Леденцовый лёд

Квартира была маленькой. Два этажа в старом доме, узкая лестница, кухня размером с бабушкин чулан, спальня с окном во двор, где росла старая яблоня. Мебель — старая, скрипучая, доставшаяся от предыдущих жильцов. Но чистая. И тихо. Так тихо, что слышно, как сосед сверху ходит в тапочках. Чонгук проснулся от солнца. Оно било прямо в лицо — занавесок он ещё не купил, не успел. Щурясь, смотрел на облупившийся потолок, на пустые стены, на свои вещи, сложенные в углу. Внутри было странное чувство. Не пустота. Нет. Ту, другую пустоту, что жила в нём годами, он оставил в Нью-Йорке, в пентхаусе на Пятой авеню, в кабинете отца с панорамными окнами. Эта пустота была другой. Та, которую можно заполнить. Своим. Их. Телефон завибрировал. Тэхён (6:32): «Доброе утро. Бабушка спрашивает, будешь на обед? Говорит, сварила суп. Для тебя. Но не говори ей, что я тебе сказал». Чонгук улыбнулся, чувствуя, как в груди разливается тепло. Чонгук: «Передай бабушке, что буду. И что я купил ей чай. Корейский, настоящий. Не тот пакетированный, который она пьёт». Тэхён: «Она будет ворчать. Скажет, что ты тратишь деньги». Чонгук: «Пусть ворчит. Я всё равно принесу». --- В доме бабушки пахло супом и свежим хлебом. Бабушка наливала в миски, ворчала, что Чонгук «худущий как щепка», подкладывала ему лучшие куски мяса. Соджун сидел рядом, показывал новый конструктор — космический корабль, собранный из подаренных Чонгуком деталей, — и рассказывал, как полетит на нём на Марс. Тэхён сидел напротив. Смотрел на Чонгука, на его тёплую, домашнюю улыбку, на то, как он слушает Соджуна с серьёзным видом, и внутри у него всё переворачивалось. Каждый раз, когда их взгляды встречались, сердце пропускало удар. — Что вы как сычи друг на друга пялитесь? — проворчала бабушка, ставя на стол тарелку с кимчи. — Ешьте давайте. Тэхён покраснел, уткнулся в тарелку. Чонгук усмехнулся, тоже отвёл глаза. Под столом их ноги случайно соприкоснулись. Никто не убрал. --- Дни становились длиннее. После школы и академии Тэхён встречался с Чонгуком. Они гуляли по старому району, где каждый переулок пах жареной рыбой и цветущими яблонями. Чонгук рассказывал о Нью-Йорке. О небоскрёбах, уходящих в облака. О жёлтых такси, которые сигналили друг другу на каждом перекрёстке. О людях, которые никогда не спали, бежали, спешили, жили на скорости. И о том, как он каждую ночь смотрел на восток, туда, где была другая сторона океана, и думал о доме. — Ты жалеешь? — спросил Тэхён. — Что вернулся? Они стояли у старого моста через реку. Вода внизу блестела, отражая закатное солнце. Где-то вдалеке сигналили машины, лаяли собаки. Чонгук остановился, повернулся к нему. В его глазах было спокойствие, которого Тэхён раньше не видел. — Нет, — сказал он. — Ни разу. Это первый раз, когда я чувствую, что живу. А не существую. Он взял Тэхёна за руку. Просто так, на улице, при свете дня. Тэхён вздрогнул, но не убрал. Пальцы переплелись, ладони соприкоснулись. Прохожие не смотрели — им было всё равно. А для них этот момент был целой вечностью. --- У Чонгука было любимое место — крыша его дома. Туда вела ржавая железная лестница, скрипевшая под ногами, зато вид открывался невероятный: старые крыши, трубы, антенны, похожие на железный лес, а вдалеке — новые кварталы, небоскрёбы, сверкающие на солнце. Вечером здесь зажигались огни. Город дышал, шумел, жил своей жизнью. А они сидели на крыше, пили дешёвый кофе из автомата и говорили. Обо всём и ни о чём. — Я знал, что ты смотришь, — сказал однажды