упреков отца или насмешек Анны. В свои 18 лет он был воплощением грации, тонким и гибким омегой, чья фигура приковывала взгляды даже случайных прохожих. Дома же всё было иначе. — Опять ты со своими танцульками, — фыркнула Анна, поправляя дорогое платье. В свои 25 лет она считала себя королевой семьи Пак. — Лучше бы подумала, как не позорить нас перед гостями. Сегодня придет Чонгук. При упоминании этого имени у Чимина внутри всё похолодело. Чон Чонгук. Сын главного партнера отца. Человек, чье состояние исчислялось миллиардами, а жестокость — легендами. Чимин помнил его взгляд на себе еще с тех пор, как ему исполнилось тринадцать. Холодный, собственнический взгляд, от которого хотелось спрятаться.

***

В кабинете отца пахло дорогим табаком и коньяком. Пак Соджун и Софья сидели напротив Чонгука, который выглядел как хищник, загнавший жертву в угол. В свои 28 лет Чонгук обладал аурой абсолютной власти. — Мы подготовили документы на Анну, как и обсуждали... — начал Соджун, заискивающе улыбаясь. Чонгук даже не взглянул на папку. Его пальцы медленно постукивали по столу. — Мне не нужна Анна, — его голос был подобен рокоту грома. — Вы сорвали поставки в прошлом квартале. Единственный способ закрыть долг и сохранить ваш бизнес — это Чимин. Мать Чимина, Софья, ахнула, но не от жалости к сыну, а от удивления. — Но он же еще ребенок... — Ему восемнадцать, — отрезал Чонгук. — Завтра он подпишет брачный контракт. В гостиной особняка Пак повисла удушливая тишина, нарушаемая только шорохом шелкового платья Анны. Как только Чонгук вышел из кабинета отца, она, сияя от предвкушения, буквально подлетела к нему. — Чонгук-и! Наконец-то! — Анна попыталась обвить руками его шею, ее голос дрожал от восторга. — Я уже велела прислуге собрать мои чемоданы. Я знала, что этот день настанет, дорогой. Мы будем идеальной парой... Чонгук даже не замедлил шаг. Он мягко, но с железной силой перехватил её запястья и отстранил от себя так холодно, будто она была назойливым насекомым. Его взгляд, ледяной и пронзительный, остановился на Соджуне и Софье, вышедших следом. — Вы неверно донесли информацию до своей дочери, — произнес Чонгук, и его голос разнесся по холлу как приговор. — Мне не нужна Анна. Мои юристы подготовили документы на Чимина. Именно он станет моим мужем. Анна застыла, ее лицо побледнело, а рот приоткрылся в немом шоке. — Что?.. Чимин? Этот... этот сопляк?! — взвизгнула она, оборачиваясь к родителям. — Мама, папа, скажите, что он шутит! Я годами ждала этого! Я делала всё для него! Соджун виновато отвел глаза, а Софья нервно затеребила край шали. Они боялись Чонгука больше, чем истерик дочери. — Анна, дорогая... так нужно для бизнеса... — пробормотал отец. В этот момент в холл спустился Чимин. Он слышал всё. Его тонкие пальцы вцепились в перила лестницы так сильно, что костяшки побелели. Его идеальная танцевальная осанка сейчас казалась хрупкой, как стекло. — Нет, — негромко, но четко произнес Чимин. Чонгук медленно повернул голову к нему. Его глаза хищно сузились. Он ждал этого момента пять лет, следил за каждым его выступлением, знал каждое движение этого тела. — Что ты сказал, малыш? — в голосе Чонгука послышалась опасная мягкость. — Я сказал — я не согласен, — Чимин спустился на последнюю ступеньку, глядя прямо в глаза самому могущественному человеку страны. — Я не вещь, которую можно передать по контракту вместо долгов. Я не выйду за вас замуж. Анна в бешенстве подскочила к брату: — Да как ты смеешь отказываться?! Ты, ничтожество, рушишь мою жизнь! Если ты не согласишься, отец разорится! Чонгук усмехнулся, и эта усмешка не сулила ничего хорошего. Он сделал шаг к Чимину, вторгаясь в его личное пространство, подавляя своей тяжелой альфьей аурой. — У тебя нет выбора, Чимин-и, — прошептал Чонгук так, чтобы слышал только он. — Твой отец уже продал тебя. А я... я слишком долго ждал, когда тебе исполнится восемнадцать, чтобы просто так отпустить. Твое «согласие» — лишь формальность, которую я выбью из тебя сегодня же. Чимин почувствовал, как по спине пробежал холод. Он думал, что это фиктивный брак, но по взгляду Чонгука понял: этот человек собирается владеть им по-настоящему. Чонгук проигнорировал ярость Анны и растерянность родителей Чимина. Его внимание было сосредоточено только на дрожащем омеге. Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние, и, вопреки протесту в глазах юноши, властно притянул его к себе. Его губы коснулись виска Чимина — мимолетный, но клеймящий поцелуй. — Ровно через один день ты официально станешь моим мужем, — прошептал Чонгук, и от его низкого голоса у Чимина подкосились ноги. — Привыкай к моему запаху, малыш. Теперь это твоя реальность.

***

Как только тяжелая дверь за Чонгуком захлопнулась, в доме разразился ад. — Мы сделали всё! — закричала Софья, обращаясь к мужу и дочери. — Мы предлагали ему лучшие условия, мы подсовывали ему фотографии Анны, мы убеждали его, что она идеальная партия для бизнеса! Но он даже слушать не захотел. Ему нужен только этот... танцор. Анна, чье лицо исказилось от ненависти, не выдержала. Она набросилась на Чимина, хватая его за плечи и с силой встряхивая. — Ты! Это ты во всем виноват! — визжала она, замахиваясь для удара. — Соблазнил его своими танцами? Крутил задом перед ним всё это время? Ты украл мою жизнь, маленькая дрянь! Мать едва успела подскочить и разнять их, оттаскивая беснующуюся Анну от застывшего Чимина. — Хватит! — рявкнул Пак Соджун. — Успокойтесь оба! Он подошел к сыну, глядя на него не с любовью, а как на досадную помеху, которую удалось выгодно пристроить. — Послушай меня, Чимин. И ты, Анна, слушай внимательно. Этот брак — временная мера. В контракте, который я подсунул Чонгуку на подпись указано, что брак фиктивный. Отец нагло лгал Чимину, чтобы тот не сбежал раньше времени. — Через три года вы разведетесь. Чонгук не имеет права к тебе прикасаться, ты будешь просто его «официальным омегой» на приемах. А когда срок выйдет, ты получишь свободу, а Анна — свой шанс. Чонгук поймет, что ты пустой и скучный, и тогда она займет твое место. Анна всхлипнула, вытирая слезы, и с надеждой посмотрела на отца. — Значит... это просто сделка? Он не будет его... трогать? — Конечно, — кивнула Софья, поглаживая дочь по волосам. — Чонгуку просто нужна картинка. Потерпи три года, Чимин. Ты спасаешь семью. А потом вернешься к своим танцам, как будто ничего и не было. Чимин стоял посреди гостиной, обхватив себя руками. Слова отца о «фиктивности» немного успокоили его израненное сердце, но в памяти всё еще горело место на виске, куда его поцеловал Чонгук. Взгляд альфы совсем не был похож на взгляд человека, который согласится на «просто картинку».

***

Чимин сидел в своей комнате, раз за разом перечитывая те пункты контракта, которые ему позволил увидеть отец. В его голове выстраивался четкий план. «Три года», — шептал он себе, пытаясь унять дрожь в пальцах. — «Мне будет всего 21 год. Это идеальное время, чтобы вернуться на большую сцену. Я буду молодым, свободным и с деньгами, которые Чонгук выплатит мне после развода. Я смогу открыть свою школу танцев. Просто потерпеть». Он не знал, что смотрит на искусно подделанную копию. Он не знал, что настоящий документ, скрепленный его подписью и печатью Чона, не имеет срока годности. Тем временем в главном офисе корпорации «Чон Групп» царила ледяная атмосфера. Чонгук стоял у панорамного окна, глядя на город, который лежал у его ног. Дверь тихо щелкнула — вошла его личная секретарша, Лия. Лия работала с ним два года и была уверена, что её красота и услужливость рано или поздно сделают её чем-то большим, чем просто сотрудницей. Услышав о предстоящем браке, она лишь усмехнулась, считая это очередной скучной сделкой Паков. Она медленно подошла к Чонгуку со спины и, расстегивая верхние пуговицы своей блузки, прошептала: — Господин Чон... Я так скучала по нашим поздним вечерам. Говорят, вы женитесь на одном из сыновей Паков? Не переживайте, я готова скрасить ваше одиночество в этом «деловом» союзе... Она протянула руку, чтобы коснуться его плеча, но Чонгук перехватил её запястье с такой силой, что Лия вскрикнула. Он развернулся, и его взгляд был страшнее любого оружия. — Убери руки, — его голос был сухим и резким. — И застегнись. Ты уволена. — Но... Чонгук-и... это же просто контракт! — Лия была в ужасе, не веря своим ушам. — Вы сами говорили, что чувства мешают бизнесу! Это ведь фиктивный брак, верно? Чонгук подошел к ней вплотную, возвышаясь над ней как темная скала. — Для Паков он может быть каким угодно. Для мира он может быть фиктивным. Но для меня... — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул опасный огонь одержимости. — Этот брак будет реальным до самой смерти. Я женюсь на омеге своей мечты. И если ты или кто-то еще посмеет даже дышать в его сторону... вы исчезнете. Он нажал кнопку селектора: — Охрана, выведите госпожу Ли из здания. И заблокируйте её пропуска во все филиалы. Чонгук снова повернулся к окну, доставая из кармана маленькую, помятую фотографию тринадцатилетнего Чимина, которую он хранил все эти годы. — Завтра, Чимин-и, — прошептал он, проводя пальцем по изображению. — Завтра ты войдешь в мой дом. И ты никогда из него не выйдешь.

***

День свадьбы стал главным событием года для всей элиты. Зал был переполнен репортерами, вспышки камер ослепляли, а аромат дорогих парфюмов смешивался с напряжением, висевшим в воздухе. Чимин выглядел невероятно. На нем был костюм из тончайшего белого шелка с глубоким вырезом, который подчеркивал его изящные ключицы и идеальную фигуру танцора. Ткань облегала его бедра, словно вторая кожа, и каждый его шаг казался танцем. Присутствующие альфы не могли отвести глаз, шепотом обсуждая, какую редкую драгоценность заполучил Чонгук. Рядом стояли родители, натянуто улыбаясь камерам, а Анна... Анна была воплощением траура. Она пришла в глухом черном платье, ее лицо скрывала вуаль, а в глазах полыхала такая ненависть, что казалось, она может испепелить брата на месте. Она успокаивала себя одной мыслью: «Это фикция. Это просто спектакль. Через три года он выбросит этого щенка, и я займу его место». Когда пришло время обмена кольцами, руки Чимина дрожали. Чонгук, напротив, был абсолютно спокоен. Его пальцы, холодные и властные, уверенно надели кольцо на палец омеги, словно надевали ошейник. — Властью, данной мне, объявляю вас мужьями, — торжественно произнес священник. — Можете поцеловаться. Анна победно ухмыльнулась под вуалью. Она была уверена, что Чонгук просто кивнет или, в крайнем случае, сухо коснется щеки Чимина для фотографов. Ведь «фиктивные» браки не предполагают страсти. Но Чонгук решил иначе. Он резко притянул Чимина за талию, вжимая его хрупкое тело в свой стальной торс. Одной рукой он обхватил затылок омеги, заставляя его запрокинуть голову, и накрыл его губы собственническим, глубоким и невероятно страстным поцелуем. В этот момент аура Чонгука изменилась. Его обычно скрытый, тяжелый аромат черного дерева и горького шоколада внезапно наполнился нотами дикого возбуждения и триумфа. Этот запах был настолько мощным, что омеги в первых рядах смущенно отвели глаза. Но острее всех это почувствовала Анна. Она знала этот запах. Это не был запах делового партнера. Это был запах альфы, который пометил свою добычу. «Нет... этого не может быть...» — пронеслось в голове у Анны. — «Он не просто играет... он ХОЧЕТ его!» Чимин, задыхаясь от неожиданности и напора, вцепился в лацканы пиджака Чонгука. Его мир рушился: это не было похоже на «формальность», о которой говорил отец. Это было начало его добровольного плена. Анна стояла, вцепившись ногтями в ладони так сильно, что на коже остались багровые полумесяцы. Запах Чонгука — этот тяжелый, собственнический аромат альфы, который наконец-то дорвался до желанной добычи — до сих пор стоял у нее в ночницах. — Мама, ты не понимаешь! — прошипела она, когда они отошли в сторону от банкетного стола. — Ты видела этот поцелуй? Это не была игра на камеру! Он... он хочет его. Он смотрел на этого мелкого выскочку так, будто готов сожрать его прямо на алтаре! Софья раздраженно поправила бриллиантовое колье и оглянулась, проверяя, не подслушивают ли их репортеры. Она взяла дочь за локоть и сжала его, призывая к порядку. — Успокойся и не позорь нас, — ледяным шепотом ответила мать. — Чонгук — взрослый, властный мужчина. Он выпил шампанского, он играет роль идеального мужа перед прессой. Ему нужно, чтобы все верили в этот союз, иначе акции компании не взлетят. — Но этот запах... — Анна всхлипнула от унижения. — Это просто инстинкты, — отмахнулась Софья. — Чимин молод, у него течка не за горами, его тело так и кричит о доступности. Любой альфа среагировал бы так. Но это не значит, что Чонгук его любит или планирует с ним жить вечно. Твой отец лично видел пункты о разводе через три года. Чонгуку нужна была «чистая» репутация и молодая омега для статуса. Чимин — просто временная грелка для постели, если уж на то пошло. Мать погладила Анну по щеке, её голос смягчился: — Не морочь себе голову. Пусть Чимин отдувается эти три года, терпит его тяжелый характер и причуды. А когда контракт истечет, Чонгуку захочется настоящую, взрослую и статусную омегу. То есть тебя. Сейчас он просто... утоляет голод. Анна немного успокоилась, глядя, как Чонгук ведет Чимина к выходу, крепко прижимая его к своему боку.

