Священник и дьявол
4 марта 2026 г., 12:10
Городок Литтл-Хэнглтон редко видел солнце. Он ютился в низине, и сырость, поднимавшаяся от реки, круглый год липла к серым каменным стенам домов, заставляя фонари на главной улице гореть тускло и болезненно, словно чахоточные больные. Единственным строением, которому дожди придавали скорее величие, нежели уныние, была церковь Святого Креста. Она возвышалась на холме, острым шпилем протыкая свинцовое брюхо туч, и казалось, сам Бог поставил здесь свой форпост, чтобы надзирать за грешной равниной.
Настоятель этого форпоста, Том Марволо Реддл, стоял у высокого стрельчатого окна своего кабинета и смотрел вниз. Городок лежал у его ног, как послушный пес. Ему нравилось это чувство. В свои двадцать шесть он добился здесь абсолютной власти. Не той грубой власти политиков, а власти над душами. Старушки несли ему свои секреты и сбережения, мужчины опускали глаза, когда он проходил мимо, а дети заливались испуганным шепотом: «Идет святой отец».
Том усмехнулся собственным мыслям. «Святой». Если бы они только знали, какую бурю высокомерия и жажды настоящего, великого могущества он скрывает под безупречным воротничком. Он играл роль, потому что это было лучшим прикрытием для его исследований. Ветхие фолианты в церковной библиотеке хранили не только псалмы. Они хранили знания о запретном. О том, как давить на волю человека, как подчинять. Том называл это «духовным наставничеством».
Сегодня городок казался ему особенно тихим. Слишком тихим. Даже ветер стих, перестал биться в ставни. Тишина давила на уши, и в этой вакуумной пустоте вдоль позвоночника Тома пробежал холодок, не имеющий ничего общего со сквозняком.
Что-то пришло.
— Чушь, — одними губами произнес он, поправляя край сутаны.
В этот момент в городе появился ОН.
Никто не заметил, откуда он пришел. Просто в какой-то миг между одним ударом колокола и другим на главной площади, возле старого, покосившегося колодца, оказался молодой человек.
Он был невысок, одет в простой, но странно сидящий дорожный костюм, слишком легкий для такой промозглой погоды. Его черные, как вороново крыло, волосы были растрепаны ветром, а глаза... глаза были зелеными. Но не человечески-зелеными, а цвета молодой, ядовитой листвы, растущей на болотных испарениях. В них плескался свет, которого не существовало в природе.
Когда он сделал шаг, фонарь над мясной лавкой мигнул и погас. Собака, дремавшая у крыльца, вдруг заскулила и, поджав хвост, бросилась прочь, забыв о своей конуре.
Молодой человек — Гарри — вдохнул воздух полной грудью и поморщился. Пахло людьми. Их страхами, их скучной, пресной добродетелью и копящейся годами, как подкожный жир, похотью. Гадость. Но работа есть работа.
Он провел пальцем по мокрому камню стены. Камень пошел рябью, на миг став мягким, как теплый воск, а затем снова застыл. Гарри улыбнулся. Ад соскучился по развлечениям. Верховные решили, что слишком уж праведным стал этот городок. Слишком рьяный у них пастырь. Такой рьяный, что, того и гляди, сам возомнит себя святым. А гордыня, как известно, любимое блюдо Преисподней.
Задание было простым: соблазнить священника. Заставить его пасть. И Гарри знал, что справится блестяще. В конце концов, он был создан для этого. Он был наслаждением, воплощенной свободой от оков. Проблема была лишь в одном: ему было скучно. Все эти люди ломались слишком быстро, стоило лишь пообещать им чуточку рая при жизни.
Гарри шел по улице, и за его спиной распускались, а затем мгновенно увядали цветы в палисадниках. Молодая женщина, взглянувшая на него из окна, вдруг почувствовала жар в груди и с ужасом захлопнула ставни, потому что образ незнакомца показался ей слаще образа мужа.
Дождь, словно почувствовав присутствие чужака, усилился. Он пошел стеной, холодный, ноябрьский ливень, способный промочить до костей за секунду. Гарри даже не промок. Капли дождя, не долетая до его плеч, превращались в пар.
Он поднял голову и увидел её. Церковь на холме. А в окне — темный силуэт.
— Ну здравствуй, пастырь, — прошептал Гарри, и пар от его дыхания сложился в причудливую, на мгновение застывшую в воздухе фигуру крылатого змея. — Как давно я искал такую одинокую душу.
В доме причта Том Реддл вздрогнул. Ему показалось, или сквозь шум дождя он действительно услышал свое имя? Он отошел от окна, пытаясь убедить себя, что это игра воображения, как вдруг в дверь постучали.
Стук был тихим, почти вежливым. Но от него у Тома свело скулы.
Священник помедлил. Взгляд его упал на тяжелый серебряный крест, висевший на стене. На мгновение рука дрогнула, потянувшись к нему, но Том одернул себя. Кого ему бояться? Заблудившегося путника? Он сам был здесь силой. Он сам был хищником.
