Примула

      — Фрезией ты меня не отпугнёшь. — Цыган взглядом в цветы впивается и бровь приподнимает. Если рыцарь отчего-то вообразил себе, что это должно было хоть немного напугать, то ему бы стоило сразу уяснить, что… Нет. Не напугает. Да и кому в голову придёт Фрезию в качестве защиты пользовать? Это ведь цветы!       — Выбросить их будет сродни преступлению. — Рыцарь хмуро отвечает и оглядывает, как цыгану кажется, каждый крошечный бутон. — Это всё, что осталось.       — Так и не брал бы их, — жмёт цыган плечами и по сторонам оглядывается. — Вон, деве подари. Их здесь сегодня, сам видал, столько, что не сосчитать.       — Я всё это время только этим и занимался, — отчего-то с недовольством отвечает рыцарь.  «Будто тебя, бедного, заставлял кто?» — проносится у цыгана мысль. Несмотря на безмерную любовь к празднествам и суете, сегодняшнюю цветочную ярмарку цыган отчего-то невзлюбил. Рыцарь, то и дело, к девицам подходил, цветами одаривал и любезничал не переставая. Так издавна завелось. Цыган помнил про подношения и про сказки эти ребяческие тоже не забывал. Про то, что так любовь свою искали и, — невероятно! — находили. В подробности он с головой не уходил. Слышал, спрашивал — запросто! А вот поверить в подобное уже было во сто крат сложнее. Любовь раз и навсегда? Сказки чудные!       — Так чего прекратил-то тогда? — спрашивает цыган, заставив вынырнуть самого себя из своих же дум.       — Может, для лечения в дороге понадобятся, — выпаливает рыцарь в ответ и цыган его тотчас с подозрением оглядывает. Осторожно так. Внимательно.       — Ароматом цветов надышался и теперь бредни несёшь? — спрашивает цыган с усмешкой на губах.       — С чего это ты взял? — настораживается рыцарь, все продолжая держать руку в сторону цыгана протянутой. От небольшой охапки фрезий пахло чем-то цитрусовым.       — С того, что использовать его можно разве как успокоительное. Ну, знаешь, аромат приятный. На этом всё, — объясняет цыган, всё же забрав протянутую рыцарем охапку себе.       — Так пусть будут, — отмахивается тот и цыган хмыкает задумчиво.       — Пусть будут, — соглашается он. — Но знай, что дарить фрезии первой встречной — легкомысленно.       — С ними что-то не так?       — Они значат доверие и искренность, — поясняет цыган, кивнув на цветы в своих руках. Рыцарь замирает внезапно, что цыгану не по себе становится. Тот, пусть и не встревоженным выглядел, однако будто явно о чём-то размышлял.        — Я только тебе их принёс, — тише обычного выдыхает рыцарь, отчего цыган слышит непривычно плохо. Да и этот гул снующих туда-сюда людей мешал невыносимо.       — Чего?       — Что слышал, — отмахивается рыцарь, наконец взгляд свой от него отлепляя. — Девам я акант дарил.       — Ну, точно бредишь! — смеётся цыган. — Его ведь не принято возлюбленным дарить! Рыцарь на то не отвечает. Лишь смотрит бесконечно долго на цыгана, смех его слушает звонкий и молчит.       — Тебя, может, научить? — бровью ведёт цыган, спрашивая.       — Чему? — моргает наконец рыцарь.       — Тому, о чём цветы говорят, — устало выдыхает тот. Целый день на шумной ярмарке его знатно утомил. — А то встретишь свою будущую возлюбленную и от незнания сглупишь. Рыцарь не противится. Он сам не знает, почему на то соглашается. Он был уверен: ему это не к чему. И убеждается в этом, когда понимает, что цыган весьма серьезно настроен. Уже на следующий день тот, уличив момент, рассказывает и показывает:       — Желтая гербера — дружба, красная — любовь. Вот только цыган начинает сомневаться в том, что рыцарь в своём уме, ведь тот, очевидно, всё делает не так.        — Нет-нет-нет, — тараторит он и брови хмурит, одновременно пытаясь напоить их лошадей.  Стояло раннее утро. Пора в путь. Солнце вот-вот озарит все вокруг, но не так, как красная гербера глаза цыгана озаряет, протянутая рыцарем прямо ему под нос.        — Красная — это любовь! — ворчит цыган, глаза закатывая. Рыцарь чётко видит, как недовольные черти в глазах напротив аж пританцовывают от злости.       — Жёлтые — это дружба, — кивает задумчиво рыцарь, вспоминая, но красную герберу от лица цыгана так и не убирает. Следующий раз приходится на очередное празднество в очередном мелком городке на их пути.       — Камелия — восхищение и преданность. Красной камелией можно выразить страсть, — говорит цыган и выглядит строже обычного. — Уяснил? — решает он удостовериться. Рыцарь кивает и выглядит не таким невозмутимым, чем обычно. Он будто был чем-то воодушевлён, потому цыган полагает, что тому явно кто-то приглянулся. Они разделяются всего на ничего, чтобы пополнить запасы всякого полезного и не полезного, однако…       — Это красная камелия. — Цыган брови сводит и мало чего понимает, потому цветы принимает без особого сопротивления. Зачем он озвучивает очевидные вещи? Рыцарь, поди, специально над ним насмехается и слова его ни во что не ставит! Украдкой он позже видит, как тот помогает споткнувшейся деве подняться и…  …дарит ей белую камелию, даже не взглянув ей в глаза.  «Это, честно, розыгрыш какой-то!» — возмущается цыган в своих мыслях и слышит там злой, но такой знакомый скрежет зубов своих чертей. «Стало быть, цветов, бедный, не различает» — задумывается он по прошествию месяца. Иначе как он мог всё это объяснить? Всё это время он называл цвета сам, пора было бы выяснить, что там рыцарь конкретно различает, а что нет.