***

В салоне дорогого лимузина было темно и пахло кожей. Чимин сидел, вжавшись в дверь, чувствуя, как его сердце колотится о ребра. — Почему вы так... — Чимин запнулся, касаясь пальцами своих припухших от поцелуя губ. — Отец сказал, что это фиктивно. Зачем вы это сделали перед всеми? Чонгук, который до этого смотрел в окно, медленно повернулся. В полумраке его глаза казались абсолютно черными. — Твой отец очень любит сказки, Чимин-и, — низким голосом произнес он. — И он рассказал тебе ту, которую ты хотел услышать. Но мы едем не в разные спальни. Мы едем в мой дом. Он наклонился вперед, вторгаясь в пространство Чимина, и тот почувствовал, как от него снова исходит тот самый запах, от которого у Анны случилась истерика. — И забудь слово «фиктивно». Я не трачу миллиарды на фикцию.

***

Чимин шел по роскошным коридорам особняка, стараясь сохранять спокойствие. Он убеждал себя, что тот жаркий поцелуй на свадьбе был просто частью шоу для прессы и гостей — ведь контракт должен выглядеть правдоподобно. Он начал открывать двери одну за другой в поисках гостевой спальни, но видел лишь пустые залы, кабинет и библиотеку. В конце длинного коридора была лишь одна массивная дубовая дверь. — Где моя комната? — Чимин обернулся к Чонгуку, который шел следом, на ходу снимая пиджак и расстегивая верхние пуговицы рубашки. Чонгук бросил пиджак на кресло и посмотрел на омегу с нескрываемым превосходством. — Ты в ней стоишь, Чимин-и. Это наша спальня. Чимин замер, его глаза расширились от шока. Он заглянул внутрь: огромная кровать, одна-единственная, занимала центр комнаты. — Что? Нет! — Чимин попятился. — Отец сказал, что брак фиктивный. Мы должны спать в разных комнатах! Я не буду спать с тобой в одной постели. Где вторая спальня? Чонгук усмехнулся, его движения были ленивыми и хищными. Он подошел вплотную, игнорируя попытку Чимина отстраниться. — Твой отец наговорил тебе много сказок, чтобы ты послушно надел кольцо, — Чонгук схватил Чимина за талию и рывком притянул к своему горячему телу. — В моем доме нет «отдельно». Ты мой муж, Чимин. Мой омега. Чимин попытался упереться ладонями в его грудь, но Чонгук был непоколебим. Он наклонился и прижался губами к чувствительной коже на шее Чимина, вдыхая его аромат. — По контракту ты принадлежишь мне, — прошептал он прямо в кожу, от чего у Чимина пошли искры из глаз. — И я не собираюсь ждать три года, чтобы коснуться того, что и так моё. Чимин почувствовал, как его колени слабеют от напора альфы и его тяжелого, дурманящего запаха. — Но... три года... — пробормотал он, теряя нить своих рассуждений. — Забудь про цифры, — отрезал Чонгук, оставляя влажный след от поцелуя на его ключице. — Ты отсюда никуда не уйдешь. Никогда. Чимин вскрикнул, когда Чонгук одним резким движением подхватил его под бедра и бросил на огромную кровать. Шёлковые простыни показались Чимину ледяными по сравнению с жаром, который исходил от альфы. Чонгук не медлил. Он скинул оставшуюся одежду с такой уверенностью, будто находился в этой спальне один. Когда он полностью разделся, Чимин замер, не в силах отвести взгляд. Тело Чонгука было идеальным, как у античной статуи, но его взгляд был полон первобытной жажды. Однако больше всего Чимина напугал вид его возбужденного члена — огромного, твердого как камень и пульсирующего от желания. У Чимина перехватило дыхание. Он осознал: этот человек не собирается сдерживаться. Никакого «фиктивного» ожидания не будет. — Стой! — Чимин попытался отползти к изголовью кровати, прикрываясь руками. — Ты не можешь! В контракте... папа сказал... всего три года! Ты не должен ко мне прикасаться! Просто подожди три года, и всё закончится! Мы разойдемся, и ты будешь свободен! Чонгук навис над ним, упираясь мощными руками в матрас по обе стороны от головы Чимина. От его запаха — смеси горького шоколада и надвигающейся грозы — в комнате стало трудно дышать. — Твой отец лгал тебе, чтобы ты не сбежал до свадьбы, — прорычал Чонгук, и в его голосе не было ни капли жалости. — Посмотри на меня, Чимин. Ты правда думаешь, что я ждал пять лет, пока тебе исполнится восемнадцать, чтобы просто смотреть на тебя через стол? Он схватил Чимина за лодыжку и одним рывком подтянул его тело обратно под себя. — Через три года ничего не закончится, — Чонгук обжёг его ухо горячим дыханием. — Ты не выйдешь из этой комнаты, пока не поймешь одну вещь: ты принадлежишь мне по праву, по закону и по природе. Твой танец теперь только для меня. Твои стоны — только для меня. И твое тело... оно узнает меня прямо сейчас. Чимин задрожал, чувствуя, как колено Чонгука настойчиво раздвигает его бедра. Громкий треск рвущейся дорогой ткани разрезал тишину спальни. Чимин даже не успел вскрикнуть, как его изящный белый костюм превратился в бесполезные лоскуты под сильными руками Чонгука. Теперь между ними не осталось никаких преград, кроме страха Чимина и безумной жажды альфы. Чонгук набросился на него, как изголодавшийся хищник. Его губы не просто касались кожи — он кусал и лизал шею Чимина, оставляя на ней яркие багровые метки. — Пять лет... — глухо рычал Чонгук, зарываясь носом в изгиб плеча омеги. — Пять лет я смотрел, как ты танцуешь, и представлял, как ломаю твое сопротивление. Ты пахнешь лучше, чем я мог вообразить. Чимин зажмурился, его тело пробила крупная дрожь. Как девственник, он никогда не знал близости с альфой. Весь его опыт ограничивался танцами, где он контролировал каждое движение своего тела. Но здесь, под тяжелым и горячим Чонгуком, он потерял контроль. Чонгук целовал его везде: грудь, живот, внутреннюю сторону бедер, пробуя Чимина на вкус так жадно, будто боялся, что тот исчезнет. — Пожалуйста... Чонгук... — выдохнул Чимин, вцепляясь пальцами в подушки. Его голос дрожал от смеси ужаса и пугающего жара, который начал разливаться по низу живота от властных прикосновений. — Это мой первый раз... мне страшно... Но Чонгук, казалось, не слышал просьб. Он был ослеплен своей одержимостью. Его рука скользнула вниз, грубо и собственнически раздвигая бедра Чимина. — Я знаю, что ты чист, — Чонгук поднял голову, и его глаза светились первобытным триумфом. — И я буду первым и единственным, кто тебя тронет. Ты никогда не узнаешь другого альфу. Я выжгу на тебе свое имя, Чимин-и. Он снова приник к губам омеги, подавляя любой протест, и Чимин почувствовал, как к его бедру прижалась та самая пугающая, каменная плоть. Чонгук не собирался быть нежным — он собирался заявить свои права на омегу, которого считал своей собственностью с тринадцати лет. Сначала он ласкал его, но эти ласки были далеки от нежности; это была разведка хищника перед решающим броском. Пальцы Чонгука, грубые и требовательные, заставляли тело Чимина выгибаться навстречу, вопреки воле самого юноши. А затем, не в силах больше сдерживать свою многолетнюю одержимость, Чонгук вошел в него одним мощным толчком. Чимин вскрикнул, запрокинув голову, и из его глаз брызнули слезы. Это была резкая, ослепляющая боль, которая мгновенно смешалась с тяжелым, дурманящим ароматом альфы. — Больно... Чонгук, остановись... — всхлипывал Чимин, впиваясь ногтями в плечи мужа. Но Чонгук только крепче перехватил его бедра, фиксируя их в нужном положении. Он начал двигаться — грубо, ритмично, заполняя собой всё пространство внутри Чимина. Каждый толчок заставлял кровать скрипеть, а Чимина — стонать так громко, что звук, казалось, вырывался из самой глубины его легких. — Боже, Чимин... — выдохнул Чонгук, его голос сорвался на хриплый рык. Он наклонился к самому лицу омеги, слизывая слезы с его щек, но не замедляя темп. — Ты такой узкий... безумно узкий. Я чуть с ума не сошел, представляя это. Чонгук целовал его в губы, заглушая новые вскрики, и его поцелуи были такими же властными, как и движения внизу. Он наслаждался тем, как тело девственного омеги подстраивается под него, как Чимин, несмотря на боль и слезы, начинает непроизвольно содрогаться от нахлынувшего удовольствия, которое он не мог контролировать. — Ты мой, слышишь? — Чонгук заставил Чимина посмотреть ему в глаза, в которых полыхал темный огонь. — Никаких трех лет. Ты будешь принимать меня так каждую ночь, пока я не насыщусь тобой... то есть вечно. Чимин уже не мог отвечать. Его разум затуманился, а мир сузился до этой постели, до запаха Чонгука и невыносимого, острого чувства, которое прошивало его тело с каждым новым движением альфы.