Тэхён. — Даже когда тебя не было рядом. Я танцевал, и мне казалось, что ты где-то там, за сценой. Или в зале. Или... просто рядом. Чонгук смотрел на него. В темноте лица было не разглядеть, только силуэт, только блеск глаз. — Я всегда буду смотреть, — сказал он. — Даже когда ты не видишь. Тэхён молчал. Внутри всё переворачивалось. Ему хотелось сказать что-то важное, но слова застревали в горле. Вместо этого он положил голову на плечо Чонгука. Чонгук обнял его, прижал ближе. Ветер шумел в антеннах, где-то далеко сигналили машины. А они сидели в тишине, и эта тишина говорила больше, чем любые слова. --- С каждым днём им было всё труднее быть рядом. Прикосновения становились дольше. Взгляды — тяжелее. Чонгук ловил себя на том, что смотрит на губы Тэхёна, когда тот говорит. Тэхён замечал, как его сердце колотится, когда Чонгук поправляет упавшую прядь с его лица. Однажды они мыли посуду в доме бабушки. Чонгук стоял рядом, подавал тарелки. Их руки касались. Тэхён чувствовал его запах — табак, кожу, что-то древесное, мужское. У него кружилась голова. — Ты пахнешь, — сказал Чонгук тихо, чтобы бабушка не слышала. — Опять. Тэхён покраснел. — Я наклеил блокиратор. — Я чувствую сквозь блокиратор. — Чонгук не отводил взгляда. — Я всегда буду чувствовать. Он убрал руки, отошёл. Нужно было остановиться, пока не поздно. Но поздно уже было. Они оба это знали. --- Часть 18.5: Течка начинается Конец мая выдался тяжёлым. Экзамены в школе, отчётный концерт в академии, бесконечные репетиции. Тэхён не спал ночами, готовился, волновался, грыз себя за каждую ошибку. Организм омеги дал сбой. Блокираторы, которые он носил годами, перестали работать. Всё началось утром. Тэхён проснулся от странного жара. Тело ломило, внизу живота пульсировала тянущая боль. Он знал, что это. Первая течка. У омег она начиналась в шестнадцать-семнадцать, и он знал, что это случится. Но не сейчас. Не сегодня. Он сидел на футоне, обхватив колени, пытался успокоиться. Запах смородины заполнил комнату. Стал густым, тяжёлым, почти осязаемым. Кот фыркнул и убежал. Соджун был в школе. Бабушка — на рынке. Тэхён был один. Он попытался встать, но ноги не слушались. Упал на колени, чувствуя, как жар разливается по телу, как мысли путаются. Нужно было позвонить. Кому? Юнги? Чимину? Пальцы сами набрали номер Чонгука. --- Чонгук сидел в своей квартире, пил кофе, читал новости. Он уже устроился на работу — консультантом в небольшую фирму, где не спрашивали про фамилию. Потом, наверное, откроет что-то своё. Но сейчас он просто учился жить без денег отца. Запах пришёл внезапно. Смородина. Терпкая, сладкая, тяжёлая. Она заполнила комнату, хотя окна были закрыты, хотя до дома бабушки было десять минут пешком. Чонгук чувствовал её кожей. Каждой клеткой тела. Это был не просто запах. Это был зов. Он схватил телефон, увидел пропущенный от Тэхёна. Набрал. Гудки, тишина, сброс. Снова. Трубку подняли, но в ответ — только тяжёлое дыхание. — Тэхён? — Чонгук уже бежал к двери. — Тэхён, ты где? — Дома, — голос был слабым, дрожащим. — Я... я не могу... мне страшно. Чонгук вылетел на улицу. Десять минут пешком — он пробежал за четыре. Сердце колотилось где-то в горле. В голове было только одно: он там, он один, ему страшно. --- Дверь была не заперта. Чонгук влетел внутрь, поднялся по лестнице. Запах смородины нарастал с каждым шагом, становился почти невыносимым. Он открыл дверь в комнату Тэхёна. Тэхён сидел на футоне, обхватив себя руками. Весь дрожал. Лицо раскраснелось, глаза блестели, на