Он распахнул дверь.
Холодный воздух ударил в лицо, смешанный с запахом озона и чего-то сладкого, пряного, запретного, как мирра в доме язычников. На пороге стоял молодой человек. Его черные волосы намокли и блестели, прилипнув ко лбу, а глаза... глаза Тома Реддла, видевшего сотни прихожан, впервые растерялись. Эти глаза смотрели на него не как на священника. Они смотрели на него как на мужчину. Как на цель. В них плясал зеленый огонь, который Том всю жизнь пытался зажечь в себе сам, но безуспешно.
— Простите ради бога, святой отец, — голос незнакомца обволакивал, скользил под кожу. — Я заблудился. Дождь... Можно мне войти?
Том молчал, вцепившись в дверной косяк. Разум кричал: «Захлопни дверь! Запрись! Читай молитву!». Но где-то в самой темной, тщательно скрываемой глубине его естества, где жила его собственная, непроглядная тьма, родился ответный жар.
— Как вас зовут? — спросил Том, и голос его прозвучал хрипло.
— Гарри, — улыбнулся незнакомец. Улыбка была легкой, почти невинной, но в уголках губ Тому почудился вкус пепла и греха. — Меня зовут Гарри.
Секунда растянулась в вечность. Дождь хлестал по земле. Где-то вдалеке жалобно завыла собака.
— Входите, — сказал Том и отступил в темноту прихожей, делая шаг навстречу своей погибели.
Гарри переступил порог. Пламя свечи в прихожей взметнулось вверх, на миг став ярко-зеленым, а затем опало, окрасив тени на стенах в очертания пляшущих чертей.
— Спасибо, святой отец, — мягко произнес Гарри, стряхивая несуществующие капли с плеча. — Вы даже не представляете, как я ждал встречи с вами.
Том Реддл, священник церкви Святого Креста, впервые в жизни почувствовал себя не пастырем, а заблудшей овцой, которую только что нашли, чтобы увести в никуда. И, к своему ужасу, он понял, что ему это нравится.
***
Дом причта приходской церкви Святого Креста был странным сооружением. Снаружи — образец скромности и благочестия: серый камень, узкие окна-бойницы, аккуратный палисадник с чахлыми розами, которые сестра Марта, экономка, выхаживала с упорством, достойным лучшего применения. Но внутри, за этими стенами, хранилась тайна. Том Реддл сам проектировал интерьеры, когда десять лет назад получил этот приход. Он настоял на высоких потолках, тяжелой дубовой мебели и стеллажах, занимающих все стены в гостиной. На первый взгляд, стеллажи были заполнены духовной литературой — многотомные издания проповедей, жития святых, толкования Евангелия. Но тот, кто присмотрелся бы внимательнее, заметил бы, что корешки самых старых книг, стоящих на верхних полках, были безымянны. И если бы этот любопытный добыл одну из них, он обнаружил бы трактаты по демонологии, средневековые гримуары и записи судов инквизиции, где подробно описывались ритуалы изгнания нечисти... и способы ее призыва. Гарри заметил эти книги сразу. Вошел в гостиную, скользнул взглядом по комнате и усмехнулся про себя. А наш священник не так прост, как кажется. Коллекционирует запретное знание. Любопытно, для борьбы со злом или для знакомства? — Присаживайтесь, — Том указал на кресло у камина. Сам он прошел к маленькому столику в углу, где стоял фарфоровый чайник. Руки его чуть дрожали, когда он разливал кипяток по чашкам. — Чай. Простите за скромное угощение, но в такой час ничего другого предложить не могу. — Чай прекрасен, — Гарри взял чашку, и Том заметил, что пальцы гостя даже не коснулись ручки — он держал чашку за край, словно горячий фарфор не доставлял ему ни малейшего дискомфорта. — Вы очень добры, святой отец. Не каждый впустит незнакомца в дом посреди ночи. — Долг христианина — помогать ближнему, — машинально ответил Том, садясь напротив. Между ними стоял низкий столик, накрытый льняной скатертью. На столике — чашки, сахарница, молочник. Самая мирная, бытовая картина. И самое дьявольское напряжение, какое Том испытывал в жизни. — Откуда вы идете? — спросил Том, делая глоток чая, чтобы занять рот и руки. — Издалека, — Гарри отставил чашку, даже не пригубив. — С юга. Я путешествую уже много лет. Можно сказать, вся жизнь моя — дорога. — Семья? Родители? Гарри посмотрел на него с легкой грустью. Слишком легкой. Словно он репетировал этот взгляд перед зеркалом. — Я сирота. Вырос в приюте. Знаете, как это бывает, святой отец? Когда ты никому не нужен, когда ты — обуза, которую терпят из жалости? Том вздрогнул. Эти слова отозвались в нем эхом его собственного детства. Приют Вула, холодные