***

Солнечный свет беспощадно пробивался сквозь тяжелые шторы, освещая хаос в спальне: разорванная белая одежда Чимина валялась на полу, как ошметки его прошлой жизни. Чимин открыл глаза и первым делом почувствовал невыносимую тяжесть. Чонгук даже во сне не отпустил его, крепко прижимая к себе, а его член всё еще находился внутри, напоминая о каждом моменте ночного безумия. Чимин попытался шевельнуться, но тело отозвалось резкой болью. Взглянув на простыни, он похолодел: под ним были отчетливые пятна крови — неоспоримое доказательство того, что его невинность была не просто отдана, а буквально вырвана этим альфой. Его тело было покрыто яркими багровыми отметинами и укусами, которые не скроет ни одна одежда. — Папа... ты лгал мне... — прошептал Чимин, и горячие слезы разочарования покатились по его щекам. Он понял всё. Не будет никаких трех лет. Не будет свободы в двадцать один год. Отец просто продал его в вечное рабство человеку, который сейчас, даже во сне, собственнически вдыхал запах его шеи, не давая вздохнуть. В этот момент на тумбочке завибрировал телефон. Чимин, дрожащей рукой, дотянулся до него. На экране высветилось имя: «Анна». Он нажал на кнопку ответа, и в трубке раздался язвительный, полный скрытого торжества голос сестры: — Ну что, «замужняя дама»? Как спалось в гостевой комнате? Наверное, Чонгук даже не заглянул к тебе, да? Мама говорит, он уже в офисе, а ты там сидишь один и считаешь дни до развода. Как тебе твоя «фиктивная» сказка, Чимин-и? Чимин слушал её яд, чувствуя, как Чонгук позади него начинает просыпаться, сильнее сжимая его талию и по-хозяйски двигаясь внутри, заставляя Чимина всхлипнуть от новой волны ощущений. Слова Анны казались такими жалкими и далекими от той страшной реальности, в которой он оказался. Он не стал ничего отвечать. Не стал кричать или оправдываться. Чимин просто сбросил вызов и с силой отшвырнул телефон в сторону. Пластмасса ударилась о стену и разлетелась на части — так же, как и надежды Чимина на возвращение в мир танцев. — Куда ты собрался, малыш? — раздался над ухом хриплый после сна голос Чонгука. — Мы еще не закончили. Чонгук перевернул его на спину, снова нависая сверху и впиваясь в его губы поцелуем, который пах его собственной покорностью и властью этого альфы. Чонгук почувствовал, как Чимин дрожит под ним после того, как отшвырнул телефон. Он не собирался давать ему время на восстановление или раздумья. — Хочешь знать правду, за которую ты так цепляешься? — прорычал Чонгук. Он дотянулся до ящика тумбочки, не выходя из тела омеги, и достал плотную папку. Он швырнул её прямо на залитую кровью и потом постель. — Читай, Чимин-и. Читай внимательно. Чимин, всхлипывая, открыл документ. Его глаза бегали по строчкам, и сердце окончательно разбилось. Там не было ни слова о трех годах. Не было пунктов о «фиктивности» или «отдельном проживании». В контракте, подписанном его отцом, черным по белому значилось: «Бессрочное владение». Его семья продала его полностью, без права на развод, без права на возвращение. — Нет... нет... папа... — Чимин зашелся в рыданиях, закрывая лицо руками. — Они обещали мне... обещали, что я вернусь к танцам... — Твой единственный танец теперь — на моих коленях, — отрезал Чонгук. Его разозлили слезы омеги по семье, которая его предала. Он хотел, чтобы Чимин смотрел только на него. Чонгук схватил его за запястья, прижимая их к подушке над головой, и начал двигаться. На этот раз в его движениях не было даже тени ласки. Это была чистая, концентрированная грубость. Он вбивался в него жестче и глубже, чем ночью. Каждый толчок заставлял Чимина содрогаться, а кровать — биться об изголовье. Чонгук хотел вытравить из него память о родителях, о мечтах, о свободе. — Смотри на меня! — приказал он, кусая Чимина за подбородок. — Мне плевать на твои слезы. Ты будешь принадлежать мне до тех пор, пока я не решу иначе. А я не решу никогда. Чимин стонал от боли и нахлынувшего, унизительного удовольствия, которое его тело предательски выдавало в ответ на такую агрессию. Он плакал навзрыд, чувствуя, как его личность стирается под этим мощным напором. Чонгук брал его снова и снова, меняя позы, не давая даже глотка воды. Весь день прошел в этом кошмаре из стонов, запаха альфы и хруста бумаги разорванного будущего. Чонгук «праздновал» свою победу, превращая гордого танцора в свою сломленную тень. К вечеру Чимин уже не мог даже плакать — у него просто не осталось сил, а его тело было полностью помечено зубами и пальцами Чонгука.

***

Несмотря на вчерашний ужас и открывшуюся правду в контракте, израненный разум Чимина всё ещё отчаянно цеплялся за призрачную надежду. Лежа в тисках сильных рук Чонгука, он смотрел в потолок и давал себе клятву: «Пусть он считает меня вещью. Пусть в бумаге написано "бессрочно". Я вытерплю эти три года, как и планировал. Я накоплю силы, я выучу все входы и выходы в этом доме, и я исчезну. Он не сможет владеть моей душой, даже если владеет телом». Чимин осторожно, стараясь не разбудить спящего хищника, высвободился из его объятий. Каждое движение причиняло резкую боль. Когда его ступни коснулись холодного пола, ноги подкосились — мышцы, привыкшие к изящным прыжкам, теперь ныли от грубого, животного напора альфы. Он пошёл в сторону ванной, заметно хромая. Каждый шаг отдавался пульсацией внизу живота, напоминая о том, как жестоко с ним обошлись. Добравшись до огромного зеркала, Чимин замер. Он едва узнал себя: Губы припухли и были искусаны. На шее и ключицах не осталось живого места от темных, багровых меток — «клейма» Чонгука. По внутренней стороне бёдер тянулись дорожки засохшей крови и синяки от пальцев альфы. Чимин включил воду, пытаясь смыть с себя запах черного дерева и горького шоколада, который, казалось, пропитал его до самых костей. Он дрожал, прислонившись лбом к холодному кафелю. — Три года... — прошептал он пересохшими губами. — Я просто должен продержаться три года. Я великий танцор, я смогу пережить эту роль. Он не слышал, как дверь ванной тихо открылась. Чонгук стоял в проёме, полностью обнаженный, наблюдая за своей «добычей» с тяжелым, нечитаемым взглядом. Он видел хромоту Чимина, видел его слезы, но в его сердце не было раскаяния — только удовлетворение от того, что теперь этот омега пахнет только им. — Ты слишком рано встал, малыш, — раздался низкий голос Чонгука, от которого Чимин вздрогнул и испуганно обернулся. — Твои ноги едва держат тебя. Иди сюда, я сам тебя вымою. Чонгук направился к нему, и Чимин понял: даже здесь, в ванной, за закрытой дверью, у него нет ни секунды личного пространства.

***

Чонгук не дал Чимину даже шанса на уединение. Он вошел в ванную, и, несмотря на слабые протесты омеги, подхватил его под бедра, усаживая на край мраморной раковины. Его «забота» была властной и тяжелой. Пока вода наполняла ванну, Чонгук медленно обмывал тело Чимина губкой, но его руки постоянно задерживались на чувствительных участках. Он то и дело наклонялся к шее и плечам Чимина, оставляя новые засосы и метки. — Эти сойдут через неделю, — шептал Чонгук, прикусывая мочку уха омеги, — но к тому времени я поставлю новые. Весь мир должен видеть, что ты занят. Чимин был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Когда они закончили, Чонгук даже не дал ему одеться. Он просто накинул на плечи Чимина короткий халат, который едва прикрывал бедра, а сам остался в одних домашних трусах, демонстрируя свое мощное, татуированное тело. На его широких плечах отчетливо виднелись глубокие царапины — следствие вчерашней отчаянной страсти Чимина. Чонгук на руках спустил Чимина на кухню и усадил за стол. — Сиди здесь. Я сам приготовлю завтрак для своего мужа, — распорядился он, принимаясь за готовку. В этот момент входная дверь открылась — у родителей были запасные ключи, и они решили зайти без предупреждения, надеясь застать «фиктивных» супругов в разных углах дома. Анна шла впереди, готовая к язвительным замечаниям. Но картина, представшая перед ними, заставила их застыть на пороге. Посреди кухни стоял полуобнаженный, сексуально расслабленный Чонгук с исцарапанной спиной. А за столом сидел Чимин, который выглядел так, будто через него прошел ураган. Весь его бледный торс, шея и даже щеки были покрыты яркими багровыми отметинами. — О боже... — Софья прикрыла рот рукой, побледнев. — Чонгук? — Пак Соджун лишился дара речи, глядя на царапины на плечах зятя. Анна стояла, вцепившись в свою сумочку так, что побелели костяшки. Ее трясло от ярости и унижения. — Чимин! — вскрикнула она, подлетая к столу. — Ты... почему ты в таком виде? Быстро прикройся! Это неприлично! Тебе не стыдно перед родителями?! Чимин, вспыхнув от стыда, попытался сильнее запахнуть халат и втянуть голову в плечи, пряча шею. Но Чонгук, даже не оборачиваясь от плиты, ледяным голосом пресек его движения: — Оставь его в покое, Анна. Чонгук повернулся, держа в руке нож, которым резал овощи, и его взгляд был подобен стали. — Зачем ему укрываться в собственном доме? Он мой законный муж. То, что вы видите на его коже — это мои знаки. И мне нравится видеть их на нем. Он подошел к Чимину со спины, по-хозяйски положив руки ему на плечи, прямо поверх меток, и посмотрел на опешивших родственников. — Если вам неприятно смотреть на то, как альфа любит своего омегу, — выход там же, где и вход. Анна выглядела так, будто ее ударили по лицу. Она смотрела на Чимина с такой ненавистью, что если бы взгляды могли убивать, он бы упал замертво. — Папа, ты же говорил... ты говорил, это контракт! — прошипела она, оборачиваясь к отцу. Анна, не в силах больше сдерживать яд, бушующий внутри, сорвалась на визг. Она сделала шаг к Чимину, тыча в него дрожащим пальцем. — Ты! Ты всё-таки это сделал! — кричала она, и слезы злобы катились по её щекам. — Ты прикинулся невинным овечкой, а сам за одну ночь раздвинул ноги так, что он забыл обо всём! Ты грязный соблазнитель, Чимин! Ты просто подстилка, которая вцепилась в его деньги! Она обернулась к Чонгуку, её голос сорвался на хлыст: — Чонгук, очнись! Отец обещал, что это всего на три года! Это просто сделка, ты не можешь по-настоящему хотеть этого недоноска! Чонгук медленно положил нож на доску. Атмосфера в комнате стала такой тяжелой, что родителям Чимина стало трудно дышать. Он обхватил лицо Чимина рукой, заставляя его поднять голову, и посмотрел прямо на Анну. — Твой отец может обещать тебе хоть луну с неба, — холодно произнес Чонгук. — Но правда в том, что контракт бессрочный. Чимин будет со мной всю жизнь. Никакого развода не будет. Он принадлежит мне до последнего вздоха. — Ты сошел с ума! — выдохнула Анна, пятясь назад. — Ты безумец, Чонгук! Софья, видя, как рушатся планы на будущее её любимой дочери, попыталась вмешаться. Она подошла к Анне, приобнимая её за плечи, и заискивающе посмотрела на Чонгука: — Чонгук-и, дорогой, ну зачем такие громкие слова? Мы же понимаем... это просто временное влечение. Чимин молод, он надоест тебе через месяц. Поиграешь и отпустишь, как и договаривались. Он уйдет, а мы найдем тебе достойную партию... Чимин, слушая, как собственная мать говорит о нем как о поношенной вещи, еще сильнее поник. Его плечи задрожали, а в глазах снова скопились слезы. Видя грусть на лице своего омеги, Чонгук окончательно потерял терпение. — Временное? — Чонгук оскалился в пугающей усмешке. — Вы всё еще не поняли? Вон отсюда. Все трое. Он указал на дверь, и его голос прозвучал как раскат грома: — Пак Соджун, забирай свою жену и эту истеричную девку и проваливайте из моего дома. Если я еще раз услышу, как вы обсуждаете «срок годности» моего мужа, я уничтожу ваш бизнес до основания к вечеру. Отец Чимина, который до этого молчал, побледнел. Он сделал шаг вперед, пытаясь воззвать к рассудку партнера: — Чонгук, постой... Не будь настолько жесток со мной. Мы же партнеры, мы семья теперь. Моя дочь просто расстроена... — Семья? — Чонгук притянул хромающего Чимина к себе на колени, прямо перед ними. — Моя семья — это Чимин. А вы для меня — просто поставщики, которые удачно продали мне товар. Убирайтесь. Сейчас же.

***

Чонгук проводил взглядом захлопнувшуюся дверь, и его лицо мгновенно стало ледяным. Не выпуская Чимина из рук, он выхватил свой телефон и набрал номер начальника охраны. — Какого черта?! — прорычал он в трубку, и Чимин вздрогнул от ярости в его голосе. — Кто впустил Паков? Если я еще раз увижу их на пороге без моего личного распоряжения, вы все будете искать работу на улице. Коды доступа сменить, охрану у ворот удвоить. Если Анна или ее родители приблизятся к забору — вышвыривайте их силой. Понятно? Повесив трубку, он посмотрел на сломанный телефон Чимина, лежащий на полу. Чонгук подошел, поднял обломки и просто раздавил их в своей ладони, выбрасывая в мусорное ведро. — Больше они не будут на тебя давить, — отрезал он. — Я заблокирую все твои контакты с ними. Твой мир теперь начинается и заканчивается этими стенами. Чимин выглядел совершенно разбитым. Слова матери о том, что он «временная игрушка», ранили глубже, чем грубость Чонгука. Заметив, что омегу трясет, Чонгук сменил гнев на пугающую, удушающую нежность. Он достал флакон с успокоительным, развел капли в воде и поднес к губам Чимина. — Пей, малыш. Тебе нужно поспать, — прошептал он, поглаживая Чимина по скуле. — Ты слишком много плакал сегодня. Он снова подхватил его на руки — Чимин даже не сопротивлялся, его тело было тяжелым и послушным — и отнес обратно в спальню. Уложив его на шелковые простыни, Чонгук заботливо укрыл его одеялом, целуя в лоб, будто Чимин был хрупким фарфором, а не тем, кого он вчера безжалостно ломал. Чимин, чувствуя, как лекарство начинает действовать и веки тяжелеют, собрал последние силы и задал вопрос, который мучил его всё утро: — Почему?.. Чонгук, почему именно я? Анна... она идеальная омега, она старше, она годами готовилась стать твоей женой. Она хотела этого... А я всего лишь танцор, я ничего не знаю о твоем мире. Почему ты выбрал того, кто тебя боится, а не ту, которая тебя любит? Чонгук замер. Он медленно опустился на край кровати, его пальцы перебирали светлые пряди волос Чимина. В его глазах промелькнуло что-то темное и древнее. — Анна? — он усмехнулся, и в этой усмешке было презрение. — Анна — это пластик. Таких, как она, тысячи. Они продают себя за чеки и фамилию. А ты... ты — чистое искусство, Чимин. Я видел тебя на сцене, когда тебе было тринадцать. Ты двигался так, будто в тебе жила сама жизнь. Я не хотел «идеальную партию». Я хотел то, что заставляет мое сердце биться быстрее от желания сломать это и сделать своим. Он наклонился ниже, обдавая лицо Чимина своим тяжелым ароматом. — Ты думаешь, она меня любит? Она любит мои деньги. А я хотел омегу, который будет смотреть на меня так, как ты сейчас — с ужасом и трепетом. Мне не нужна её покорность, мне нужно было твое сопротивление, чтобы я мог его подавить. Спи, Чимин-и. Ты мой, и ни одна «идеальная» омега в мире не стоит твоего мизинца в моих глазах. Чимин закрыл глаза, погружаясь в тяжелый сон, а последним, что он чувствовал, были горячие губы Чонгука, которые снова метили его шею, подтверждая право собственности.

