Feline Intervention

Ты знала Хироми Хигуруму ровно столько, сколько он прожил в квартире напротив – год, три месяца и ещё неделю. Ты считала, но не специально, просто так выходило, что каждый раз, выглядывая в глазок или выходя на лестничную клетку, ты невольно отмечала про себя: вот, снова возвращается поздно, снова этот уставший вид, снова этот идеально сидящий костюм и ослабленный галстук. Соседи – они как книжные персонажи, за которыми наблюдаешь изо дня в день, не имея права вмешиваться в сюжет. Всё началось с трубы. Классика жанра, ничего не скажешь. Ты вернулась с работы, открыла дверь, а там – Венеция. Вода хлестала из-под раковины, заливая пол, твои новые туфли и, кажется, всю оставшуюся жизнь. Ты заметалась, не зная, за что хвататься, перекрыла вентиль, но было поздно – лужа расползалась по ламинату с угрожающей скоростью. И тут в дверь позвонили. Он стоял на пороге в рубашке с закатанными по локоть рукавами, потому что, как выяснилось, вышел выкидывать мусор и услышал шум воды. Ты потом часто вспоминала этот момент: как его предплечья, перевитые тугими венами, блестели от пота, как пальцы – длинные, уверенные, с идеально подстриженными ногтями – ловко орудовали разводным ключом, как он хмурился, вглядываясь в соединения труб, и как ты, вместо того чтобы подавать ему инструменты, засмотрелась на игру мышц под кожей. Ты невольно представляла, как эти же пальцы сжимают твою талию, как эти руки притягивают тебя к себе, как эта сосредоточенность на лице сменяется чем-то другим – горячим, жадным, принадлежащим только тебе. А потом одёргивала себя и леденела от собственной наглости. Он починил трубу за двадцать минут, отказался от денег, принял только чашку чая и ушёл к себе, в свою квартиру, где, как ты успела заметить в приоткрытую дверь, жил пушистый рыжий кот – наглое создание с милой бандитской мордой. Этого кота он завёл недавно, как ты узнала, и до сих пор не дал ему имя. Мичио – так ты назвала его про себя, когда кот впервые переступил твой порог без приглашения, словно зашёл проверить, как у тебя дела. «Путешественник» по-японски. Имя прилипло само собой, и даже Хироми, узнав о нём, усмехнулся тем уголком губ, который ты успела изучить за год наблюдений, и сказал: «Подходит». Мичио наведывался регулярно. Забирался на подоконник, дрых на твоём диване, воровал со стола, если ты отворачивалась, и неизменно уходил под вечер, оставляя после себя рыжую шерсть на всех горизонтальных поверхностях. Ты его не прогоняла. Во-первых, он был обаятельным мерзавцем. А во-вторых, порой вслед за котом появлялся Хироми – чтобы извиниться, забрать его и задержаться на пороге на пару минут дольше, чем того требовали приличия. Вы то обсуждали погоду, то работу, то необходимость заменить лифт в доме. Иногда он задерживался на чай, и ты ловила себя на том, что хочешь казаться лучше. Поправляла волосы, улыбалась теплее, сидела чуть ближе. И надеялась, что он ничего не замечает. Он замечал. По тому, как его взгляд – всегда усталый, всегда чуть отстранённый – теплел, когда смотрел на тебя, ты понимала: это не игра воображения. Ты знала, кто он. Адвокат. Лучший в своём деле, судя по статьям, которые ты гуглила ночами, закусив губу и ненавидя себя за это. Он защищал тех, кого уже похоронили, вытаскивал из тюрьмы невиновных, работал на износ, и коллеги считали его мазохистом. А ещё ты знала, что внутри него – глубокая, тёмная усталость, почти пустота, которую он ничем не мог заполнить. Ты видела это в том, как он иногда замирал, глядя в одну точку, как сжимал челюсть до желваков, как его глаза становились совсем мёртвыми, прежде чем он спохватывался и надевал маску вежливого соседа. В то субботнее утро ты не ждала ничего особенного. Доставка приехала рано, ты распахнула дверь, приняла коробку и, захлопнув створку ногой, пошла в душ, совершенно не заметив, что рыжая тень проскользнула следом. Через полчаса, блаженно расслабившись под горячими струями, ты завернулась в короткую шёлковую сорочку – прохладную, скользящую по разогретой коже – и вышла на кухню, накручивая на палец мокрую прядь. Стук в дверь заставил сердце пропустить удар. На пороге стоял он – в домашней футболке, растянутых спортивных штанах, с взлохмаченными волосами и этим вечным своим выражением, будто только что проснулся и ещё не понял, зачем живёт. Хироми смотрел куда-то в сторону, на угол дверного косяка, и ты лишь спустя мгновение сообразила – он упорно избегает смотреть на тебя: на твои голые ноги, на мокрые волосы, на тонкую ткань, которая ничего не скрывает. — Мичио опять к тебе не забегал? – спросил он хрипло, и этот голос – низкий, чуть сонный – прокатился по позвоночнику горячей волной. — Заходи, поищем, – ты распахнула дверь шире, искренне радуясь ему, и, развернувшись, пошла в комнату. — Я только из душа, могла не заметить. Ты не видела, как он вошёл, как закрыл за собой дверь, как взгляд Хироми, наконец-то поднятый, впился в твой затылок, скользнул по мокрым прядям, по лопаткам, по изгибу спины, по бёдрам, которые мерно покачивались при ходьбе. Он сглотнул, чувствуя, как внутри закипает что-то давно забытое, почти похороненное под слоем усталости и пустоты. Потому что последние месяцы, сам того не