***

      — Ну, насчёт роз ты, должно быть, и сам знаешь, — машет он рукой небрежно, как если бы ему было абсолютно всё равно. После долгой дороги хотелось лишь одного — с лошади слезть да поесть хорошенько. Но цыган должен был подтвердить или опровергнуть свои суждения, потому, как только им слезть с лошадей все же удается, он тут же спрашивает:       — Какого они цвета? — указывает он на куст белых роз.       — Ты приболел? — спрашивает рыцарь внезапно осторожно. — Белого, разумеется. «Мой просчёт!» — корит себя цыган. Тогда в чём же дело?       — Здоров, — уже вслух отвечает он хмуро. — Я всего лишь понять пытаюсь, почему ты мне цветы тащишь, да ещё и не те. Рыцарь его хмурость в ответ зеркалит. Цыгану кажется, что что-то здесь нечисто. С чего это рыцарь ничем вразумительным ответить не может? Всегда ведь слова для него колкие находил. Однако только он подумал об этом, так тот и заговорил:       — Не те? Цыган чувствует, как кровь внутри закипает. Хорошо, что внутри. Не хотел бы он подпалить свои длинные локоны из-за внезапно вспыхнувшей злости.       — Не те! — возмущается цыган негромко. — Да и зачем они мне? Рыцарь на него как на умалишенного смотрит. Цыган даже верить начинает, что, верно, с ума сошёл и понять ничего не может. Рыцарь медлит пару мгновений, а затем, словно на отважный шаг решившись, рот уже было открывает, однако даже не успевает воздуха глотнуть. Кто-то из местных их с интересом окликает, спрашивает разное и что-то увлечённо тараторит, но цыган на рыцаря безотрывно смотрит, как если бы силой мысли пытался до правды достучаться.

***

Ночь встречает холодом и россыпью бесконечных звёзд. Цыган огонь разводит одними руками и исподлобья на снимающего с себя доспехи рыцаря взгляды кидает. В свете огня его глаза горели золотом, переливаясь, словно сжечь того норовили заживо. Их отвлекли и вновь затронуть причину странного поведения рыцаря было затруднительно. У того голова была на месте. Цыган точно в этом не сомневался. Чего тогда безмозглым дураком притворялся всё это время — неясно. «А может я и сам дурак?» — думает цыган, но тут же рукой машет, как если бы мысли можно было так просто прочь отогнать.       — Ты словно воды в рот набрал, — слышит он голос уже подошедшего к костру рыцаря, оставшегося в своей рубахе.        — А сам-то почти всегда такой, — фыркает цыган.       — Мне это привычно, а вот тебе — нет, — напоминает ему рыцарь, как если бы великую тайну открыл. Цыган отчётливо слышит: тот журит слишком мягко, слишком осторожно, глазами за ним внимательно следит. Не было такого никогда!       — Ты будто в облаках витаешь, — говорит он тихо. — Влюбился в кого, поди? Рыцарь вместо ответа лишь в глаза его заглядывает, пытаясь найти там чёрт знает что. Он-то сам точно знал, а вот цыган точно нет. Без сомнений. Рыцарь выбирает помалкивать. Как бы сильно не хотелось всю душу излить — нельзя! Раз цыган так до сих пор и не понял, то, выходит, действия его не были столь красноречивы настолько, насколько бы того ему самому хотелось. Значит, стараться нужно лучше! Он попытается. В конечном счёте, в его списке цветов не мало припасено.