***

Прошла неделя, которая для Чимина слилась в один бесконечный туман из запаха Чонгука, мягких простыней и властных прикосновений. Чонгук действительно не отходил от него ни на шаг, забросив все дела корпорации. Он заново «приручал» своего омегу, приучая его к тому, что теперь его мир ограничен этой спальней и руками мужа. Ранним утром Чонгук проснулся первым. Он долго смотрел на спящего Чимина, который даже во сне выглядел немного напуганным. Чонгук наклонился и запечатлел собственнический поцелуй прямо в центр багровой метки на шее, которая за неделю так и не сошла — он обновлял её каждую ночь. — Я скоро буду, малыш. Спи, — прошептал он, накидывая идеально отглаженный пиджак. Совещание в «Чон Групп» В конференц-зале царило небывалое напряжение. За огромным столом сидели ведущие инвесторы, а напротив — Пак Соджун с супругой. Они выглядели помятыми после того позорного изгнания из особняка, но бизнес заставлял их держать лицо. На повестке дня был запуск грандиозного проекта — строительство крупнейшего в Азии культурного и делового центра. — Этот проект станет историческим наследием, — пафосно вещал Соджун, надеясь задобрить зятя. — Мы должны выбрать для него название, которое отразит величие нашей империи. Чонгук, сидевший во главе стола, лениво перелистывал документы. Его взгляд был отсутствующим, пока речь не зашла о праве собственности. — Название уже есть, — отрезал Чонгук, и в зале воцарилась тишина. — Проект будет называться «The Grace of Jimin» (Грация Чимина). По залу пронесся приглушенный вздох. Родители Чимина переглянулись в шоке. — Но... Чонгук, это ведь стратегический актив... — начал было Соджун. — Почему имя омеги? — Потому что весь этот проект, — Чонгук обвел рукой чертежи, — я передаю в полное и единоличное владение моему мужу. Чимин — единственный бенефициар. — Это безумие! — не выдержала Софья, забыв о субординации. — Ты отдаешь миллиардное состояние восемнадцатилетнему мальчишке, который только танцевать умеет? Это же огромная доля твоего капитала! Чонгук медленно поднял на неё глаза, и инвесторы втянули головы в плечи. — Вы плохо меня слышали в прошлый раз, — его голос был тихим, но смертоносным. — Всё моё богатство — это богатство моего мужа. Я не просто делюсь с ним. Я отдаю ему всё, что имею, потому что он сам — моё главное сокровище. Если Чимин захочет завтра снести этот центр и построить там балетный класс — он это сделает. Он встал, давая понять, что совещание окончено. — И еще одно. Если кто-то из вас попытается оспорить его право собственности или манипулировать им... вы будете иметь дело лично со мной. А вы знаете, как я решаю проблемы. Пока родители Чимина сидели в полном оцепенении, осознавая, что их сын теперь официально богаче их самих в десятки раз, Чонгук уже выходил из зала. Он хотел поскорее вернуться домой, чтобы лично рассказать Чимину, что теперь весь город знает, кому принадлежит сердце и кошелек Чон Чонгука.

***

Дом Паков содрогался от криков. Как только Соджун и Софья вернулись с совещания, Анна, подслушивающая их разговор за дверью, ворвалась в гостиную как фурия. Когда она осознала масштаб произошедшего — что Чимин не просто «игрушка», а теперь владелец самого дорогого проекта в стране — её рассудок окончательно помутился. — Вы ничтожества! — визжала Анна, скидывая со стола дорогую фарфоровую вазу, которая вдребезги разлетелась у ног отца. — Вы обещали мне, что он поматросит его и бросит! Вы говорили, что я буду хозяйкой в его доме! А теперь что?! Этот мелкий танцор — миллиардер?! Она начала крушить всё вокруг: срывала шторы, швыряла подушки и разбивала фоторамки. — Вы худшие родители в мире! Вы позволили ему забрать моё! Теперь Чимин — всё, а мы для него — пыль под ногами! Вы понимаете, что теперь он может купить нас всех и выбросить на улицу?! Соджун и Софья пытались утихомирить дочь, хватая её за руки, но в их глазах тоже читался страх. Они сами не ожидали, что Чонгук окажется настолько безумен в своей любви. — Тише, тише, девочка моя! — Софья прижала беснующуюся Анну к себе, в её глазах вспыхнул холодный расчет. — Успокойся. Да, сейчас Чимин на вершине. Чонгук ослеплен страстью, он отдает ему всё. Но посмотри на это с другой стороны... Она повернулась к мужу, и в её голосе зазвучал яд. — Если всё богатство Чонгука теперь принадлежит Чимину, это играет нам на руку. Чимин — мягкий, он наш сын, он любит нас, несмотря ни на что. Нам просто нужно втереться к нему в доверие. Пусть Чонгук переписывает на него хоть весь мир! — О чем ты, Софья? — нахмурился Соджун. — О том, что мы заберем это богатство себе, — прошептала она. — Мы убедим Чимина, что он не справится с управлением, что ему это не нужно. Мы заставим его подписать доверенности. Пусть он будет «самым богатым» на бумаге, а распоряжаться деньгами будем мы. Главное — чтобы он отдавал всё нам. А когда Чонгук остынет, у Чимина уже ничего не останется, и тогда ты, Анна, займешь его место. Тем временем Чонгук вернулся домой. Он застал Чимина в библиотеке — тот пытался читать, чтобы отвлечься от гнетущих мыслей. Чонгук подошел со спины и положил на колени мужа золотую папку с документами на проект «The Grace of Jimin». — Что это? — тихо спросил Чимин, чувствуя, как руки Чонгука собственнически ложатся на его плечи. — Твоя свобода и твоя власть, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Теперь ты официально один из самых богатых омег в мире. Твои родители и сестра теперь — ничто по сравнению с тобой. Если захочешь, ты можешь стереть их фамилию из бизнеса одним росчерком пера. Чимин смотрел на документы, и в его голове созрел план. Он вспомнил слова родителей о «фиктивности» и понял, что теперь у него есть реальный ресурс. — Зачем ты это сделал? — спросил он, оборачиваясь к Чонгуку. — Ты же знаешь, что я не умею управлять компаниями. — Тебе и не нужно, — Чонгук притянул его к себе для глубокого поцелуя. — Тебе нужно просто быть моим. А я буду управлять всем миром от твоего имени.

***

Прошло два года. За это время мир Чимина изменился до неузнаваемости. Из запуганного восемнадцатилетнего юноши, чьи мечты о танцах были растоптаны, он превратился в самого влиятельного омегу страны. Его имя красовалось на фасадах небоскребов, его коллекции произведений искусства оценивались в миллионы, а Чонгук продолжал осыпать его подарками, масштаб которых пугал окружающих. Чонгук остался верен своей одержимости. За два года не было ни одной ночи, которую они провели бы порознь. Чонгук брал его везде: на закрытые приемы, на борт частных самолетов, в спальне и в кабинете. Он буквально врос в жизнь Чимина, став его тенью. Чимин всё еще вздрагивал от резких движений мужа, но страх постепенно трансформировался в нечто иное. Он привык. Привык к тяжелому аромату черного дерева, привык к сильным рукам, которые всегда собственнически лежали на его талии. В глубине души он начал понимать: в этом жестоком мире, где родные люди продали его, Чонгук — единственный, кто никогда его не предаст. Он был его крепостью. Ужасающей, душащей, но абсолютно надежной. Родители Чимина, видя, что их сын теперь обладает колоссальным капиталом, сменили тактику. Они больше не кричали и не требовали. Последние полгода они играли роль «раскаявшихся» родственников. Софья постоянно присылала Чимину его любимые сладости из детства. Соджун писал трогательные письма о том, как он сожалеет о своей жесткости и как он гордится успехами сына. Они делали всё, чтобы Чимин вновь открыл им сердце. И Чимин, который в глубине души всё еще оставался тем добрым мальчиком, начал оттаивать. Он начал верить, что семья осознала свои ошибки. Чимин сидел на террасе их особняка, когда к нему подошла Софья. Она выглядела печальной и смиренной. — Чимин-и, — мягко начала она, беря его за руку. — Чонгук так сильно балует тебя... Мы счастливы, что ты в безопасности. Но твой отец... его дела идут плохо. Анна совсем отчаялась. Нам не нужны миллиарды Чонгука, просто помоги нам сохранить наш семейный дом. Подпиши вот эти бумаги на управление тем небольшим фондом, что он тебе подарил. Это поможет нам остаться на плаву, и никто не узнает. Чимин посмотрел на документы. В его голове пронеслись слова Чонгука: «Не доверяй им, они видят в тебе только кошелек». Но вид «плачущей» матери разрывал ему сердце. В этот момент в дверях террасы появился Чонгук. Его взгляд мгновенно зафиксировался на руках Софьи и папке. Его аура потемнела за секунду. — Я же говорил, что охрана не должна впускать их без моего ведома, — его голос прозвучал как лезвие, разрезающее воздух. Чимин вздрогнул и инстинктивно спрятал папку за спину, что стало для Чонгука красной тряпкой. — Что ты прячешь, Чимин? — Чонгук подошел вплотную, игнорируя бледную Софью. — Неужели через два года ты всё еще пытаешься обмануть меня ради тех, кто тебя продал? Чонгук не стал слушать оправдания. Одним резким движением он вырвал папку из рук Чимина, едва не повалив омегу на пол. Пробежав глазами по строчкам, он увидел именно то, что ожидал: завуалированные доверенности на передачу управления активами и доступ к счетам. Родители Чимина пытались обворовать его под прикрытием «семейной помощи». — Вон! — взревел Чонгук, глядя на побледневшую Софью. — Если я еще раз увижу кого-то из вас в радиусе километра от моего дома, я не просто разорю вас. Я сотру память о вашей семье. Когда мать Чимина в ужасе сбежала, Чонгук набрал номер начальника охраны. Его голос был пропитан ледяной яростью. — Ты уволен. Все, кто стоял на смене — уволены без выходного пособия. Вы впустили врагов в мой дом. Исчезните с моих глаз, пока я не заставил вас пожалеть о том, что вы родились. Чонгук швырнул телефон в стену и повернулся к Чимину. Тот стоял ни жив ни мертв, прижавшись к перилам террасы. — Иди в спальню, — приказал он. Чимин попытался что-то сказать, но Чонгук схватил его за руку и буквально потащил за собой по лестнице. Его шаги были тяжелыми, предвещающими бурю. За два года Чимин уже знал этот настрой — это была не просто страсть, это была ярость собственника, чье сокровище попытались украсть. В спальне Чонгук срывал одежду с себя и с Чимина, не заботясь о том, что ткань трещит. — Они продали тебя за долги, Чимин! — кричал он, бросая омегу на кровать. — Они использовали тебя все эти два года, а ты всё еще веришь их фальшивым слезам? Он навис над Чимином, его аура была настолько мощной и подавляющей, что Чимину стало трудно дышать. — В твоей жизни есть только я. Только Чонгук! Я — единственный, кто никогда тебя не продаст и не предаст, потому что ты — это я. Твои деньги, твое тело, твой каждый вдох принадлежат мне! Он вошел в Чимина без подготовки, грубо и резко, заставляя того вскрикнуть и вцепиться в простыни. Это была самая суровая «проверка на верность». Каждый толчок был заявлением прав собственности. Чонгук трахал его с остервенением, доказывая, что никакая бумажка и никакая семья не имеют над Чимином власти. — Говори! — рычал Чонгук, вбиваясь в него до самого упора. — Чей ты? Кто твоя единственная защита? — Твой... — всхлипывал Чимин, задыхаясь от боли и удовольствия, которые сплелись в один неразрывный узел. — Я твой, Чонгук... Пожалуйста... — Никогда не смей принимать от них даже взгляд, — шептал Чонгук, кусая его за шею, прямо поверх старых меток. — Я выжгу их из твоей памяти. Ты останешься со мной в этой клетке навсегда. В ту ночь Чонгук не давал ему спать до самого рассвета, снова и снова подтверждая свою власть, пока Чимин окончательно не сломался, осознав, что его родители действительно были лишь тенью, а Чонгук — его единственной, пусть и жестокой, реальностью.