коридоры, ненависть в глазах других детей, презрение воспитателей. Он тоже был никому не нужен. Пока не понял, что нужен сам себе. Пока не научился брать то, что хочет. — Знаю, — глухо ответил Том. — Я тоже... рос без родителей. — Вот как? — Гарри склонил голову, и в свете камина его глаза блеснули пониманием. — Тогда вы должны знать, каково это — искать свое место в мире. Место, где тебя примут таким, какой ты есть. — Я нашел свое место, — твердо сказал Том. — Господь привел меня сюда. — Господь? — Гарри произнес это слово с легкой насмешкой, но не грубой, скорее задумчивой. — Или вы сами привели себя сюда, прикрываясь его именем? Том поперхнулся чаем. Поставил чашку на стол резче, чем следовало, чай плеснулся на скатерть, оставляя темное пятно. — Что вы хотите этим сказать? — Только то, — Гарри подался вперед, и тени на стенах дрогнули, потянувшись за ним, как привязанные, — что человек всегда сам выбирает свой путь. Бог лишь наблюдает. Или не Бог. Кто-то еще. Но выбор всегда за человеком. Вы выбрали этот путь, Том. Вы выбрали его, потому что здесь вы — первый. Здесь вы — главный. Здесь вы можете быть кем угодно, никто не посмотрит на ваше прошлое. Том смотрел на него во все глаза. Откуда? Откуда этот бродяга знает? Как он смеет читать его душу, словно раскрытую книгу? — Вы забываетесь, — голос Тома зазвучал резче, чем он хотел. — Вы в доме священника. Я не позволю... — Позволите, — мягко перебил Гарри. — Вы позволите мне все, Том. Потому что я говорю правду. А правда, какой бы горькой она ни была, всегда слаще лжи. Вы же сами ненавидите ложь. Особенно ту, которую вынуждены говорить себе каждое утро, надевая этот воротничок. Том вскочил. Чашка опрокинулась, разбилась о пол. Осколки фарфора разлетелись по ковру. Он хотел крикнуть, приказать этому нахалу убираться вон, но слова застряли в горле, потому что в этот момент он увидел это. Тени. В комнате горел камин и две свечи на каминной полке. Света было достаточно, чтобы отбрасывать тени. Тень самого Тома дрожала на стене за его спиной, повторяя каждое его движение. Тени от кресел, от стола, от книжных шкафов — все они лежали на своих местах, послушные законам физики. Но тень Гарри вела себя иначе. Она не лежала на полу. Она стояла. И тянулась к Тому. Черная, маслянистая, она вытягивалась в его сторону, словно живое существо, пытающееся коснуться ноги священника. Когда Гарри чуть повернул голову, тень не повторила его движения. Она продолжала смотреть на Тома. — Что... — выдохнул Том, пятясь к стене. — Что вы такое? Гарри проследил за его взглядом, посмотрел на свою тень, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на скуку. Он щелкнул пальцами — едва слышно, почти беззвучно — и тень мгновенно "легла" на пол, послушная, обычная, как у всех. — Обычный недостаток освещения, — пожал плечами Гарри. — Вам показалось. Садитесь, Том. Не будьте ребенком. — Я не сяду, — голос Тома дрожал, но он пытался сохранить остатки достоинства. — Я требую ответа. Кто вы? — Я уже сказал. Путник. — Путники не заставляют тени плясать! — выкрикнул Том, и в этом крике было столько накопившегося за вечер страха, что он сам удивился. — Путники не говорят того, что не могут знать! Кто вы, черт возьми?! Гарри медленно поднялся. Теперь они стояли друг напротив друга — демон и священник, разделенные лишь разбитой чашкой и лужей чая на полу. Гарри не сделал ни одного угрожающего движения, но воздух в комнате стал плотным, горячим, как перед грозой. — Черт? — переспросил Гарри с мягкой улыбкой. — Близко. Но не совсем. Я не черт, Том. Я не тот, кого вы изгоняете святой водой и молитвами. Я не падший ангел, не бес из преисподней. Я... Он замолчал, делая паузу, которая длилась целую вечность. — Я то, что вы ищете. Том сглотнул. В горле пересохло, язык прилип к небу. — Я ищу Господа. — Нет, — Гарри покачал головой, и в этом жесте была почти отеческая снисходительность. — Ты ищешь силу. Ты ищешь знание. Ты ищешь власть над миром, который отверг тебя в детстве. Господь здесь ни при чем. Господь требует смирения. А ты не умеешь смиряться, Том. Я вижу это. Я вижу гордыню в каждой линии твоего лица, в каждом жесте. Ты хочешь быть богом. Маленьким богом своего маленького городка. И ты ненавидишь себя за то, что твои амбиции разбиваются о стены этой клетки. Каждое слово вонзалось в Тома, как нож. Это была правда. Самая страшная, самая постыдная правда, которую он