Очарована

      В твоём доме всегда чуть приглушённый свет, и я давно и прочно влюблена в атмосферу пляшущих теней, что создают подрагивающие язычки пламени десятков свечей. Воистину, наши берегини дают твоему жилью какую-то защиту, в противном случае такое обилие дерева, бумаги и тканей давно вспыхнуло бы. Но нет, живёшь, приносишь пользу таким, как я, иногда и другим помогаешь, только редко они ценят это подолгу. От шепотков не укроешься, а взгляды острые, недобрые, на наших спинах уверенно начертили незримые глифы проклятий.       Ты опять возишься среди звенящих скляночек, баночек, колбочек. Вся в делах, которые были вчера и будут завтра, а после ещё и ещё. Я аккуратно укладываю узкие дощечки рядом с печью — научилась-таки у сестры Н. колоть поровнее и помельче, как тебе нравится.       С ведьмами и просто участливыми женщинами из соседних поселений у нас образовался настоящий ковен, как столетия назад. В народе посмеиваются, твердят, мол, на вас мужики смотреть не будут. А я думаю, пускай лучше смотрят. С опаской, хи-хи. Порой в поселение забредают лгуньи, обещают точное видение будущего, привороты А мы надёжно отворачиваем местных женщин от ухаживаний и назойливых сватов. Угадаете, кому после искренняя благодарность причитается? То-то же.       Бывает, к нам забегают девицы совсем ещё зелёные, за годы до первых кровей. И тем мы тоже пугаем деревенских. Лишь чудом — покровительством берегинь — мы не получаем камнями по голове и спине. За «разврат» юных умов. Но я считаю так: разве выбор есть порок? Мы к свободе никого на цепи не тянем, каждая сестра бежала к нам от женихов да от быта, от «предназначения», которое нам присвоила традиционная гордыня народа. И сам ковен — не клетка. Любая вольна уйти, да не было такого ни разу на моей памяти. А память у меня хорошая. Мы с тобой, считай, третью молодость живём, но котелки наши варят как в самую первую.       Ты что-то ворчишь, переходя к столу с раскрытой книгой. Водишь пальцем — изящным, хоть и с руки, знающей труд — по странице. Мне бы отлучиться наружу, помыть руки и лицо освежить немного, но я будто зачарована. Очарована. Могут ли быть лгуньи правы, и ты меня тогда к себе привязала пищей какой, словечками замудрёными? Если и так, я была рада привязаться.       Я до сих пор набираюсь у тебя знаний. Не в одних лишь делах любовных. Только скучать начинаю за книгами, а смеси в колбочках не всегда пригодными получаются. Я словно ведьма стихий, рядом с тобой в тепле и уюте хорошо, но на свежем воздухе я как перерождённая. Дышу глубже, вижу дальше, двигаюсь — как будто волчицы были у меня в далёких (далёких ли?) родительницах. А твои — мудрые спокойные вороны, я отчего-то не сомневаюсь.       Наконец ты меня замечаешь, уголок губ твоих дёргается вверх. Ты выпрямляешься, произносишь имя моё — так мелодично, хотя нарекли меня обыкновеннее некуда. Протягиваешь руку, и я, конечно, поддаюсь. Теперь ласкаюсь, подобно кошке (когда-нибудь я определюсь, кто же меня породила), не мурлыкаю, потому что смешно станет. Невесомо целую ладонь, прямо в ту длинную линию, по которой лгуньи судят о долготе жизни. Не верьте им, рисунки на ладонях — не более чем рисунки. Количество и узор родинок — не более чем количество и узор. Как ведьма говорю, не работает оно так.       Но с нами сработало.