висках блестели бисеринки пота. Блокиратор сорван, лежал на полу. Запах исходил от него, заполнял всё пространство. Чонгук остановился на пороге, заставляя себя дышать ровно. — Тэхён... — голос был низким, хриплым. — Я здесь. Я рядом. Тэхён поднял глаза. В них был страх. И облегчение. — Я не знаю, что делать, — сказал он. — Это первый раз. Я... я не хочу быть один. Чонгук подошёл медленно, сел рядом. Протянул руку, но не коснулся. Ждал. — Я не сделаю ничего, что ты не захочешь, — сказал он. — Но я не уйду. Обещаю. Тэхён смотрел на него. На протянутую руку, на татуировки, на кольцо, которое блестело в полумраке. Сделал глубокий вдох. — Не уходи, — сказал он. — Пожалуйста. --- Чонгук коснулся его лица. Ладонь была горячей, влажной. Тэхён закрыл глаза, прижался щекой к его руке, словно искал прохладу. Запах стал ещё сильнее, гуще. — Ты уверен? — спросил Чонгук. Голос его был низким, напряжённым. — Если мы начнём, я не смогу остановиться. Не захочу. Тэхён открыл глаза. В них не было сомнения. — Я не хочу, чтобы ты останавливался, — сказал он. — Я ждал. Полгода. Я больше не хочу ждать. Чонгук наклонился. Поцеловал его. Впервые по-настоящему — не в лоб, не в щеку. В губы. Нежно, медленно, словно боялся спугнуть. Тэхён отвечал неуверенно, но его руки уже обхватывали шею Чонгука, притягивали ближе. Запах смородины стал всепоглощающим. Чонгук чувствовал, как тело Тэхёна расслаблялось под его руками, как он таял, прижимался, искал тепла, защиты, близости. — Я боюсь, — прошептал Тэхён между поцелуями. — Не тебя. Себя. Я не знаю, что делать. Чонгук отстранился, заглянул ему в глаза. — Я знаю, — сказал он. — Я буду осторожен. Если будет больно или страшно — скажи. Мы остановимся. Договорились? Тэхён кивнул. Чонгук целовал его снова. Дольше, глубже, увереннее. Руки скользили под футболку, касались горячей кожи, вели по позвоночнику, заставляя Тэхёна выгибаться. Тэхён всхлипнул, вцепился в плечи Чонгука, чувствуя под пальцами рельеф мышц, шрамы, которых раньше не видел. — Ты дрожишь, — сказал Чонгук. — Не холодно, — Тэхён дышал тяжело. — Я... это слишком хорошо. Мне страшно, что это закончится. Чонгук усмехнулся. В глазах была нежность. — Это не закончится. Я никуда не уйду. Он снял с Тэхёна футболку. Целовал плечи, ключицы, грудь. Тэхён откинул голову, закусил губу, чтобы не закричать. Каждое прикосновение было как огонь. Запах смородины стал почти невыносимым. Чонгук остановился. Смотрел на него. Тэхён лежал перед ним — беззащитный, открытый, красивый. Родинка на нижнем веке, влажные губы, раскрасневшиеся щёки. — Ты самый красивый человек, которого я видел, — сказал Чонгук. — Ты знаешь? Тэхён покраснел ещё сильнее. — Не говори глупости. — Я не говорю глупости. Я говорю правду. С первого дня, когда увидел тебя с чупа-чупсом, я не мог перестать о тебе думать. Тэхён смотрел на него. В глазах блестели слёзы. — А я думал, что ты просто придурок. Чонгук засмеялся, поцеловал его в уголок губ. — Я и есть придурок. Но твой. --- Дальше было медленно. Чонгук спрашивал каждый раз: «Ты хочешь? Мне остановиться?» Тэхён качал головой, притягивал его ближе. Когда Чонгук вошёл в него, Тэхён вскрикнул, впился ногтями ему в спину. Но не просил остановиться. Боль смешивалась с удовольствием. Становилась частью этого момента. Чонгук двигался медленно, чувствуя каждую реакцию Тэхёна, каждый вздох, каждый всхлип. — Ты мой, — сказал он. — Слышишь? Только мой. — Я твой, — Тэхён шептал, задыхаясь. — Всегда был. Кульминация наступила неожиданно. Тэхён