Ждать осталось совсем немного

Илья опустил глаза в пол. Руки тряслись, а сам он не мог выдавить ни слова. Парень смотрел на свои ладони — в голове звенела пустота. Вот он моргнул и увидел все те же руки — но в крови и осколках — глаза резко распахнулись, а к горлу подкатила паника. Теперь вместо звенящей тишины в голове стоял крик — истошный такой, отчаянный и очень долгий. Илья слушал и не видел перед собой ничего, кроме ванной в каплях крови, — а потом услышал медленно нарастающий смех и вновь разглядел перед собой резиновое покрытие; поднял голову — лед. Смех был его собственный — истерический, громкий и неприятный слуху. — Приди в себя уже. Год прошел, — но Илья не знал, кто это, да и ему было без разницы. Он не помнил, как катался. Помнил, что на него ругались, а вскоре и вовсе махнули рукой, мол, сам не захочет — не выкарабкается. Илья ненавидел лед, а лед ненавидел его в ответ, пуская крошки в глаза, хохоча в лицо холодом, синяками и вывихами. На нем иногда появлялись капли крови — словно лепестки роз на рукавах. Но их быстро стирали, перебинтовывали ему ладони и причитали, что так нельзя, что пора забыть, пора отпустить, начинать жить дальше и быть сильным. Но как быть сильным, когда единственной опорой оставался он, которому Илья доверился и которого лишился? Как можно жить дальше, когда дом этим самым домом уже и не являлся: он опустел и обрёл холод. Он стал местом, которое превратилось в ментальную клетку — один на один с одиночеством, мыслями и острыми предметами. Место, где ждут только одного — одного единственного, который теперь ждет Илью сам. Он не верил в бога — а если он и был, то Илья искренне его ненавидел. Но он все равно надеялся, что где-то там его ждут. Там, где Илья видел розовые рассветы, — такие, как выглядит вода в ванне после его израненного тела. Он смотрел и правда верил, что облака — это вата, которой он останавливает кровь из носа — потому что устал, переутомился и снова ложился в ванну, вода в которой перекрашивалась. Илья знал, что Петя был бы расстроен, если бы видел это все. Петя бы ругался много-много — но потом прижал бы к груди и укачивал, напевая себе под нос, согревал бы, держал очень крепко и целовал в макушку. Но история не любит сослагательного наклонения, не так ли? Когда кто-то из фанатов подарил розы, Илья принес их домой — и швырнул в стену; рядом на полу немного рассыпались лепестки — крепко держались, свежие совсем, еще пахнущие жизнью и красотой. Он взял потрепанные цветы и начал вырывать лепесточки один за другим, бездумно бродя по квартире, заходя в каждую комнату, оставляя за собой красную линию. Ходил кругами — сам не знает, сколько времени. Но потом лепестки закончились, и Илья куда-то кинул стебли — а потом бродил, бродил… Пропустил одну тренировку — затем еще одну — потом до него кто-то много раз пытался дозвониться — а потом телефон и вовсе замолчал. Илья его не зарядил да и не собирался: все равно от него толка нет. Зато Малинин видел смысл сутками разглядывать полароидные фотографии. Когда Петя прощался, он уничтожил любые напоминания о себе; не курил, но купил и выжег сигаретами свое лицо на всех общих фотографиях — если нельзя было просто ножницами себя оттуда вырезать. Илья восстанавливал их по памяти. Потому что это единственное, что он старался не забыть никогда. Руки уже не тряслись, слезы не наворачивались, но тепло в душу так и не вернулось — да и зачем оно, если отдавать некому. Илья может отдать тепло Луне, которая по ночам неизменно напоминала душу любимого. Мог отдать мириадам звезд, становившимися россыпью родинок на том самом теле, расположение которых Илья все еще помнил. Он их целовал: та, которая была на шее, — это Бетельгейзе; на запястье — Альтаир, на щеке — Вега, под ключицей — Антарес, на колене — Денеб… Родинок много. Из них составлялась карта неба, у каждой было свое название — некоторые даже образовывали созвездия. Илья помнил каждую, хранил в памяти. Закрывал глаза и указывал пальцем перед собой. Петя улыбался, прищурив глаза. С интересом и бьющей через край нежностью наблюдал, как кончик пальца Ильи касается и его тут и там, как его золотце одними лишь губами произносит названия. Совсем исхудал — впалые щеки и глаза, синяки под