***

Утро после той яростной ночи не принесло облегчения. Чимин лежал на смятых простынях, чувствуя, как всё тело горит от грубости Чонгука, но самое страшное было впереди. Чонгук стоял у окна, застегивая запонки, и его голос звучал как окончательный приговор: — С этого дня ты не покинешь этот дом. Никаких прогулок, никаких покупок, даже с охраной. Ты будешь здесь, под моим личным присмотром. Я не доверю тебя больше ни одному человеку в этом мире. Чимин резко сел, игнорируя боль в пояснице. Его глаза расширились от ужаса. — Что?! Ты не можешь этого сделать! — закричал он, и его голос сорвался на хрип. — Ты не имеешь права запирать меня, как животное в клетке! Я человек, Чонгук! Мне нужен воздух, мне нужно видеть мир! Чонгук медленно обернулся. В его взгляде не было раскаяния, только холодная решимость. — Право? — он усмехнулся, подходя к кровати. — Я купил это право два года назад. И вчера ты доказал, что не можешь распоряжаться своей свободой, не подставляя шею под нож своих родителей. Он наклонился, упираясь руками в матрас и нависая над дрожащим омегой. — Хочешь выходить? Хочешь видеть солнце? Хорошо. Тогда заставь меня передумать. Удовлетворяй мои потребности так, чтобы я не мог тебе отказать. Стань идеальной вещью, которая думает только о том, как ублажить своего альфу. — Ты... ты извращенец! — выплюнул Чимин, отстраняясь. — Тебе мало того, что ты сделал со мной ночью? Ты хочешь окончательно меня сломать? Чонгук не разозлился. Вместо этого он схватил Чимина за подбородок, притягивая к себе для властного поцелуя. Он чувствовал, как Чимин сопротивляется, но его тело, привыкшее к ласкам Чонгука за два года, предательски отзывалось на близость. — Называй меня как хочешь, малыш, — прошептал Чонгук в самые губы Чимина. — Но ты любишь это. Ты любишь, когда я внутри. Твое тело обожает мой член — каждый раз, когда я вхожу, ты стонешь так громко, что стены дрожат. Твои стоны не лгут, Чимин-и. Ты мой маленький зависимый омега. Он снова повалил его на подушки, не давая времени на протест. — Если хочешь на волю — заслужи её. Но помни: даже если я выпущу тебя на улицу, ты всё равно будешь чувствовать меня внутри себя. Чимин зажмурился, чувствуя, как горячие руки Чонгука снова начинают изучать его кожу. Он понимал, что попал в ловушку, из которой нет выхода, потому что его собственный организм начал подчиняться этому жестокому альфе.

***

Три дня Чимин держал оборону. Он сидел в запертой спальне, отказывался от еды, которую приносили слуги, и почти не разговаривал с Чонгуком, когда тот возвращался с работы. Но к исходу третьего дня тишина особняка начала сводить его с ума. Его тело, привыкшее к движению, буквально ныло без танцев. Мышцы требовали растяжки, а душа — музыки. Он понял: Чонгук не шутил. Этот человек был готов держать его взаперти годами. Вечером, когда Чонгук вошел в спальню и устало ослабил галстук, Чимин не отвернулся к стене. Он встал, медленно подошел к нему и, глядя прямо в глаза, положил руки на его плечи. — Я хочу в танцевальный зал, Чонгук, — тихо сказал он. — Я сделаю то, что ты просил. Чонгук замер, на его губах появилась хищная, торжествующая улыбка. — И что же ты сделаешь, малыш? — Всё, что захочешь. Сегодня... я буду вести. Чонгук сел в глубокое кожаное кресло, вальяжно раскинув руки. Он был похож на короля, ожидающего представления. — Удиви меня. Если мне понравится — завтра ты поедешь в студию. Чимин сглотнул, подавляя остатки гордости. Он начал медленно раздеваться, не отрывая взгляда от мужа. Его движения были плавными и грациозными, как в его лучших выступлениях. Он подошел к Чонгуку, сел к нему на колени и сам, своими тонкими пальцами, начал расстегивать его рубашку. Чимин впервые вел себя так смело. Он прикусил губу и легонько толкнул Чонгука в грудь, заставляя его откинуться на спинку кресла. — Не двигайся, — приказал Чимин шепотом. Чонгук тихо рассмеялся, его глаза горели от восторга. — Ого, мой маленький омега учится выпускать когти. Мне это нравится. Продолжай. Чимин наклонился и прильнул к губам Чонгука в страстном поцелуе. Это не был поцелуй жертвы — Чимин вложил в него всю свою страсть, всё свое отчаяние и желание вырваться на свободу. Его язык сплетался с языком Чонгука, а руки блуждали по крепким мышцам альфы. Когда Чимин начал сам двигаться на его бедрах, втираясь пахом в его твердую плоть через ткань брюк, Чонгук не выдержал. Его руки впились в талию Чимина, сжимая её до синяков. — Ты хочешь танцевать в зале? — прорычал Чонгук, срывая с Чимина последний клочок одежды. — Танцуй сейчас для меня. Чимин, пересилив смущение, сам освободил плоть Чонгука и, медленно опускаясь, насадился на него до самого основания. Он вскрикнул, запрокидывая голову, но не остановился. Он начал диктовать ритм, вбиваясь в альфу так, как тот делал это все последние два года. — Да... вот так... — шептал Чонгук, его лицо исказилось от запредельного удовольствия. — Ты сводишь меня с ума, Чимин. Секс был безумным. Это была борьба двух тел, где Чимин пытался доказать, что он не просто вещь, а Чонгук наслаждался тем, как его омега наконец-то полностью раскрывается перед ним. Квартиру наполнил звук громких стонов Чимина, который, несмотря на свою "роль", снова и снова достигал пика от каждого толчка Чонгука, который в итоге перехватил инициативу и закончил их близость на кровати, заполняя Чимина своим жаром. Чимин проснулся от того, что Чонгук нежно гладил его по волосам. На тумбочке лежали ключи и пропуск в самую элитную танцевальную студию города. — Ты заслужил свой танец, — сказал Чонгук, целуя его в плечо. — Машина будет ждать через час. Но помни: я буду смотреть каждую секунду через камеры. И если ты хотя бы посмотришь на другого альфу... — Я знаю, — перебил его Чимин, забирая ключи.

***

Танцевальная студия встретила Чимина запахом канифоли и паркета. Он наконец-то чувствовал себя живым, пока в дверях не появился Тэмин — его старый партнер по дуэтам, с которым они когда-то мечтали покорить мировые сцены. — Чимин! Боже, ты пропал на два года! — Тэмин радостно шагнул навстречу и, прежде чем Чимин успел отстраниться, схватил его за руки, притягивая для дружеского объятия. — Ты так изменился... стал еще прекраснее. В это время в главном офисе «Чон Групп» на огромном мониторе застыла картинка: чужие мужские руки на талии его омеги. Чонгук вскочил, опрокинув кожаное кресло. Его лицо превратилось в маску первобытной ярости. Он не вызвал охрану. Он вылетел из здания сам, прыгнув в свой спорткар. В студии Чимин едва успел оттолкнуть Тэмина, как двери студии буквально вылетели с петель. На пороге стоял Чонгук. От его ауры альфы, жаждущей крови, Тэмин побледнел и попятился. — Чонгук, стой! — закричал Чимин, видя, как кулаки мужа сжимаются. — Это просто старый знакомый! Он ничего не сделал! Чонгук молча шел к ним, и в его глазах Чимин прочитал смертный приговор для Тэмина. Понимая, что только он может остановить это безумие, Чимин пошел на отчаянный шаг. Он перехватил Чонгука, буквально повиснув на его шее, и впился в его губы самым собственническим и жадным поцелуем, на который был способен. — Чонгук, посмотри на меня! — выдохнул он, отстраняясь лишь на миллиметр. — Мне никто не нужен. Не пачкай руки. Пойдем... я докажу тебе. Он потянул тяжело дышащего альфу в сторону кожаного дивана в углу студии, подальше от шокированного Тэмина, который тут же выбежал вон. Чимин дрожащими руками начал срывать с себя одежду, оставаясь полностью обнаженным под светом ламп. Он опустился на диван и, притянув Чонгука к себе, сам помог ему освободиться от брюк. Чимин сел сверху, резко и глубоко насаживаясь на него, не давая времени на подготовку. По залу разнесся его громкий, надрывный стон. — Смотри на меня... — шептал Чимин, выгибаясь в спине и двигаясь так неистово, как никогда прежде. — Только ты. Все остальные для меня — пустые места. Внутри меня только ты... только твоя сперма, только твой запах. Я не хочу никого другого! Чонгук рычал, его пальцы до боли впивались в бедра Чимина, оставляя новые синяки. Ярость начала переплавляться в дикое, ненасытное вожделение. — Кончи в меня, Чонгук! — умолял Чимин, срываясь на крик, пока его тело содрогалось от ритмичных толчков. — Наполни меня снова, чтобы я чувствовал только тебя! Прошу, прямо сейчас! Чонгук перевернул его, вминая в кожу дивана, и начал трахать с такой силой, что Чимин мог только хватать ртом воздух, выкрикивая его имя. Когда Чонгук наконец излился в него, заполняя до краев, он прижал Чимина к себе так крепко, что казалось, хотел раздавить. — Если я еще раз увижу, что кто-то дышит рядом с тобой... я сожгу этот город, Чимин, — прохрипел Чонгук, вдыхая его пот и аромат. — Ты мой. Каждая твоя клетка. Чимин лежал без сил, понимая: он только что спас жизнь человеку, но окончательно закрепил свои цепи. Теперь Чонгук знал, как легко Чимином манипулировать через его страх, и он не собирался останавливаться. Лежа на диване в пустой студии, задыхаясь от недавней близости, Чимин вдруг осознал нечто пугающее и одновременно сладостное. Его тело всё ещё подрагивало от разрядов удовольствия, а в голове пульсировала мысль: эта безумная, граничащая с паранойей ревность Чонгука больше не вызывала в нем только ужас. Она возбуждала его. Чувство того, что ради одного его взгляда этот властный человек готов уничтожить мир, давало Чимину извращенное ощущение собственной исключительности. Чонгук нежно, но крепко прижимал его к себе, восстанавливая дыхание. — Только я, Чимин, — прохрипел он, целуя омегу в висок. — Только мы. Весь остальной мир — лишь массовка. — Только ты, — эхом отозвался Чимин, обвивая шею мужа руками. — Я больше не хочу танцевать там, где на меня смотрят чужие глаза. Слова Чимина стали для Чонгука последней каплей. На следующий же день он выкупил здание студии, выплатил всем сотрудникам огромные отступные и... приказал снести его до основания. — Зачем сносить? — спросил Чимин, когда они стояли на стройплощадке в их особняке, где рабочие круглосуточно возводили новый, невероятный зал. — Потому что пол, по которому ходил тот парень, не должен существовать, — отрезал Чонгук. В крыле особняка был построен зал, превосходящий любую студию мира: панорамные окна с видом на частный сад, золотая лепнина и огромная надпись у входа — «Jimin's Sanctuary» (Святилище Чимина). Вечер в новом зале Чимин зашел в новый зал, босиком ступая по идеальному паркету. Он обернулся к Чонгуку, который наблюдал за ним из дверного проема, скрестив руки на мощной груди. — Ты невыносим, — улыбаясь, произнес Чимин. — Ты первый и единственный настолько сумасшедший ревнивец, которого я когда-либо встречал. Ты просто больной, Чонгук. Чонгук медленно подошел к нему, обнимая со спины и прижимаясь всем телом. — Я знаю, — низким голосом ответил он, кусая Чимина за мочку уха. — Но не обольщайся, малыш. Я знаю еще нескольких парней, таких же одержимых, как и я. Мы — одна порода. Нам недостаточно просто любить. Нам нужно владеть каждой мыслью своего омеги. Чимин тихо рассмеялся, запрокидывая голову на плечо мужа. — Значит, мне просто "повезло" достаться самому опасному из вас? — Тебе повезло принадлежать тому, кто никогда не даст тебе повода сомневаться в твоей значимости, — Чонгук развернул его к себе, подхватывая за бедра. — Танцуй для меня, Чимин. Только для меня. И пока ты танцуешь, я буду думать о том, как снова заполню тебя сегодня ночью. Чимин прижался к нему, понимая, что его "свобода" теперь навсегда ограничена стенами этого золотого дворца, но в этих стенах он был Богом для единственного человека, который имел для него значение.