прятал на самом дне души. Он хотел большего. Он хотел всего. И ненавидел себя за то, что не может этого получить. — Замолчите, — прошептал Том. — Замолчите, или я... — Что? — Гарри сделал шаг вперед. — Изгонишь меня? Попробуй. Том метнулся к стене, сорвал распятие — тяжелое, серебряное, освященное самим епископом — и выставил его перед собой, как меч. — Изыди, сатана! — крикнул он, и голос его звенел от напряжения. Гарри посмотрел на распятие. Потом перевел взгляд на Тома. И рассмеялся. Смех был тихий, мелодичный, совсем не дьявольский. В нем не было злобы, не было насмешки. В нем была грусть. — Милый Том, — сказал Гарри, протягивая руку и касаясь пальцами фигурки Христа. — Это всего лишь серебро. Это всего лишь кусок металла, которому придали форму люди. Ты правда думаешь, что я боюсь вещей, сделанных людьми? Том смотрел, как пальцы Гарри гладят распятие, и не верил своим глазам. Ничего не происходило. Не было вспышки, не было дыма, не было крика боли. Гарри спокойно держал в руках величайшую святыню христианского мира, и ему не было больно. — Но... как? — выдохнул Том. — Ты же... демон? — Демон, — согласился Гарри, отпуская распятие. — Но не враг Богу. Пойми простую вещь, Том. Бог и Дьявол — не враги. Они — две стороны одной монеты. Они — равновесие. Вы, люди, придумали себе сказку о вечной войне, потому что вам нужны простые ответы. Добро и зло. Свет и тьма. Но мир сложнее. Мир — это оттенки. И ты, Том, всегда знал это. Ты всегда чувствовал, что твоя тьма — не порок, а сила. Ты просто боялся признаться себе в этом. Том опустил руку с распятием. Оно повисло на цепочке, бесполезное, как простая безделушка. — Чего ты хочешь? — спросил он тихо. — Я же сказал. Я хочу дать тебе свободу. — От чего? — От страха. От сомнений. От этой клетки, которую ты сам себе построил, — Гарри обвел рукой комнату, но Том понял, что он имеет в виду не стены дома. — Я могу показать тебе мир, каким он является на самом деле. Я могу дать тебе знание. Настоящее знание, не из пыльных книг, написанных людьми, которые боялись задавать вопросы. Том молчал. В голове боролись две силы — страх, вколоченный годами воспитания, и жгучее, невыносимое любопытство. Любопытство побеждало. — Что там? — спросил он хрипло. — За пределами этого мира? Есть ли там сила? Настоящая сила? Гарри улыбнулся. Впервые за весь вечер его улыбка была искренней, без игры. — О, Том. Ты даже не представляешь, насколько ты прав, когда ищешь силу. И насколько ты заблуждаешься, когда ищешь ее в молитвах. Сила не дается по праву рождения, не дается за благочестие. Сила берется. Сила — это знание. А знание — это ключ. Хочешь, я дам тебе этот ключ? Том сглотнул. В горле пересохло окончательно. — Хочу. Они проговорили всю ночь. Час сменялся часом, свечи оплывали, догорали, Том зажигал новые, не замечая времени. Гарри рассказывал. Он не проповедовал, не соблазнял, не искушал в привычном смысле слова. Он просто открывал перед Томом картину мира, о которой тот даже не подозревал. Он говорил об устройстве вселенной — не с точки зрения астрономии, а с точки зрения метафизики. О том, что за тонкой пленкой реальности, которую видят люди, скрываются иные слои бытия. О том, что ангелы и демоны — не враги, а служащие, каждый в своей сфере. О том, что человек создан не по образу Бога, а по образу выбора. И что выбор между добром и злом — иллюзия, потому что в высших сферах этих понятий не существует. Существует только цель и средства. — Но как же заповеди? — спрашивал Том, и в голосе его уже не было защиты, было только жадное любопытство ученика. — Как же грех? — Грех, — Гарри усмехнулся, — придумали люди, чтобы контролировать других людей. Скажи человеку, что он грешен, и он будет всю жизнь искать искупления. А кто дает искупление? Церковь. А кто управляет церковью? Люди. Понимаешь цепочку? — То есть Богу все равно? — Богу не все равно. Богу важно, чтобы ты развивался. Чтобы ты искал. Чтобы ты не останавливался. А ты остановился, Том. Ты застыл в этом городе, в этом доме, в этой роли, как муха в янтаре. Ты перестал расти. Ты боишься сделать шаг за пределы известного. А ведь именно там, за пределами, начинается настоящее. Том слушал, и каждый нерв в его теле вибрировал от возбуждения. Это было то, чего он ждал всю жизнь. Подтверждение того, что его темные мысли — не грех, а дар. Что его жажда власти — не порок, а проявление истинной природы человека, созданного