которыми были такого больного сине-фиолетового цвета, а кожа на всем теле напоминала цинковые белила, в которые окунули кисть с краской так, чтобы получились проступающие и ставшие яркими на контрасте вены. Илья точно знал, что Петя любил — и любит — принимает его любым, с любыми чувствами и их проявлениями — даже если они так пагубно сказывались на Илье, даже если причиняли боль самому Пете. Он не помнил, когда он в последний раз ел или появлялся в зале и на льду. Не знал, где его коньки с гравировкой собственного имени на черных лезвиях. Илья ходил по давно сгнившим лепесткам и не хотел убирать их: они напоминали о том единственном, кто может подарить тепло. Для их медалей в доме был отдельный уголок. На полках стояли разные статуэтки и призы, некоторые медали в коробочках. Другие медали висели на стене. Их было много. Илья регулярно протирал от пыли те, которые выиграл Петя. Он представлял, как где-то там за облаками Петя выступает, представляет новые программы, радует зрителей своей бесконечной, бескрайней, будто Вселенная, любовью. Наверняка у него есть свой новый уголок для медалей, только состоящих не из металлов, а сверхновых, и ленты из созвездий. Однажды ночью Малинин достал старый полароид. Луна была особенно яркой. Казалось, будто это светится Петина душа — такая же светлая, чистая, с ранами от метеоритов. Квартира наполнилась фотографиями Луны. Илья делал снимки каждую ночь. Сегодня Петя был не в настроении: яркий свет закрывали тучи. Вчера он неплохо себя чувствовал, позавчера — лучше обычного. Неделю назад звезды были особенно яркими почти каждый день — значит, там шли какие-то соревнования. Петя выступал. Звезды — зрители. Квазары и пульсары — их не видно, но Илья знал — судьи. Лацертиды — кьюшки. Радиопульсары — галки, а рентгеновские — неясные рёбра. Илья сидел на крыше и улыбался: он знал, что даже без него Петя сейчас счастлив. Сегодня было пятьдесят девятое тридцать первое мая. Завтра наступит шестидесятое первое мая, а ещё две недели — и пять лет, как тело любимого навсегда заточено в какой-нибудь туманности — Туманность Кольцо, например, которая удалена от Ильи на две тысячи триста световых лет. Далеко, но он надеялся, что когда-нибудь доберется до туда. Туманность красивая — такая же прекрасная, как кольцо, которое Петя ему подарил. Илья сморгнул слезы: — Я не сниму его. Никогда-никогда. Обещаю. Для мая сейчас слишком холодно, но и Илья тепла давно не чувствовал. Он так хотел прямо сейчас отправиться туда к нему, прибежать по звездам, перескакивая с одной на другую, но не мог: Петя будет расстроен. Он хотел, чтобы Илья находился тут как можно дольше, чтобы обрел счастье с кем-то еще, наслаждался своими выступлениями и приносил в мир радость. Илья не обещал, но и надежд Пети оправдать не мог. Кому-то другому нельзя доверять так же, нельзя притворяться, будто любит, хотя сам каждую ночь смотрит на своего единственного, делая очередной снимок Луны. Петя был бы расстроен, но хранил бы надежду, что в холоде, в вакууме, в облаке газа и пыли Ильи образуется протопланетный диск из всех его душевных и физических ран. В процессе конденсации надежды и появлении планетезимали, внутри которой будут заточены трясущиеся ладони и сорванный голос, восстановится его внутренний стержень, Илья снова станет сильным, найдет опору внутри себя, начнет жить, но… Малинин улыбнулся Луне: — Ты прекрасен. Я так тебя люблю. Я никогда не забуду, не смогу забыть. Ты самое драгоценное, что у меня когда-либо было. Илья помнит эту нежную улыбку и добрый взгляд. Помнит, как Петя играл с его кошками, которые могли бы быть последней опорой, но их забрали, сказав, что Илья в своем состоянии с ними не справится. Петя мог подхватить его и закружить вокруг себя. Они могли включить музыку на кухне, пока готовили, а потом танцевать в вальсе, шагать в обнимку на кухне, чувствуя запах друг друга и дома. Краем глаза Илья заметил, как на его покрасневшую от холода руку упала снежинка. У него остался май, когда к нему подходили все подряд и, обнимая за плечо, с противным, однотипным сочувствием так же одинаково бормотали невнятную ересь. Илья складывал очередную стопку фотографий в ящик и достал старые, листая и читая надписи с обратной стороны.