выгнулся, зажмурился, чувствуя, как всё тело пронзает волна удовольствия. Он крикнул — громко, не стесняясь, потому что рядом был тот, кому можно всё. Чонгук обнял его, прижал к себе. Чувствовал, как дрожь проходит по телу Тэхёна, как его сердце колотится где-то в груди. — Я здесь, — сказал он. — Я рядом. Никуда не уйду. --- Они лежали в темноте. Переплетённые телами, сбившиеся одеяла, запах смородины, который постепенно уходил, становился лёгким, едва уловимым. Тэхён чувствовал, как тело расслабляется. Боль уходит, остаётся только тепло. И руки Чонгука на спине, которые гладили медленно, успокаивающе. — Ты как? — спросил Чонгук. — Хорошо, — голос Тэхёна был сонным, приглушённым. — Лучше, чем когда-либо. — Я сделал тебе больно? Тэхён открыл глаза, посмотрел на него. — Немного. Но это... это было правильно. Я хотел этого. Тебя. Чонгук поцеловал его в лоб. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я не говорил этого раньше, потому что боялся. Но я люблю. С первого дня. Тэхён смотрел на него. К горлу подступал ком. — Я тоже, — сказал он. — Я люблю тебя. Я думал, это неправильно. Что ты из другого мира, что у нас ничего не выйдет. Но я всё равно любил. Каждый день. Каждую минуту. Чонгук прижал его к себе. — Мы теперь вместе, — сказал он. — Навсегда. Тэхён закрыл глаза. Сон накрывал его — тёплый, спокойный, безопасный. Впервые за долгое время — никакой тревоги. --- Тэхён проснулся от солнца. Оно било в окно, яркое, весеннее. На улице пели птицы, где-то лаяла собака. Он повернул голову. Рядом, на футоне, спал Чонгук. Лицо его было спокойным, беззащитным. Волосы разметались по подушке, губы чуть приоткрыты. Во сне он выглядел моложе, без той жёсткости, которая была на его лице в первый день их знакомства. Тэхён смотрел на него. На татуировки, которые виднелись из-под футболки. На кольцо на пальце. На свои пальцы, где тоже блестело кольцо. Внутри было странное, щемящее чувство. Счастье? Облегчение? Дом? Всё вместе. Чонгук открыл глаза. Взгляд был тёплым, сонным. — Ты чего смотришь? — спросил он. Тэхён смутился, отвернулся. — Ничего. Просто... ты здесь. Чонгук улыбнулся, притянул его к себе. — Я всегда буду здесь. Ты мой дом. --- С кухни донёсся голос бабушки: — Тэхён! Завтрак готов! И этот... Чонгук, что ли... пусть тоже ест, я суп сварила. Тэхён покраснел, попытался встать. Чонгук не отпускал. — Пусть постоит, — усмехнулся он. — Мы сейчас. — Она догадается! Чонгук поцеловал его в макушку. — Она давно догадалась. Бабушки всё видят. --- Они вышли на кухню. Бабушка сидела за столом, разливала суп. Смотрела на них — на помятые футболки, на спутанные волосы, на кольца, которые блестели на солнце. Ничего не сказала. Только подложила Чонгуку лучшие куски мяса. Соджун вбежал с улицы. — Хён! А где кот? Я его ищу... О, дядя уже здесь! А почему вы такие лохматые? Тэхён покраснел до корней волос. — Мы... спали. Долго. Соджун посмотрел подозрительно. — Ага. Ну ладно. — Он повернулся к Чонгуку. — Дядя, а ты останешься на завтрак? Бабушка суп сварила, вкусный! Чонгук посмотрел на Тэхёна, улыбнулся. — Останусь. Если можно. Бабушка проворчала, ставя на стол миску с кимчи: — Спрашивает ещё. Садись давай, пока не остыло. Они сели за стол. Солнце светило в окно, кот вышел из своей засады и тёрся о ноги Чонгука. Соджун болтал без остановки, бабушка подкладывала добавку. Тэхён смотрел на всё это. На свою маленькую, тесную, старую кухню. На свою семью. На Чонгука, который сидел за столом как свой. И чувствовал, что наконец-то дома.