***

Прошел еще один год в их добровольно-принудительном раю. Отношения пары вышли на новый уровень: Чонгук окончательно поставил Чимину глубокую, не заживающую метку, которая связывала их на уровне инстинктов. В ответ на это, во время одной из самых бурных течек, Чимин, ведомый затуманенным разумом и странной нежностью, сам оставил след на плече Чонгука, закрепив их союз. Чонгуку пришлось уехать в командировку на три дня — это были самые длинные и мучительные дни для них обоих. Без присутствия альфы Чимин чувствовал себя опустошенным, а Чонгук в другом городе едва сдерживался, чтобы не бросить все дела и не прилететь обратно. Когда Чонгук вернулся, он буквально ворвался в дом, сгребая Чимина в охапку. Он вдыхал его запах так жадно, будто не видел вечность. В его голове за эти три дня созрел план, который, как он считал, станет финальным замком на клетке Чимина. — Чимин-и, — прошептал он вечером, когда они лежали в своем новом танцевальном зале прямо на полу, утомленные после страстного воссоединения. — Я думал об этом всё время, пока был в отъезде. Я хочу ребенка. Чимин замер. Сердце пропустило удар. — Ребенка? — переспросил он, приподнимаясь на локтях. — Да. Настоящего наследника, — Чонгук сел рядом, его глаза горели фанатичным огнем. — Я хочу видеть тебя беременным. Хочу, чтобы ты носил в себе мою часть. Тогда ты точно поймешь, что пути назад нет. Ты никогда не сможешь сбежать, если у нас будет ребенок. Ты будешь связан со мной кровью навсегда. Чимин почувствовал, как внутри всё сжалось. Он любил Чонгука — той странной, болезненной любовью, которая выросла из одержимости — но он не был готов стать просто сосудом для продолжения рода. — Чонгук, нет... — Чимин покачал головой, в его глазах заблестели слезы. — Я только начал снова чувствовать себя живым в этом зале. Я хочу выступать. Ты обещал мне, что этот зал — мое место силы. Если я забеременею, я не смогу танцевать. Я не смогу летать на сцене. — Тебе не нужна сцена, Чимин! — голос Чонгука стал жестче. — У тебя есть я. Тебе достаточно танцевать для меня одного. Зачем тебе взгляды тысяч чужих людей? — Это не одно и то же! — выкрикнул Чимин, вскакивая на ноги. — Ты и так забрал у меня всё: семью, свободу, друзей. Ты поставил на мне метку, ты запер меня здесь. Неужели тебе мало? Ты хочешь забрать у меня и мое тело, превратив его в инкубатор? Я не готов к ребенку, Чонгук! Я хочу выступать! Чонгук медленно поднялся. Его аура альфы начала заполнять зал, становясь тяжелой и подавляющей. Он подошел к Чимину, загоняя его в угол зеркальной стены. — Ты думаешь, у тебя есть выбор? — тихо, почти ласково спросил он, проводя пальцем по метке на шее Чимина. — Каждая твоя течка — это шанс. И я больше не буду использовать защиту. Ты будешь выступать... но только в этой спальне. И скоро твои танцы станут тяжелее, потому что ты будешь носить моего сына.

***

Страх перед потерей себя и своей мечты о сцене толкнул Чимина на безумство. Ночью, когда Чонгук уснул, Чимин попытался использовать свои счета — те самые богатства, которые Чонгук подарил ему в порыве одержимости. Он нанял частный борт и нашел людей, готовых за огромные деньги вывезти его из страны. Но он забыл одно: каждый цент, который он тратил, принадлежал империи Чонгука. Чонгук не просто узнал об этом — он ждал этого момента. Он позволил Чимину доехать до самого трапа самолета, чтобы там, в холодном свете прожекторов, лично перехватить его. — Ты действительно думал, что мои деньги помогут тебе сбежать от меня? — голос Чонгука звучал как смертный приговор. Он не повез его обратно в особняк. Чонгук отвез его в свой самый удаленный загородный дом, скрытый в густых лесах, о котором не знал никто. Это была не просто золотая клетка, это была крепость. Чонгук затащил сопротивляющегося, плачущего Чимина в спальню. В его глазах больше не было нежности — только ледяная решимость сломить волю своего омеги раз и навсегда. — Я взял отпуск на месяц, Чимин, — прорычал Чонгук, бросая его на огромную кровать. — Мы никуда не выйдем из этой комнаты. Никаких танцев, никакой музыки. Только ты, я и наша цель. Чонгук действовал быстро и жестоко. Он достал шелковые путы и привязал руки и ноги Чимина к спинкам кровати. Чимин оказался полностью распластанным, беззащитным и открытым для альфы. — Отпусти! Пожалуйста! — кричал Чимин, дергаясь в оковах. — Ты обезумел! Я не хочу так! — Ты сам выбрал этот путь, когда попытался сбежать, — Чонгук медленно разделся, нависая над ним. — Ты хотел свободы? Вот твоя свобода: служить мне. Нам пора стать родителями, и я не остановлюсь, пока не буду уверен, что внутри тебя зародилась новая жизнь. Чонгук взял его силой, игнорируя мольбы. В ту ночь в спальне загородного дома смешались звуки отчаяния и животной страсти. Чимин стонал и кричал, захлебываясь слезами, пока Чонгук снова и снова вбивался в него, не используя никакой защиты. Его движения были мощными и глубокими, он метил Чимина изнутри, заполняя его собой до краев. Чимин чувствовал, как его прошлая жизнь, его мечты о сцене и софитах окончательно рассыпаются в прах. Теперь его единственной реальностью был вес Чонгука сверху и пульсирующая боль внизу живота, предвещающая то, чего он так боялся. — Ты будешь носить моего ребенка, Чимин-и, — шептал Чонгук в самое ухо, когда Чимин уже не мог даже кричать от изнеможения. — И тогда ты поймешь, что твои ноги созданы не для танцев, а для того, чтобы обнимать мою талию.

***

Спустя две недели полной изоляции, где каждый час был пропитан запахом альфы и подчинением, психика Чимина окончательно сдалась. Постоянная близость, которую он поначалу воспринимал как пытку, превратилась в его единственную опору. Стокгольмский синдром вперемешку с животными инстинктами омеги сделал свое дело: тишина пугала его больше, чем напор Чонгука. Утром пятнадцатого дня Чимин тихо попросил: — Чонгук... развяжи меня. Мне нужно в туалет. Чонгук, чьи глаза за эти дни стали еще темнее от одержимости, молча развязал шелковые путы. Его тело было напряжено, он ждал новой попытки побега или удара. Но когда Чимин встал, его ноги не двинулись к двери. Вместо этого Чимин с силой толкнул Чонгука обратно на кровать. Пока альфа в легком шоке смотрел на него, омега быстро оседлал его бедра, прижимаясь всем телом. В его взгляде больше не было страха — только лихорадочный блеск и фанатичное желание. — Трахни меня, Чонгук, — прошептал Чимин, срываясь на хрип. — Трахни меня так грубо, как ты умеешь. Я ненавижу себя за это, но я обожаю твою жестокость. Я хочу этого ребенка. Я хочу, чтобы ты наполнил меня до отказа. Я согласен на всё, только не оставляй меня одного. Чонгук на мгновение замер, а затем его лицо исказила торжествующая, почти безумная улыбка. Он обхватил лицо Чимина ладонями, впиваясь в его губы поцелуем, который отдавал привкусом крови. — Мой... — прорычал он. — Теперь ты действительно мой. Я буду самым лучшим отцом для нашего сына, Чимин-и. Я обеспечу тебя и его всем миром, но ты никогда не выйдешь из моих рук. Чонгук перевернул его, вминая Чимина в матрас с такой силой, что кровать жалобно заскрипела. Он начал трахать его безумно сильно, вкладывая в каждый толчок всю свою двухлетнюю ярость, любовь и собственничество. Это была не просто близость — это было окончательное клеймо на душе Чимина. Чимин кричал, выгибаясь в спине, и его крики эхом разносились по пустому загородному дому. Он царапал спину Чонгука, умоляя о большем, чувствуя, как в этот самый момент его старая жизнь танцора окончательно умирает, а на её месте рождается нечто темное и неразрывное. В ту ночь Чонгук не просто брал его тело — он зачинал свою власть в его крови. Пока в загородном доме Чонгук окончательно ломал волю Чимина, в особняке семьи Пак царила атмосфера ядовитой зависти и страха. Родители Чимина и Анна уже несколько дней не могли связаться ни с ним, ни с его охраной. Они знали о сорвавшемся побеге — слухи в их кругах распространялись быстро. Анна в ярости расхаживала по комнате, заламывая руки. — Этот идиот всё испортил! — шипела она, глядя на мать. — Чонгук увёз его куда-то, и теперь мы вообще потеряли к нему доступ. У Чимина были миллиарды, власть, влияние... А он решил сбежать? Сбежать от человека, который мог сделать нас королями! Отец Чимина, Соджун, сидел в кресле, сжимая стакан с виски так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он смотрел на портрет Чимина, который когда-то висел в холле как символ их "удачной сделки", а теперь казался напоминанием о крахе всех планов. — Самый бесполезный омега, — прорычал Соджун, и его голос был полон презрения. — Я вырастил его, дал ему образование, нашел ему лучшую партию в стране... А у него не хватило мозгов даже на то, чтобы просто раздвигать ноги и помалкивать. Он ударил кулаком по столу. — Он должен был приручить Чонгука, сделать его ручным псом нашей семьи! А вместо этого он довел его до того, что Чонгук спрятал его в какой-то дыре. Теперь мы не получим ни цента из тех проектов, которые Чонгук переписал на это ничтожество. Из-за его тупости и "желания танцевать" мы снова у разбитого корыта! — Папа, он просто дефектный, — поддакнула Анна, присаживаясь рядом. — Он никогда не ценил того, что мы для него сделали. Если Чонгук его там прикончит или запрёт навсегда, я даже не удивлюсь. Чимин всегда был балластом. В этот момент в дверь постучали. Курьер принес официальное уведомление от юристов Чонгука. Соджун дрожащими руками вскрыл конверт и побледнел. — Что там? — вскрикнула Софья. — Чонгук лишает нас всех прав на посещение... — прошептал отец Чимина. — И он аннулирует все наши доли в проектах, которыми раньше владел Чимин. Он пишет... он пишет, что "Чимин больше не нуждается в семье, которая его не ценит". — Мы разорены? — Анна осела на пол, её глаза расширились от ужаса. — Мы пыль, — закончил Соджун, глядя на тень своего сына на стене. — Этот "бесполезный омега" уничтожил нас, даже не сказав ни слова.

***

Прошло три месяца с того рокового заточения в загородном доме. За это время жизнь в особняке Чонгука превратилась в изолированную идиллию. Чонгук буквально укатал Чимина в любовь: он не отпускал его от себя ни на шаг, заваливал редчайшими подарками и окружал такой заботой, которая больше напоминала священное поклонение. Чимин изменился. В его глазах больше не было бунта — только мягкое, сонное спокойствие омеги, чей мир теперь полностью сосредоточен на одном альфе. Родители Чимина, окончательно разоренные и выброшенные на обочину светской жизни, решились на последнее унижение. Они пришли к воротам особняка Чонгука, который раньше считали своей «кормушкой». Соджун и Софья стояли на коленях перед высокими коваными воротами, когда из них выехал черный автомобиль и медленно остановился. Окно опустилось, и они увидели Чимина — он выглядел сияющим, в одежде из тончайшего шелка, с тяжелым бриллиантовым колье на шее. Рядом с ним, собственнически обнимая его за талию, сидел Чонгук. — Чимин-и! Сынок! — закричала Софья, протягивая дрожащие руки. — Умоляем, помоги нам! Нас выселяют из дома! Мы совершили ошибку, мы всегда любили тебя! Скажи Чонгуку, чтобы он смилостивился! Анна стояла чуть поодаль, прислонившись к облезлой стене. Она не опустилась до мольбы, но её взгляд, полный ядовитой ненависти, был прикован к счастливому лицу брата. Она видела его холеные руки, его спокойствие и то, как Чонгук нежно поцеловал его в висок прямо у них на глазах. Чимин, несмотря на всё пережитое, сохранил в сердце каплю доброты. Он попросил Чонгука помиловать родителей и сестру, позволив им остаться в их доме и выделив небольшое содержание. Чонгук, который не мог отказать своему омеге ни в чем, нехотя согласился. Он сделал это ради улыбки Чимина, хотя его инстинкты твердили, что змей нельзя оставлять в живых.