𐌿яᴛнᥲдцᥲᴛ᧐ᥱ дʙᥲдцᥲᴛь дᥱʙяᴛ᧐ᥱ ʍᥲя. Зᥲρядᥙ᧘ ᴛᥱ᧘ᥱɸ᧐н, ʙ᧐ɜ᧐δн᧐ʙᥙ᧘ ᴛρᥱнᥙρ᧐ʙκᥙ. Р᧐дᥙᴛᥱ᧘ᥙ ᧐δρᥲд᧐ʙᥲ᧘ᥙᥴь, чᴛ᧐ я ʙᥱρну᧘ᥴя. Бᥱɜ ᴛᥱδя нᥱ ᴛ᧐

𐌿яᴛнᥲдцᥲᴛ᧐ᥱ ᴛρᥙдцᥲᴛ᧐ᥱ ʍᥲя. Дᥱ᧘ᥲ᧘ ᴛρ᧐ᥔныᥱ ᥴ ρᥙᥰᥰ᧐н᧐ʍ. Мн᧐ᴦ᧐ ᥴκ᧐᧘ьɜᥙ᧘. Нᥲ у᧘ᥙцᥱ ʙыᥰᥲ᧘ ᥴнᥱᴦ

Шᥱᥴᴛнᥲдцᥲᴛ᧐ᥱ дʙᥲдцᥲᴛь ᥰᥱρʙ᧐ᥱ ʍᥲя. В᧐ᥴᥴᴛᥲн᧐ʙᥙ᧘ ʙᥴᥱ чᥱᴛʙᥱρныᥱ. Тρᥱнᥙρуюᥴь, ᥱᥴ᧘ᥙ чᥱᥴᴛн᧐, ᴛ᧐᧘ьκ᧐ ρᥲдᥙ ᴛᥱδя. Я ɜнᥲю, ᴛы δы х᧐ᴛᥱ᧘ ϶ᴛ᧐ᴦ᧐. В᧐κρуᴦ ʙᥴᥱ ʙᥱᥴᥱ᧘яᴛᥴя, уκρᥲɯᥲюᴛ у᧘ᥙцы. Вᥴяκᥲя ᥰρᥱдᥰρᥲɜднᥙчнᥲя ᥴуᥱᴛᥲ, ᥴᥲʍ ɜнᥲᥱɯь. 𐌿᧐ʍнᥙɯь, κᥲκ ʍы ʙʍᥱᥴᴛᥱ ᴦ᧐ᴛ᧐ʙᥙ᧘ᥙ ɯᥲρ᧘᧐ᴛκу ᥙ уᥰᥲκ᧐ʙыʙᥲ᧘ᥙ ᥰ᧐дᥲρκᥙ — дρуɜьяʍ, ρ᧐дᥙᴛᥱ᧘яʍ, κ᧐ɯκᥲʍ… Я ᥴκучᥲю