по образу Творца. Ведь Творец — разве он не властен над всем? Под утро, когда за окнами начало сереть небо, а дождь давно стих, сменившись тяжелым туманом, Гарри изменился. Игривость, легкость, с которой он вел беседу всю ночь, исчезла. Его лицо стало серьезным, почти суровым, и в глазах зажглось что-то древнее, тяжелое, вечное. Том вдруг остро осознал, что перед ним не просто странный молодой человек. Перед ним существо, которое видело рождение и гибель империй, которое было здесь, когда первые люди учились добывать огонь, и которое будет здесь, когда последний человек закроет глаза. — Я дал тебе знание, Том, — голос Гарри звучал ровно, без интонаций. — Я открыл тебе двери, о существовании которых ты даже не подозревал. Но знание требует платы. Ты готов заплатить? Том смотрел на него, и в груди его билось сердце, готовое выскочить из ребер. Страх? Да. Но страха было меньше, чем предвкушения. — Чего ты хочешь? Гарри наклонился через столик. Теперь их лица разделяли сантиметры. Том чувствовал жар, исходящий от тела демона, чувствовал запах — дым, сера, но не противная вонь, а тонкий, пряный аромат, от которого кружилась голова. Гарри приблизил губы к уху Тома и прошептал всего два слова: — Твою душу. Том замер. Сердце пропустило удар. Воздух в комнате, казалось, заледенел, хотя камин все еще горел. Два слова повисли в тишине, огромные, как вселенная, и простые, как удар ножа. Душу. Он хочет его душу. В голове Тома пронеслась тысяча мыслей — о вечном проклятии, об аде, о кругах ада, о которых он читал в книгах. Но следом за ними пришла другая мысль: А что я теряю? Что такое моя душа сейчас? Запертая в клетке, истлевшая от скуки, никому не нужная. Что я получу взамен? Гарри ждал. Его глаза смотрели прямо в душу Тома, читая каждую мысль, каждое колебание. И в этих глазах не было торжества охотника. Было спокойное ожидание. Он давал Тому время. Он уважал его выбор. Том открыл рот, чтобы ответить... БУМ! БУМ! БУМ! Удары в дверь грохнули так внезапно и громко, что Том подпрыгнул на месте. Звук разорвал тишину, как выстрел. — Святой отец! Святой отец, откройте! — орал грубый мужской голос снаружи. — Беда! Ради бога, откройте! Том уставился на дверь, потом на Гарри. Демон откинулся на спинку кресла, и на его лице снова появилась та самая опасная, довольная улыбка. — Кажется, твоя паства тебя зовет, — промурлыкал Гарри. — Иди, спасай души. А мы продолжим наш разговор позже. Если захочешь. Стук продолжался. Голос за дверью сорвался на крик. Том стоял посреди комнаты, разрываясь между долгом, который вдалбливали в него годами, и тем сладким, пугающим обещанием, которое только что прошептал демон. В одной руке он все еще сжимал распятие — холодное, бесполезное. В другой руке он держал нить, ведущую в неизведанное. — Иди, Том, — мягко сказал Гарри. — Твой выбор никуда не денется. А люди умирают каждую секунду. Кто-то из них умирает прямо сейчас. Слышишь? Действительно, в голосе за дверью звучали панические нотки: "Там Джонни... руку оторвало на лесопилке... кровью истекает..." Том сделал шаг к двери. Потом обернулся, бросив последний взгляд на Гарри. Демон сидел в кресле, сложив руки на коленях, и смотрел на него с выражением, которое Том не мог расшифровать. — Я вернусь, — сказал Том хрипло. — Я никуда не уйду, — пообещал Гарри. Том распахнул дверь и выбежал в туманную муть рассвета, навстречу чужой боли и крови. А в доме, в гостиной, демон поднял с пола осколок разбитой чашки, повертел в пальцах и вдруг сжал его в кулаке. Когда он разжал пальцы, на ладони лежал идеальный, прозрачный бриллиант. — Ох, Том, — прошептал Гарри, глядя на камень. — Какая же у тебя красивая тьма. Я таких давно не встречал. Он бросил бриллиант в камин и закрыл глаза, прислушиваясь к удаляющимся шагам священника. У него было время. У него была вечность.***
Рассвет выползал над Литтл-Хэнглтоном медленно, нехотя, словно сам боялся того, что увидит. Туман стелился по земле густой, молочной пеленой, оседал на камнях холодной росой, просачивался в щели между ставнями и под двери домов. Городок просыпался с кашлем и скрипом половиц, с тяжелыми вздохами стариков, которым новая ночь далась с трудом. Том Реддл бежал по главной улице, и сутана его развевалась за спиной, как черное крыло падшего ангела. Сердце колотилось где-то в горле, но не от быстрого бега — от разрыва, который происходил у него внутри.Твою душу.