***

И он был прав. Анна, сгорая от ненависти и зависти, не могла смириться с тем, что «бесполезный» брат теперь владеет всем. Вместе с родителями она разработала коварный план. С помощью нейросетей и монтажа они создали серию фотографий и видео, где Чимин якобы тайно встречается с другим альфой в том самом загородном доме, пока Чонгук был в отъезде. Когда эти «доказательства» попали в руки Чонгука, в его мозгу что-то окончательно сломалось. Его худший кошмар — измена того, кому он отдал всё — ожил. Он ворвался в спальню, где Чимин мирно читал книгу. Чонгук выглядел как демон: глаза налиты кровью, аура душит всё живое в радиусе километра. Он швырнул планшет с кадрами на кровать. — Как ты мог?! — взревел Чонгук, хватая Чимина за горло и прижимая к изголовью. — Я запер тебя в золоте, я выжег на тебе свою метку! Как ты позволил какому-то жалкому альфе встать между нами?! Я доверял тебе свою жизнь! — Что это?.. Чонгук, это не я! — Чимин в ужасе смотрел на экран. — Я никогда... я даже не выходил из дома! Это подделка! Но Чонгук уже не слышал. Его ревность была подобна лесному пожару. — Ты лжешь! Ты всегда хотел сбежать! — Чонгук ударил кулаком в стену рядом с головой Чимина. От несправедливости и боли в Чимине вспыхнула ответная ярость. — Раз так — я хочу развода! — закричал он, обливаясь слезами. — Ты сумасшедший! Твоя любовь — это яд! Я ненавижу твое недоверие! Разводись со мной и катись к черту! Слово «развод» окончательно лишило Чонгука рассудка. Он схватил Чимина за одежду и с треском разорвал её сверху донизу. — Развод? — прошипел он, его голос был тихим и страшным. — Ты уйдешь отсюда только в гробу, Чимин. Я никогда тебя не отпущу. Я убью каждого, кто хотя бы посмотрел на тебя, я вырежу всю его семью! Но сначала я напомню тебе, чья ты подстилка. Чонгук повалил его на кровать, грубо разводя ноги Чимина в стороны. Несмотря на крики и отчаянное сопротивление омеги, он вошел в него без всякой нежности, вбиваясь так глубоко, будто хотел оставить след в самой его душе. — Ты только мой! Слышишь?! — рычал Чонгук, трахая его с нечеловеческой силой. — Ты будешь стонать мое имя, пока не охрипнешь! Никто не коснется тебя и останется в живых! Ты — моя собственность, моя вещь, моя жизнь! Чимин кричал от боли и унижения, его стоны смешивались с рыданиями. Он пытался вырваться, но железная хватка Чонгука не оставляла шансов. Чонгук брал его снова и снова, доводя до изнеможения, пока Чимин не обмяк под ним, превратившись в безжизненную куклу. Чонгук не знал, что в этот самый момент Анна и родители, сидя в своем доме, праздновали успех. Они не подозревали, что их игра с огнем привела к тому, что Чонгук превратился в настоящего монстра, который больше никогда не даст Чимину даже вдохнуть без его разрешения.

***

Прошла неделя ада. Чимин почти не выходил из спальни, его кожа стала бледной, а в глазах поселилась бесконечная тоска. Каждое утро начиналось с мучительной тошноты. Сначала он списывал это на стресс и насилие, но инстинкты омеги подсказали другое. Тайком достав тест, он заперся в ванной. Две полоски. Яркие, неумолимые. Чимин осел на пол и беззвучно зарыдал, закрывая рот руками. — За что?.. — шептал он. — Ты пришел в этот мир, когда твой отец превратился в монстра... В это время в кабинет Чонгука без стука вошел его старший брат, Хару. Он был единственным, кого Чонгук уважал и к кому прислушивался. Хару молча бросил на стол папку с результатами независимой экспертизы. — Ты идиот, Чонгук, — холодно сказал Хару. — Твоя ревность ослепила тебя. Эти фото и видео — дешевый дипфейк. Я отследил транзакции: заказ оплачен со скрытого счета Анны Пак. Твои «родственники» технично стравили тебя с единственным человеком, который тебя любил. Чонгук замер. Воздух в кабинете будто превратился в свинец. Осознание того, что он сотворил с Чимином из-за лжи этих ничтожеств, ударило его сильнее любого оружия. Он не просто обидел мужа — он разрушил их хрупкое доверие в самый важный момент. — Я убью их, — прохрипел Чонгук, и в его голосе послышался хруст ломающихся костей. Чонгук быстрыми, но тихими шагами направился в спальню. Он застал Чимина у мусорного ведра: омега судорожно пытался закопать что-то под салфетками, его плечи мелко дрожали. Чонгук остановился в дверях, его сердце обливалось кровью при виде того, как сильно Чимин его боится. Он увидел, что Чимин прячет белый пластиковый тест. Чонгук понял всё без слов. Внутри него смешались дикая радость от новости о наследнике и жгучая ненависть к себе за то, что он сделал неделю назад. Он подошел к брату, который стоял позади. — Хару, — голос Чонгука был мертвенно спокойным. — Пора уничтожить Паков. Но я не хочу быстрой смерти. Я хочу, чтобы они увидели свой крах в деталях.

***

Пока Чимин спал глубоким, тяжелым сном под действием снотворного, особняк превратился в стерильную зону. Чонгук не хотел везти его в больницу — он не хотел выпускать его из рук ни на секунду, особенно теперь, когда каждое мгновение было отравлено его собственной виной. Лучшие врачи города прибыли в течение часа. В спальне стояла абсолютная тишина, нарушаемая только тихим писком портативного аппарата УЗИ. Чонгук сидел у изголовья, крепко сжимая бледную руку Чимина, и не сводил глаз с монитора. — Срок — тринадцать недель, господин Чон, — шепотом произнес врач, боясь нарушить покой спящего омеги. — Плод развивается правильно, несмотря на стресс. Чонгук замер. Тринадцать недель. Дата зачатия с идеальной точностью совпадала с теми днями в загородном доме — днями его самой безумной одержимости, когда он, не слушая мольбы, решил запечатать их судьбу ребенком. Именно тогда, в том хаосе боли и страсти, зародилась эта крошечная жизнь. Когда врачи ушли, Чонгук остался один в полумраке. Он медленно опустился на колени перед кроватью, прижимаясь лбом к руке Чимина. Его захлестнула волна первобытного торжества и горького раскаяния. — У нас получилось, малыш... — прошептал он в самые губы спящего, едва касаясь их своими. — Сын. Мой маленький наследник уже внутри тебя. Он начал покрывать лицо Чимина невесомыми, почти благовейными поцелуями. Его пальцы, которые неделю назад были такими грубыми, теперь с трепетом скользили по еще плоскому животу омеги. — Я уничтожу всех, кто посмел встать между нами, — выдохнул он в кожу шеи Чимина, прямо в метку. — И я заставлю тебя забыть ту неделю. Ты будешь самым счастливым омегой, даже если мне придется приковать тебя к себе этой любовью навсегда. Чонгук осторожно лег рядом, обнимая Чимина со спины и кладя ладонь на его живот, будто охраняя свой самый ценный актив от всего мира. Он знал: когда Чимин проснется, их жизнь изменится окончательно. Теперь Чимин был не просто его мужем — он был колыбелью его бессмертия.

***

Утро началось для Чимина с привычного уже спазма в желудке. Он едва успел добежать до ванной, чувствуя себя совершенно обессиленным. Когда он вышел, вытирая лицо прохладным полотенцем, Чонгук уже ждал его, стоя у окна с чашкой крепкого кофе. — Снова плохо? — голос Чонгука был тихим, в нем слышались странные, новые нотки, которые Чимин не мог сразу распознать. — Это просто стресс... — Чимин отвел взгляд, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Последняя неделя была слишком тяжелой. Организм просто не справляется, Чонгук. Скоро пройдет. Он отчаянно надеялся, что Чонгук поверит. Он не был готов признаться. Он боялся, что ребенок станет для Чонгука лишь еще одним способом усилить контроль, еще одной цепью, которая привяжет его к этому дому навсегда. Чонгук подошел вплотную. Он не стал спорить, лишь мягко обнял Чимина со спины, и его ладони — на мгновение — задержались чуть ниже талии омеги, прежде чем он нежно поцеловал его в макушку. — Сегодня вечером мы едем на ужин к твоим родителям, — произнес Чонгук. Чимин вздрогнул, его тело мгновенно напряглось. — Нет... Пожалуйста, я не хочу их видеть. После всего, что они сделали... после той лжи... я не выдержу этого ужина. Чонгук развернул его к себе, аккуратно касаясь пальцами подбородка, заставляя смотреть прямо в глаза. В его взгляде больше не было той слепой ярости, только холодный расчет и пугающая нежность. — Мы должны, малыш, — прошептал он. — Этот ужин нужен не им. Он нужен мне. Я хочу, чтобы они увидели, что их план провалился. Я хочу, чтобы они увидели тебя — сияющего, недосягаемого и принадлежащего только мне. Он провел рукой по волосам Чимина. — Я приказал привезти для тебя лучший наряд. Сегодня ты должен одеться как самый дорогой император. На тебе будут камни, стоимость которых превышает всё их состояние. Ты встанешь над ними, Чимин. И ты увидишь их крах. Чонгук притянул его для глубокого, собственнического поцелуя в губы. — У нас получился идеальный вечер, — добавил он загадочно, намекая на тайну, которую он уже знал. — Просто доверься мне. Я больше не позволю им причинить тебе боль. Чимин стоял, не в силах сопротивляться этому напору. Он еще не знал, что этот ужин станет местом публичной казни для его семьи, и что Чонгук уже всё решил за них обоих.