Дʙᥲдцᥲᴛ᧐ᥱ ʙᴛ᧐ρ᧐ᥱ ʍᥲя. 𐌿᧐ʍ᧐ᴦᥲю ρ᧐дᥙᴛᥱ᧘яʍ ᴛρᥱнᥙρ᧐ʙᥲᴛь дᥱᴛ᧐κ нᥲ κᥲᴛκᥱ. Онᥙ ᴛᥲκᥙᥱ х᧐ρ᧐ɯᥙᥱ, ᧐чᥱнь ᥴᴛᥲρᥲюᴛᥴя. 𐌿᧐ʍнᥙɯь, κᥲκ ʍы х᧐ᴛᥱ᧘ᥙ ᥰ᧐жᥱнᥙᴛьᥴя ᥙ ʙɜяᴛь ρᥱδᥱнκᥲ ᥰ᧐д ᧐ᥰᥱκу? Нᥲдᥱюᥴь, х᧐ᴛя δы ᴛᥲʍ у нᥲᥴ ᥰ᧐᧘учᥙᴛᥴя

Дʙᥲдцᥲᴛь ᥰяᴛ᧐ᥱ ɯᥱᥴᴛ᧐ᥱ ʍᥲя. Сᥱᴦ᧐дня ʙых᧐дн᧐ᥔ. Сдᥱ᧘ᥲ᧘ ᥰ᧐жᥱρᴛʙ᧐ʙᥲнᥙᥱ ʙ ᥰρᥙюᴛ д᧘я жᥙʙ᧐ᴛных

Тρᥙдцᥲᴛ᧐ᥱ ᧐дᥙннᥲдцᥲᴛ᧐ᥱ ʍᥲя. Дᥲʙн᧐ нᥱ κᥲᴛᥲ᧘ᥴя ᴦдᥱ-ᴛ᧐, κρ᧐ʍᥱ ɯ᧐у. Рᥱɯᥙ᧘ ʙᥴᥰ᧐ʍнᥙᴛь ᥴᴛᥲρыᥱ ᥰρ᧐ᴦρᥲʍʍы. Бᥱɜ ᴛᥱδя ᧘ᥱд ᴛᥲκ᧐ᥔ х᧐᧘᧐дныᥔ. Инᴛᥱρᥱᥴн᧐, у ʙᥲᥴ ᴛᥲʍ х᧐ρ᧐ɯ᧐ ᥱᴦ᧐ ɜᥲ᧘ᥙʙᥲюᴛ? Нᥲдᥱюᥴь, ᧘ᥱɜʙᥙя ᴛ᧐жᥱ ᴛ᧐чᥙᴛь уʍᥱюᴛ

Илье снилось, как он заплетает волосы Пете. Он сидел перед ним, такой родной… — Вы там выступаете? Малинин зацепил хвостик резинкой. — Да, — Илья слышал его улыбку. — А зрителей много? — Да, но они застали старое фигурное катание. Нас, фигуристов, так скажем, нового времени, появляется там все больше, спорт развивается и у нас. Мы как одна большая семья. Тебя не хватает. Илья со спины прижался лбом к родному плечу. — А хореографы и тренеры? — Илья с трудом отстранился, только чтобы обойти стул и увидеть лицо Пети. Он горько улыбался. Илья потянулся обнять, но рука прошла сквозь. Петя что-то сказал, но его слова едва доносились — будто бы через несколько слоев бетона и воды. Теплое, родное и едва осязаемое снова отдалялось на расстояние в тысячи километров в гуголплекс степени. Илья открыл глаза и повернул голову, выглядывая в окно. Луна и звезды светились ярче обычного.