ожидая, ловил себя на том, что ищет тебя взглядом: в лифте, на лестнице, в те редкие минуты, когда ты выходила из квартиры. Просто хотел видеть. Просто хотел быть рядом. И сейчас, глядя на тебя, понял, что хочет этого сильнее, чем думал. Вы искали. Ты заглядывала под диван, под кровать, в шкафы, а Хироми стоял в дверях комнаты и смотрел. Просто смотрел, как ты двигаешься, как наклоняешься, как сорочка задирается, открывая кружево трусиков – тонкое, полупрозрачное, чёрное. У него пересохло во рту. В паху заныло глухо и требовательно, и он заставил себя отвернуться, уставиться в стену, считать обои, думать о чём угодно, только не о том, как близко ты и как давно у него никого не было. — Может, наверх залез? Он любит верхние полки. Ты полезла на стул, балансируя на цыпочках, и тут Хироми увидел кота. Рыжий нахал действительно спал на верхней полке, свернувшись клубком на коробках, и даже ухом не вёл. — Нашла! – обрадовалась ты, потянувшись к нему. — Смотри, Хироми, он тут… Ты потянулась к коту, встала на цыпочки, и в этот момент стул под тобой качнулся – одна ножка подвернулась, и ты, потеряв равновесие, полетела вниз, даже не успев испугаться, только почувствовав, как сердце проваливается куда-то в живот. А в следующую секунду он подхватил тебя – руки перехватили за талию, разворачивая к себе, прижимая к своей груди, и ты замерла, боясь дышать, потому что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от твоего. Ты видела каждую ресницу, маленькие золотистые крапинки в его радужке, то, как расширились его зрачки, поглощая коричневый цвет. Он пах чистым бельём и чем-то тёплым, древесным, мужским. Его ладони жгли кожу даже через шёлк, пальцы впивались в талию, и ты чувствовала, как бешено колотится его сердце – или это твоё? – уже не разобрать. — Хироми… – выдохнула ты. Его рука скользнула вниз по твоей спине, по ягодице, сжала бедро – сильно, до мурашек. Пальцы впились в мягкость, и ты не сдержала тихого стона, запрокидывая голову. Он прижался губами к твоей шее, втянул кожу, поцеловал – жадно, пробуя на вкус, и от этого прикосновения по позвоночнику побежали разряды, собирая низ живота в тугой, сладкий узел. Когда он оторвался от твоей шеи, встретился с тобой взглядом – долгим, тяжёлым, от которого внутри всё переворачивается. Смотрел так, будто спрашивал, будто ждал. А потом медленно наклонился, и ты сама потянулась к нему, встречая его губы. Пальцы теребили тонкие бретельки сорочки, спуская их с плеч, ткань скользила вниз, открывая грудь, и Хироми замер, глядя на тебя так, что у тебя перехватило дыхание. Ты столько раз представляла этот взгляд – и вот он здесь, настоящий, и от него никуда не деться. — Господи, красивая, – выдохнул он, и это слово прозвучало как молитва. Он целовал твою грудь, живот, спускаясь всё ниже, и когда его пальцы потянули край трусиков, ты приподняла бёдра, помогая стянуть их. Он отбросил их куда-то в сторону, не глядя, и опустился на колени перед тобой. — Хироми, пожалуйста… – шептала ты, уже не понимая, о чём просишь. Он поднялся, глядя на тебя затуманенными глазами, прижался лбом к твоему лбу, тяжело дыша. — Я хочу тебя, – сказал он, тяжело выдыхая. — Всю. Сейчас. Дальше были сбивчивые шаги в спальню, падение на постель, сплетение рук и ног, его имя, срывающееся с губ снова и снова. Он входил в тебя глубоко, и с каждым толчком ты забывала, как дышать. Пальцы впивались в его спину – наверняка останутся следы, да и плевать. Был только ритм, только его дыхание, только руки, которые держали так крепко, будто ты могла выскользнуть. Стоны срывались сами – громкие, чужие, но остановиться было невозможно. Когда всё кончилось, вы лежали в тишине, опутанные простынями, мокрые от пота, всё ещё дрожащие. Хироми приподнялся на локте, глядя на тебя сверху вниз. Его пальцы гладили твою щёку, скулу, спускались по шее к ключице, будто не могли насытиться прикосновениями. — Я вообще-то думал позвать тебя на свидание, – сказал он вдруг тихо, и в его голосе проскользнула усмешка. — Планировал, представляешь? Ресторан, цветы, глупые вопросы… Ты улыбнулась, глядя в потолок. — А получилось как получилось. — А получилось как получилось, – согласился он. Помолчал, потом осторожно, почти робко спросил: — Надеюсь, ты не будешь против, если сейчас я тебя… – он запнулся, подбирая слово, — …по-настоящему приглашу? В смысле, на свидание. Когда сможешь. Ты повернула голову, встречаясь с ним взглядом. В его глазах не было той пустоты, к которой ты привыкла. Только тепло и лёгкая, непривычная для него неуверенность. — Я не против, – ответила ты. — Но учти, я буду ждать цветы. Он выдохнул с облегчением, будто боялся отказа, и улыбнулся. По-настоящему улыбнулся, первый раз за всё время, что ты его знала. И от этой улыбки у тебя внутри разлилось что-то тёплое, почти забытое. Из коридора донёсся возмущённый мявк. Мичио, наконец-то спустившийся с верхней полки, сидел на пороге спальни и смотрел на вас с непередаваемым кошачьим презрением. Мол, дверь закрыли, между прочим, а он, между прочим, есть хочет. — Иди отсюда, – сказал Хироми, не оборачиваясь. — Твоя миссия на сегодня выполнена. Кот фыркнул, развернулся и ушёл, видимо, искать справедливости на своей территории.