***

В особняке семьи Пак царило ликование, перемешанное с предвкушением триумфа. Софья суетилась, выбирая лучшее столовое серебро, а Соджун довольно потирал руки, прихлебывая дорогой коньяк. Они были абсолютно уверены: их ядовитый план сработал безупречно. Анна крутилась перед зеркалом, примеряя платье, которое, по её мнению, должно было окончательно закрепить её победу. Она видела, каким черным от ярости был Чонгук в последние дни, и её сердце пело от восторга. — Вы видели его лицо на прошлой неделе? — смеялась Анна, подкрашивая губы ярко-красной помадой. — Он смотрел на Чимина как на кусок мусора. Наша подделка — это шедевр! Чонгук никогда не простит измены, даже если она липовая. Его гордость альфы задета слишком сильно. — Именно, дорогая, — подхватила Софья, поправляя прическу дочери. — Отношения между ними окончательно охладились. Чонгук — человек действия. Раз он созывает этот ужин, значит, пришло время официально объявить о разрыве. Он вышвырнет Чимина на улицу, и угадай, кто окажется рядом, чтобы утешить «раненого» миллиардера? — Я уже вижу это, — прошептала Анна с хищным блеском в глазах. — Он поймет, что я — та самая идеальная омега, которая никогда его не предаст. А Чимин... пусть возвращается в свой танцевальный зал, если его ноги еще ходят после «воспитания» Чонгука. Соджун довольно кивнул, глядя на часы. — Чонгук оценил нашу «преданность», когда мы предоставили ему эти доказательства. Он хочет этого ужина, чтобы показать нам свое доверие. Возможно, сегодня он вернет нам управление фондами, которые отобрал из-за этого щенка. Они и представить не могли, что за каждым их словом в этом доме уже несколько дней наблюдают через скрытые камеры Хару и Чонгука. Они не знали, что Чонгук уже выкупил закладные на их дом и аннулировал их паспорта. Когда к воротам подкатил бронированный лимузин, семья Пак выстроилась в ряд, натянув фальшивые улыбки. Но когда дверь открылась, их челюсти буквально отвисли. Первым вышел Чонгук — он выглядел пугающе величественно, как бог войны, решивший спуститься к смертным. А затем он подал руку Чимину. Чимин вышел из машины, и от его вида у Анны перехватило дыхание. Он был одет в костюм из тяжелого черного бархата с золотым шитьем, а на его шее сияло колье «Сердце океана», которое стоило больше, чем весь этот дом. Его кожа светилась, а взгляд, хоть и был немного усталым, выражал странную, новую силу. Чонгук не просто вел его за руку — он обнимал его за талию, прижимая к себе так плотно, что не оставалось сомнений: между ними нет и тени отчуждения. — Добрый вечер, — произнес Чонгук ледяным тоном, от которого у Анны по спине пробежал холодок. — Надеюсь, вы подготовили свой лучший ужин. Ведь для некоторых из вас он станет последним в этом доме. Чимин молчал, лишь крепче сжал руку Чонгука, чувствуя, как внутри него под защитой этого страшного человека бьется еще одно крошечное сердце. Атмосфера в столовой была настолько наэлектризованной, что, казалось, воздух трещит от ненависти. Чонгук вел себя так, будто Чимин — это хрупкое божество, сошедшее с небес. Когда они подошли к столу, Чонгук сам отодвинул тяжелый стул и, придерживая Чимина за талию, почти на руках опустил его на мягкое сиденье. — Сиди спокойно, малыш, — прошептал Чонгук так, чтобы все слышали. — Не утруждай себя ни в чем. Твоя стена рядом, и никто больше не посмеет даже дышать в твою сторону без моего разрешения. Он сел рядом, не сводя с мужа глаз, его рука собственнически легла на спинку стула Чимина. Родители Чимина и Анна сидели напротив, и их взгляды были острее бритвы. Анна едва сдерживалась, чтобы не швырнуть приборы: она ждала скандала и развода, а видела обожание, граничащее с безумием. Прошло полчаса. Чонгук каждые пять минут подносил к губам Чимина стакан с водой или предлагал самые легкие закуски, следя, чтобы тому не стало плохо от запахов. Софья не выдержала. Её лицо перекосилось от непонимания и злобы. — Чонгук, дорогой... — приторно начала она. — Мы все в замешательстве. После того, что случилось на прошлой неделе... после тех ужасных «новостей» об измене Чимина... почему ты так относишься к нему? Разве омега, который предал доверие семьи, заслуживает такого почтения? Чонгук медленно отложил нож. На его губах заиграла ледяная, торжествующая улыбка, от которой у Соджуна по спине пробежали мурашки. — Измена? — Чонгук усмехнулся, глядя прямо в расширенные зрачки Анны. — Мой Чимин — чистейший бриллиант. А грязь, которую вы пытались на него набросить, лишь показала, насколько вы ничтожны. Но причина моей нежности сегодня куда важнее ваших жалких интриг. Он положил ладонь на живот Чимина, и в зале воцарилась гробовая тишина. — Чимин беременный. Он носит моего наследника. И теперь любая попытка навредить ему — это объявление войны всей империи Чон. Анна побледнела так, будто из неё выкачали всю кровь. Её план не просто провалился — он обернулся против неё. Ребенок означал, что Чимин теперь неприкасаем. Никакая ложь, никакие подделки больше не смогут разлучить их. В этот момент в дверях появился Хару. Он выглядел расслабленным и довольным. — Кажется, я вовремя! — Хару подошел к брату и похлопал его по плечу. — Поздравляю, Чонгук. Не верится, что я скоро стану дядей. Хару щелкнул пальцами, и двое охранников внесли в зал огромное полотно, накрытое бархатом. Когда ткань спала, все ахнули. Это был невероятный пейзаж — цветущий сад, залитый солнцем, который выглядел настолько живым, что казалось, можно почувствовать аромат цветов. В углу золотыми буквами было выведено название: «Вечность Чимина». — Этот пейзаж, этот сад и вся земля вокруг него теперь принадлежат моему мужу, — добавил Чонгук. — В честь него и нашего будущего сына. Родители Чимина сидели как парализованные. Их захлестывала волна такой черной ненависти, что они не могли даже выдавить из себя поздравление. Анна сжимала кулаки под столом так сильно, что ногти впились в ладони до крови. Они поняли: их сын теперь не просто богат, он — центр вселенной Чонгука, а они для этой пары — лишь досадная помеха, которую скоро окончательно сотрут в порошок. — Вам не нравится подарок? — вкрадчиво спросил Хару, глядя на искаженное лицо Анны. — Или вы просто осознали, что ваша игра окончена? В столовой повисла мертвая тишина, которую нарушало только прерывистое дыхание Чимина. Чонгук, не обращая внимания на застывших в ужасе Паков, медленно опустился на колени прямо перед стулом мужа. Он прижался лбом к животу Чимина, закрыв глаза, и благоговейно поцеловал ткань его дорогого пиджака. — Я знал... — прошептал Чонгук, и его голос вибрировал от животной нежности. — Как только я вошел в спальню после командировки, я учуял этот запах. Мой альфа внутри меня завыл от восторга. У нас получилось, мой маленький император. Чимин дрожащей рукой коснулся волос Чонгука, и по его щеке скатилась слеза облегчения. Но этот момент святости был разорван визгливым, полным безумия криком Анны. — Это не твой ребенок! — Анна вскочила, опрокинув стул. Ее лицо исказилось в уродливой гримасе ненависти. — Чонгук, очнись! Он изменщик! Он спал с тем парнем, мы все видели! Этот выродок внутри него — мусор! Он не должен родиться! Чимин не достоин носить твою кровь! Это я должна была родить тебе наследника! Я — настоящая омега, а он — ошибка, которую нужно выкинуть на помойку! В ту же секунду воздух в комнате будто застыл. Чонгук поднялся с колен. Его движения были настолько быстрыми, что человеческий глаз не успел их зафиксировать. Раздался глухой удар. Чонгук мертвой хваткой вцепился в горло Анны, впечатывая ее в стену с такой силой, что по штукатурке пошли трещины. Он поднял ее над полом, и ноги девушки беспомощно заболтались в воздухе. Ее лицо мгновенно стало багровым, а глаза расширились от первобытного ужаса. — Ты... — прорычал Чонгук, и его голос звучал как рык зверя из самой бездны. — Ты посмела назвать мою плоть и кровь мусором? Ты, дешевая шлюха, ошибка природы, возомнила, что можешь стоять рядом со мной? Он сжал пальцы на ее шее еще сильнее, игнорируя крики Софьи, которая бросилась к нему, но была отброшена Хару. — Ты сгниешь заживо за то, что своими грязными помыслами коснулась моей семьи, — прошипел Чонгук ей в лицо. — Твоя кровь — это грязь. Твое существование — оскорбление для этого мира. Я уничтожу тебя так, что от твоего имени не останется даже пепла. Ты больше не увидишь солнца, Анна. Твоим домом станет самая темная дыра, которую я только смогу найти. Чонгук швырнул ее на пол, как сломанную куклу. Анна зашлась в хриплом кашле, хватаясь за шею, на которой уже проступали черные следы от его пальцев. — Хару, — Чонгук обернулся к брату, его глаза горели алым пламенем. — Забери их всех. Родителей — в долговую тюрьму без права переписки. Эту... — он указал на скорчившуюся Анну, — в закрытый блок для особо опасных. И проследи, чтобы их «ужин» там никогда не заканчивался. Чонгук подошел к Чимину, который сидел, прикрыв рот рукой. Альфа мгновенно преобразился. Он аккуратно подхватил мужа на руки, прижимая к своей груди, защищая от этого смрада. — Пойдем домой, малыш, — нежно сказал он, целуя Чимина в висок. — Здесь слишком грязно для нашего сына. Теперь нам никто не помешает. Крики Анны и родителей Чимина заполнили столовую, превращаясь в неразборчивый гул ужаса. Софья и Соджун ползали в ногах у Хару, пытаясь ухватиться за край его дорогого пальто, умоляя о пощаде, в то время как Анна, хрипя и задыхаясь, всё еще пыталась выплюнуть проклятия. Хару медленно сделал шаг вперед. Его лицо, обычно спокойное и ироничное, сейчас напоминало маску бесстрастного палача. Он слегка наклонился к ним, и от его ледяного голоса у Паков застыла кровь в жилах. — Помиловать? — Хару усмехнулся, и эта улыбка была страшнее гнева Чонгука. — Вы не понимаете. Смерть для вас была бы слишком легким выходом. Мой брат — одержимый собственник, но я... я творческий человек в вопросах наказания. Он жестом приказал охране поднять их с пола. — Вас отвезут в место, которого нет на картах. Там нет окон, нет времени и нет сострадания. Вы будете сидеть в этой темнице и каждый день молить о смерти как о величайшем благе, но я вам её не подарю. Вы будете жить в темноте, зная, что за стенами вашего ада Чимин живет в абсолютном счастье. Хару посмотрел на Чонгука, который бережно прижимал к себе дрожащего Чимина, закрывая его уши ладонями. — Вы будете знать, — продолжал Хару, — что мой брат целует каждый сантиметр его кожи, что он носит на руках мать своего наследника. Вы будете гнить в безвестности, пока Чимин будет править империей Чон рядом с единственным человеком, который готов ради него сжечь вселенную. Ваша ненависть — это топливо для их счастья. Прощайте. Для этого мира вы уже мертвы. По знаку Хару охрана буквально волоком потащила сопротивляющихся Паков к выходу. Их вопли постепенно стихали в длинных коридорах, пока не исчезли совсем. В столовой воцарилась тишина. Чонгук подошел к Хару и коротко кивнул брату в знак благодарности. Теперь ничто не связывало Чимина с его прошлым. Гнилые корни были вырваны с корнем. — Всё кончено, малыш, — прошептал Чонгук, утыкаясь носом в шею Чимина и вдыхая его аромат, смешанный с запахом новой жизни. — Теперь только мы. Ты, я и наш сын. Чимин наконец расслабился в его руках, чувствуя, как уходит многолетняя боль. Он знал, что Чонгук никогда не станет "нормальным" — его любовь всегда будет граничить с безумием и тотальным контролем. Но в этом мире, полном предательства, только эта безумная одержимость стала его единственной истинной защитой.

***

Прошло пять лет. Особняк Чонгука, когда-то казавшийся Чимину холодной золотой клеткой, превратился в настоящий дворец, наполненный детским смехом и топотом маленьких ножек. Чимин сидел на террасе того самого сада, который Чонгук когда-то назвал в его честь. На его коленях спал младший, полугодовалый сын, а двое старших — четырехлетний альфа, копия отца, и трехлетняя маленькая принцесса — увлеченно пытались «тренироваться» под присмотром Хару. Чонгук подошел со спины, его шаги были бесшумными. Он накинул на плечи Чимина мягкий кашемировый плед и нежно поцеловал его в макушку. За эти годы его одержимость не угасла, она просто стала глубже, превратившись в абсолютное, божественное преклонение перед своим омегой. — О чем задумался, мой император? — прошептал Чонгук, присаживаясь рядом и переплетая свои пальцы с пальцами Чимина. Чимин повернулся к нему, и в его глазах больше не было тени страха. Только безграничная преданность. — Я просто думал о том, как сильно я тебя люблю, Чонгук. Пять лет назад я думал, что ты разрушил мою жизнь, но на самом деле ты построил для меня целый мир. Спасибо, что не отпустил меня тогда. Чонгук притянул его к себе для долгого, нежного поцелуя. — Я никогда бы не отпустил свою душу, Чимин. Ты и наши дети — это всё, ради чего этот мир вообще продолжает вращаться.

***

Подземелье забвения А в это время, глубоко под землей, в секретном блоке, о котором не знал ни один официальный орган власти, время застыло. В сырой, темной камере, куда свет проникал лишь на десять минут в день, три тени сидели в разных углах. Анна, чья красота давно превратилась в иссохшую маску, каждый день царапала стены ногтями, вырезая имя брата. Ее родители, Софья и Соджун, давно перестали разговаривать друг с другом, погрузившись в пучину безумия. Каждый раз, когда охранник приносил им скудную еду, из камеры доносился один и тот же хриплый, надрывный крик: — Убейте нас! Просим... просто убейте! Пожалуйста, передайте Чонгуку, пусть он закончит это! Но приказ Чонгука и Хару оставался в силе: они должны жить. Они должны были вечно слышать через динамики, установленные в стенах, записи счастливого смеха Чимина и новости о том, как растет его семья. Это была самая изощренная пытка — знать, что тот, кого они хотели уничтожить, теперь обладает всем величием мира, а они для него — лишь мертвые тени прошлого.

***

Вечером, когда дети уснули, Чонгук снова прижал Чимина к себе в их огромной спальне. — Только мы, — выдохнул он, ставя на нем свою невидимую, но нерушимую метку любви. — Навсегда, — ответил Чимин, закрывая глаза. В этом доме больше не было тайн и побегов. Осталась только одна большая, темная и прекрасная любовь, которая поглотила их обоих, подарив Чимину самую дорогую свободу — свободу быть любимым монстром, который стал для него Богом.