«Тебя не хватает»

Теперь Илья знал, что его ждали. Это время ожидания казалось вечным. «Вечно» наверное, не так уж и долго, если рано или поздно наступит. Годы ожидания будут тянуться долго, каждый день одинаково: без желанных объятий и яркой, красивой, как млечный Путь, улыбки. Петя был добрым. Добрее человека Илья еще не встречал — и вряд ли встретит, потому что души людей очернены злом, подлостью, пороками и вечным недовольством жизнью. А жизнь дорогого стоит. Илья сфотографировал Луну, а на обратной стороне написал:

Сᥱʍьдᥱᥴяᴛ ʙ᧐ᥴьʍ᧐ᥱ дʙᥲдцᥲᴛь ᴛρᥱᴛьᥱ ʍᥲя. 𐌿᧐ᥴ᧘ᥱ ʍᥲ᧘ᥱньκ᧐ᥔ ʙᥴᴛρᥱчᥙ ᥴ ᴛ᧐δ᧐ᥔ. У ʍᥱня ᴛᥲ᧘ᥲнᴛ᧘ᥙʙыᥱ учᥱнᥙκᥙ. Онᥙ δудуᴛ ʙыᥴᴛуᥰᥲᴛь ɜᥲʙᴛρᥲ нᥲ юнᥙ᧐ρᥴκ᧐ʍ чᥱʍᥰᥙ᧐нᥲᴛᥱ ʍᥙρᥲ. 𐌿ρᥙх᧐дᥙ ᥰ᧐ᥴʍ᧐ᴛρᥱᴛь

Петя не пришел, но Илья уверен: он бы гордился ими как своими собственными подопечными. Ничего страшного, что не пришел. Илья не обижался. Они никогда друг на друга не обижались — они любили; бывали недопонимания, конфликты, но они проходили через них вместе, много общались и становились даже ближе. Они многое вместе преодолели. Илье часто не хватало спокойствия Пети. Илья скучал, и он знал: Петя скучал тоже. Перед сном он слышал родной шепот, обещающий, что будет смотреть все-все-все выступления ребят и болеть за них, но оттуда. Илья верил, потому что Петя никогда его не обманывал. — Ты лучший, Петя. Твои выступления — лучшие, которые я когда-либо видел. Я не ценил. Прости меня. Илья хотел стать маленьким принцем. Он мечтал путешествовать по планетам в поисках Пети. Илья нашел бы осколки боли на Меркурие, поднял бы голову и увидел, как Петя машет ему рукой с Венеры. Добравшись до неё, Илья найдет россыпь отчаяния и краем глаза заметит, как любимый сидит на Марсе. Уже там его искупают в призрачных, воздушных поцелуях, и он просто будет знать, что теперь за ним наблюдают с Цереры, где его ждали мягкие игрушки, собранные со льда на последнем выступлении Пети. На Юпитере все будет усыпано их любимыми конфетами, которые дома очень быстро заканчивались, сколько бы они не купили. В последний раз он их покупал, когда приходил на могилу к Пете, чтобы оставить там золотую медаль с их последнего чемпионата мира. Илья не помнил, скольки кратным чемпионом он стал, но в тот день он впервые был недоволен своим первым местом, потому что считал, что Петю незаслуженно засудили и отправили на второе место. Это был последний старт в их общей Земной карьере. На Уране Илья найдет фортепиано, которое он подарил Пете, когда его старое сломалось во время переезда в новую квартиру. С Нептуна он увидит, как на Плутоне Петя рассматривает те самые полароидные фотографии и читает послания, оставленные ему Ильей. Он доберется до Эриды и поймет, что Солнце перестало греть ещё на Марсе. Так хочется согреться в родных объятиях… Однажды Илья увидит заголовки вроде «Прошло пятьдесят лет со дня…», «Сегодня Петру Гуменнику могло бы исполниться восемьдесят лет…», «Ему было всего лишь тридцать, но сегодня — восемьдесят…» и поймëт, что ждать до встречи им осталось совсем немного.