Приколюхи Авеля

I couldn't even cry out loud

That's why I kept living

Just to make your life more dangerous

Holding a knife

It was not your hand

It was my hand

***

      Ледяные пальцы сомкнулись на горле Авеля. Он дернулся, пытаясь вдохнуть, но из пересохшей глотки вырвался лишь сиплый, сдавленный хрип, и на мгновение ему показалось, что вместе с дыханием из рта вырывается морозный пар. Студенистый холод пополз вдоль позвоночника, липкий и медленный, как расплавленный свинец.       Тихий всхлип прозвучал оглушительно громко в этой густой тишине. Его? Или чужой? Где-то позади со звоном осыпалось стекло, но Авель уже не слышал — он видел. Видел их лица. Те, кого здесь быть не могло.       Мир вокруг дрогнул и поехал, закрутился. Стены комнаты потеряли четкость, стали плоскими, как декорации. Голоса знакомых превратились в неразборчивый гул, в шум ветра, который не имеет к нему никакого отношения. Осталось только одно: запах. Пахло сырой землей и чем-то душным, будто перед летним дождем. Пахло смертью.

Он снова стоял в окопе. Нет НЕТ...

      Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с грязью на щеках. Воздух сперло от сырости и гари. А впереди, в какой-то бесконечной замедленной секунде, он падал.       Авель вспоминал это миллионы раз, но сейчас это происходило здесь, будто он вновь вернулся в тот роковой день, тогда Авель ещё не был слеп на второй глаз. Голова кружилась.       Он падал нелепо, как-то по-детски, запнувшись о собственную смерть. Колени подломились, и он полетел вниз, в мокрую жижу, лицом вперед. Грязь брызнула из-под него, как вода из-под брошенного в лужу камня. Пули все еще свистели где-то над головой — противный, рвущий воздух звук, от которого хотелось вжать голову в плечи. Но Авель не вжимал. Он обреченно смотрел, как он падает, тот кто был всем для него, тот кто показал жизнь.

И время встало.

      Это длилось вечность. Он уже лежал, а дождь все барабанил по его спине, по затылку. Казалось звук пуль стих, остался только дождь. Монотонный, бесконечный, мокрый звук конца.       Вязкий, тошнотворный привкус крови и латунных гильз. Он провел языком по зубам — металл не уходил. Это был вкус того утра, хотелось сплюнуть и одновременно с этим сглонуть, полностью опустившись на дно. Вкус его крови, которая была у него на руках, когда он кричал над ним, когда тряс его, когда пытался заткнуть дыру, из которой уходила жизнь. Тогда Авель молил лишь об одном, был готов умереть прямо тогда рядом с его телом. Но курок пистолета заел из-за песка.       Авель попытался встать, но ноги не слушались, когда он вообще успел упасть?       Он слышал голоса друзей. Но не мог ответить. Потому что губы все еще были сжаты в попытке удержать тот крик, который рвался из груди шесть лет назад.       Он все еще был в окружении знакомых. Но теперь эти лица казались чужими, плоскими, ненастоящими. Только лица там, в окопе, были настоящими. Только одно лицо. Он видел свои руки — перепачканные ледяной грязью, в которую только что была втоптана последняя надежда, — и тяжелое, мокрое, мертвое тело, которое они держали.       По щекам текли слёзы, но Авель лишь чувствовал тупую боль в голове и что-то горячее стекающее по виску. Он устало опустил голову вниз. Только когда что-то капнуло на ладонь, он понял, что слезы тут были не при чём. Кровь..?

***