***

Утро встречает пением птиц, влажной от росы травой и светом тёплым, что просачивался меж досок заброшенной конюшни. Цыган с болью во всём теле просыпается. Сон в стоге сена мало приятного приносит. Жёстко и колюче. Это место было лучшим из всех тех, из чего они выбирали. К слову, выбора особо не было. Либо под небом звёздным, либо под крышей из обветшалых досок. Благо, погода не доставляла проблем. Цыган потягивается лениво. Надо, надо взбодриться! Неподалёку, кажется, речка пролегала. Холодная вода проснуться помогает. Цыган решается прямо в одежде по пояс в реку пробраться и голову под воду опустить. Сонливость не отпускала, потому, может, вот так сойдёт? Он выныривает, пять ударов сердца своего отчитав. Волосы к лицу прилипают, змеями вьются, но цыган только и думает: «Пусть».       — Я уже начал было думать, что потонуть решил, — раздаётся где-то над ухом. Цыган, честно, не вздрагивает даже. Голос рыцаря он отныне из тысяч других бы узнать сумел. Тот, к слову, обеспокоенным чем-то выглядел. Цыган никак не отвечает, но смотрит отчего-то совсем недовольно, как если бы сам рыцарь его из сна вырвал. Так и наступает тишина. Только и слышно было саму реку и как капли, сползающие с тела и волос, о медленно движущийся поток ударяются. Цыган, честно, колкость какую планировал выдать, но звук проезжающей мимо повозки где-то за их спинами заставляет встрепенуться.        — Торговец, поди? — Рыцарь первым оборачивается, приглядеться пытаясь. — Ты давай из воды выходи, а я пока поспрашиваю. Вдруг еду какую везут.       — Не волнуйся, не уплыву, — всё же не сдерживается цыган, от шутки не в силах отказаться. «Кто же тебя знает. Глаз да глаз за тобой нужен» — думает рыцарь, улыбаясь слегка. Если цыган заметит, то вскипит незамедлительно.  А цыган замечает. Улыбка рыцаря кажется ему взволнованной, а взгляд того то в даль устремлён был, то обратно к нему возвращался. Он уверен: не замечал он раньше такого. Рыцарь словно решение какое принимал. Ну, в самом-то деле, не свяжет же он его снова?  Рыцарь от берега подальше отходит и, развернувшись, к торговцу спешит. В голове столько мыслей копошились, что сбежать от них хотелось до дрожи в ногах. Цыган отчего-то раздражённо цыкает. Громко. Так, чтобы все знали и, может, подсказали, отчего же так сердцу неспокойно.  Рыцарь отчётливо звук воды слышит и понимает: тот за ним идёт. Он чертыхается тихо-тихо и всё же решает обернуться. Цыган перед ним уже весь сухим и чистым стоял. Рыцарь бы не удивился, если бы узнал, что у того расплавленный металл вместо крови по венам ходит.       — Чего это ты, как вор, по сторонам оглядываешься? — интересуется цыган с заметным подозрением. — Я всего-навсего за тобой иду. «В этом и беда» — брови у рыцаря к переносице сводятся. Он хотел потом. Позже. Когда смелости наберётся. Сейчас смелости — щепотка всего, да до того крохотная, что и не увидел бы никто.       — Ничего, — отмахивается он вслух. — Ты, видно, не в духе сегодня, вот и подумал, что ты наедине с собой хочешь побыть. Не с той ноги поднялся?       — Сполз, — хмуро подправляет цыган, как-то совсем не по-доброму на него взглянув.       — Вот, — решается рыцарь, протянув в его сторону пару разноцветных примул. — Для настроения, — добавляет он, словно и знать не знал, что цыган его в ту же секунду мог расспросами закопать. Цыган, ожидаемо, замирает. Сначала на цветы взгляд кидает, затем и рыцаря им одаривает. Повторяет раз, повторяет два, а время спустя, от цветов взгляда не отрывая, осторожно их принимает.        — Погоди, но это…       — Я знаю, — выдыхает рыцарь. Ему кажется, что он с обрыва летит, но голос цыгана упасть не даёт.       — Но они значат…       — Знаю. — Рыцарь смешком свои слова провожает. Пора делать ноги, пока цыган от замешательства к земле будто прирос. Он быстрым шагом к торговцу направляется, всеми силами сдерживая себя, чтобы все известные ему молитвы не начать себе под нос бормотать. Цыган, где-то за его спиной оставшись, уверен, что голова его столько мыслей уж точно не вынесет. Что там конкретно рыцарь «знает»? Примула-то у него откуда? Связался с магом, и тот ему её под конец весны устроил? И ради чего? Погодите-ка! Если рыцарь знает, то… Цыган, внезапно осознав, что конкретно сейчас произошло, вздрагивает, как если бы его окликнул кто. Вот только слышно было лишь журчание речной воды позади. «Для настроения?» — цыган брови хмурит усерднее. Он помнит, что примулу и для утешения, бывало, дарили. Ну, точно! Ничего особенного. А то он надумать странного себе успел. Цыган уже было выдохнуть решает, вот только сердце снова от волнения заходится.  Если рыцарь про примулу знает, то и значение всех тех подаренных ему цветов он, стало быть… … знавал тоже? Фрезия, гербера, камелия, примула. Знал рыцарь всё с самого начала. И цвета их подбирал не случайно. И примулу, выходит, вручил не «для настроения». Цветы в руках цыгана вспыхивают огнём, потому он, наконец, вспоминает, что так и застыл у ручья, не в силах и шагу ступить. Потушит их ему не составляет труда. Вот только знал он, что чувства так просто уже не погаснут.