Два слова, прошептанные в ухо, горели огнем, въедались в мозг, не желая отпускать. И одновременно с этим впереди, у лесопилки, орал обезумевший от боли мужской голос, и этот крик рвал реальность на части, возвращая Тома к его проклятому долгу. — Расступитесь! — крикнул Том, расталкивая толпу зевак, собравшихся у входа в цех. — Дайте пройти! Что случилось? — Джонни... — запричитала какая-то женщина, кажется, жена старшего мастера. — Джонни, руку ему... пила... Том ворвался внутрь и замер на пороге. Крови было много. Слишком много. Она заливала деревянный пол, пахла железом и страхом, растекалась темной лужей вокруг молодого парня, который сидел, привалясь спиной к стене, и смотрел на свою правую руку отсутствующим взглядом. Точнее, на то, что от нее осталось. Кисть висела на лоскутах кожи, кость торчала белым, неестественно белым обломком среди красного месива. Джонни еще не кричал — он был в глубоком шоке, только трясся мелкой дрожью и бормотал что-то неразборчивое. — Господи Иисусе... — выдохнул кто-то за спиной Тома. — Жгут! — рявкнул Том, сбрасывая оцепенение. Он сам не знал, откуда в нем взялись эти знания — в семинарии их учили основам первой помощи, но теория и практика — разные вещи. — Быстро жгут, ремень, веревку, что угодно! Тело действовало само. Том упал на колени рядом с Джонни в лужу крови, не заботясь о чистоте сутаны, сдавил плечо парня выше раны, пытаясь остановить фонтан, который бил из разорванной артерии. Кто-то сунул ему в руки кусок кожи — фартук, сорванный со стены. — Терпи, — приказал Том, накладывая импровизированный жгут. — Терпи, слышишь? Ты жить будешь. Джонни посмотрел на него мутными глазами и вдруг спросил: — Святой отец... я умру? Я в ад попаду? Я ж... я ж грешный... Том замер на секунду. Грешный. Ад. Душа.Твою душу.
— Молчи, — сказал Том жестко. — И слушай меня. Я отпускаю тебе грехи твои. Все до единого. Понял? Ты чист. А теперь живи, черт бы тебя побрал! Кто-то ахнул от ругательства священника. Тому было плевать. Он затягивал жгут, чувствуя, как кровь перестает хлестать, чувствуя, как под его пальцами затихает дрожь умирающей плоти. — Мужайтесь, — добавил он уже тише, почти про себя. — Мужайтесь, и да укрепляется сердце ваше. Через час, когда приехал врач из соседнего городка (своего в Литтл-Хэнглтоне не было), когда Джонни увезли с остатком руки, который предстояло ампутировать по локоть, Том вышел из лесопилки на воздух. Сутана его была пропитана кровью, руки — тоже. Он стоял посреди улицы, и раннее солнце пробивалось сквозь туман, окрашивая мир в болезненно-розовый цвет. Крестьяне смотрели на него с благоговением — он спас человека. Он не побоялся запачкаться. Он был настоящим пастырем. Том их не видел. Он думал о том, что только что, возможно, спас душу, которую пару часов назад чуть не продал демону. Или не чуть не продал? Или продал, просто еще не получил товар? Глубоко внутри, под коркой благопристойности и долга, ворочалось темное, липкое чувство. Ему было все равно на Джонни. Ему было все равно на этих людей с их открытыми ртами и влажными глазами. Он думал о том, что оставил в своем доме. Он думал о Гарри. Том вернулся в дом причта, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы разогнать туман, но недостаточно, чтобы прогреть промозглый воздух. Руки он отмыл в колодце во дворе — вода обжигала холодом, смывая чужую кровь. Сутану пришлось снять и оставить в прихожей — пятна въелись в ткань, и сестре Марте придется повозиться, оттирая их. В доме было тихо. Подозрительно тихо. Том прошел в гостиную — пусто. В комнату для гостей — пусто. Кровать была аккуратно застелена (когда Гарри успел?), но на подушке лежал предмет, от которого у Тома перехватило дыхание. Бриллиант. Небольшой, но идеальной огранки, он переливался всеми цветами радуги в луче солнца, пробившемся сквозь занавеску. Том взял его в руки и почувствовал тепло. Живое, пульсирующее тепло, совсем не похожее на холодную красоту настоящего камня. Осколок чашки, — подумал Том. — Он превратил осколок чашки в бриллиант. Доказательство. Осязаемое, неопровержимое доказательство того, что прошлая ночь не была сном, не была галлюцинацией уставшего разума. Гарри существовал. Гарри был реален. И Гарри оставил ему подарок. — Что ты такое? — прошептал Том, сжимая камень в кулаке. Камень пульсировал теплом в такт его сердцебиению. Том спрятал бриллиант в тайник за иконой Божьей Матери в своей спальне. Старый дубовый киот скрывал небольшую нишу в стене — Том обнаружил ее в первый год своего служения и использовал для хранения вещей, которые не должны были попадаться на глаза посторонним. Запретные книги, странные артефакты, купленные у бродячих торговцев... и теперь — бриллиант, рожденный из чайной чашки. Весь день Том выполнял свои обязанности как автомат. Утренняя месса, исповедь (старушка миссис Уоллес каялась в том, что украла у соседки курицу, — в сотый раз за год), посещение больного ребенка на окраине, снова молитва. Он говорил нужные слова, делал нужные жесты, и никто — никто! — не замечал, что внутри священника зияет пустота. Он думал только об одном: придет ли Гарри снова? Ночь наступила медленно, как будто время растягивали, мучили, заставляя Тома ждать. Он не ложился. Сидел в гостиной у камина, делая вид, что читает Писание, но на самом деле вслушиваясь в каждый шорох за окном, в каждый скрип половиц. Гарри не пришел. Том уснул под утро в кресле, уронив голову на грудь, и проснулся от холода и ломоты в спине. Солнце снова вставало над городом, и дом был пуст. Второй день прошел так же. Том злился. На Гарри — за то, что тот исчез, не попрощавшись. На себя — за то, что ждет. Он доставал бриллиант из тайника, сжимал в руке, чувствовал тепло и прятал обратно. К вечеру злость сменилась тоской — тягучей, липкой, незнакомой. Том не знал, что так можно скучать по человеку, которого видел всего одну ночь. По существу. По демону. Он не человек, — напоминал себе Том. — Он демон. Он враг. Он искушение. Но сердце пропускало эти доводы мимо. Третьей ночью Том не выдержал. Спать было невозможно — стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вставало лицо Гарри, его улыбка, его глаза, в которых плясало адское пламя. Том оделся и вышел из дома. Ночь была холодной, но ясной. Луна висела над церковным шпилем огромная, желтая, как глаз хищного зверя. Том сам не понимал, куда идет, но ноги привели его к церкви. К двери, за которой он искал утешения всю свою жизнь. Церковь Святого Креста ночью выглядела иначе. Без прихожан, без света свечей, только тусклое мерцание лампад перед алтарем, она казалась огромным каменным зверем, припавшим к земле в ожидании добычи. Том толкнул тяжелую дверь — она не была заперта, в его церкви никогда не запирали двери, — и вошел внутрь. Воздух внутри был холодным и неподвижным. Пахло ладаном, воском и старостью. Том прошел по центральному проходу между скамьями, сел на первую, самую близкую к алтарю, и уронил голову на руки. — Господи, — прошептал он в тишину. — Я не знаю, что со мной происходит. Я не знаю, кто он. Я не знаю, зачем ты послал мне это испытание. Или не ты? Если это испытание — дай мне сил. Если это искушение — дай мне мудрости. Если это... — Если это я, то мудрость тебе точно не поможет. Голос раздался прямо над ухом, и Том подскочил на скамье, едва не свалившись на пол. Сердце рухнуло в пятки, а потом взлетело к горлу и забилось там испуганной птицей. Гарри сидел на ступенях перед алтарем. Не на скамье, не на полу — на ступенях, куда имели право ступать только священники во время службы. Он сидел, откинувшись назад и опираясь на локти, задрав голову к распятию, висящему над алтарем. Лунный свет лился сквозь витраж, окрашивая его фигуру в причудливые сине-красные тона. Одет Гарри был странно. Не в дорожный костюм, в котором явился впервые. На нем была свободная белая рубашка, почти прозрачная, расстегнутая до середины груди, и темные брюки. Босые ноги демонстративно покоились на ступени, которая считалась святой. — Ты... — выдохнул Том. — Ты здесь. В церкви. Как ты смеешь? — Обычно, — Гарри перевел взгляд с распятия на Тома и улыбнулся той самой улыбкой, которую Том так ждал три ночи. — Двери не заперты. Сам проверял. — Ты не можешь быть здесь! Это дом Божий! — А я, по-твоему, где должен быть? В аду с рогами и сковородками? — Гарри лениво повел плечом. — Скучно, Том. Ада нет в том смысле, в котором вы его придумали. Есть разные места. И церковь — одно из них. Просто место. Красивое, надо признать. Ваш архитектор знал толк в пропорциях. Том смотрел на него и не верил своим глазам. Демон сидел перед алтарем, болтал ногами и рассматривал распятие с выражением... нежности? Тоски? Том не мог определить. — Ты скучаешь по Нему? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Гарри замер. Улыбка сползла с его лица, сменившись чем-то глубоким и древним. Он снова посмотрел на распятие, и в глазах его мелькнула тень — не боли, нет, скорее сожаления. — Скучаю, — сказал он тихо. — Иногда. По тем временам, когда мы были вместе. До того, как всё пошло не так. — Вы были... вместе? — Том не верил своим ушам. — Ты и Бог? — Мы все были вместе, — Гарри вздохнул и наконец сел нормально, подобрав под себя ноги и похлопал по ступени рядом с собой. — Иди сюда. Не стой столбом. Холодно здесь, а ты без сутаны. Том только сейчас заметил, что вышел из дома в обычной рубашке и брюках, накинув лишь легкое пальто. Он подошел и сел рядом с Гарри на ступени алтаря — действие, которое еще неделю назад показалось бы ему немыслимым кощунством. Сейчас было все равно. Сев, Том вдруг остро осознал разницу в их росте. Даже сидя, он был выше Гарри. Том был высоким, статным, с широкими плечами и властной осанкой — фигура, созданная для того, чтобы возвышаться над паствой. Гарри же рядом с ним казался почти хрупким — изящные, тонкие запястья, узкие плечи, мальчишеский изгиб шеи. Том смотрел на него сверху вниз и чувствовал странное, первобытное удовлетворение от этого контраста. — Расскажи, — попросил Том, и голос его прозвучал ниже обычного. — Что рассказать? — Всё. Кто ты. Откуда. Что ты здесь делаешь. Гарри помолчал, собираясь с мыслями. Луна освещала его профиль — точеный, красивый, почти скульптурный. Том смотрел на него и не мог отвести взгляд. — Я не падший ангел в том смысле, в котором вы думаете, — начал Гарри. — Я не Люцифер, не Вельзевул, не Асмодей. Я кто-то помладше. Кто-то, кто просто сделал не тот выбор в неподходящий момент. Понимаешь, когда всё началось... когда Он создавал нас, у каждого был выбор. Остаться с Ним или уйти. Большинство ушли из гордыни, из желания власти. А я... я просто не захотел подчиняться правилам. Мне было скучно. Рай — это красиво, Том. Но это тюрьма. Там всё правильно, всё по нотам, всё по ранжиру. А я хотел... я хотел смотреть, как растут цветы. Не потому, что это приказано, а потому что они красивые. Я хотел чувствовать. Понимаешь? — Чувствовать? — Там нет чувств, — Гарри усмехнулся горько. — Есть блаженство. Есть покой. Есть любовь — безусловная, всеобъемлющая, но... какая-то общая. Как одеяло, которым накрывают всех сразу. А мне хотелось своей любви. Маленькой, эгоистичной, горячей. Хотелось злиться, хотелось ревновать, хотелось хотеть. Понимаешь разницу? Том понимал. Он всю жизнь хотел. Хотел власти, хотел признания, хотел вырваться из клетки, в которую загнал себя сам. И сейчас, сидя на ступенях алтаря рядом с демоном, который был ниже его, слабее телом, но сильнее духом, он чувствовал это острее, чем когда-либо. — И что теперь? — спросил Том. — А теперь я здесь, — Гарри повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза. — Ищу таких, как ты. Таких, кому тесно в их собственной шкуре. Таких, кто готов заплатить за возможность дышать полной грудью. — Душой, — уточнил Том. — Душой, телом, временем — неважно. Важно, что ты готов. Повисла тишина. Где-то далеко заухала сова. Лампады мерцали красным светом перед иконами, отбрасывая пляшущие тени на стены. — Я ждал тебя, — сказал Том вдруг. — Три ночи. Ты обещал вернуться. — Я проверял, — Гарри улыбнулся мягко, почти нежно. — Хотел посмотреть, правда ли ты хочешь. Или просто любопытство. Ты хотел, Том. Ты искал меня взглядом на улицах, ты ждал по ночам, ты носил мой подарок в руках и чувствовал тепло. Ты сделал выбор. Осталось только признаться себе. — Какой выбор? — Жить. По-настоящему. Не прозябать в этом городе, не играть роль святого, не давиться собственной гордостью. А взять то, что тебе принадлежит по праву. Гарри встал и протянул Тому руку. Том посмотрел на эту руку — маленькую, бледную, с длинными пальцами, на которой не было ни одной мозоли, ни одной царапины, ни одного следа человеческого труда. Его собственная ладонь была крупнее, сильнее, и от этого контраста по телу снова пробежала дрожь. — Пойдем домой, Том, — сказал Гарри. — Здесь холодно. А нам есть о чем поговорить. Том взял его за руку. Рука Гарри была горячей. Не просто теплой — горячей, как печь, как летний песок, как кровь, которую Том смывал с себя утром. Но это не обжигало — это наполняло, разливалось по венам жидким огнем, заставляло сердце биться чаще. И странно было чувствовать такую силу в такой маленькой ладони. Они вышли из церкви через боковую дверь, чтобы не тревожить тяжелую главную. Ночной воздух ударил в лицо свежестью, но Том не чувствовал холода — рука Гарри грела его, и тепло это шло куда-то внутрь, в самую глубину. Дорога к дому причта лежала через кладбище. Старые могилы с покосившимися крестами, свежие холмики с увядшими цветами, каменные ангелы с отбитыми крыльями — всё это серебрилось в лунном свете, выглядело почти красиво, почти сказочно. Гарри взял Тома под руку. Жест был интимным, почти супружеским — так ходят пары, прожившие вместе много лет, когда уже не нужны слова, когда тепло тела говорит само за себя. Том вздрогнул, но не отстранился. Гарри едва доставал головой до его плеча, и Том вдруг поймал себя на желании приобнять его, прижать к себе, защитить — хотя от кого защищать демона? — Тут похоронен твой предшественник, — сказал Гарри, кивая на свежую могилу с деревянным крестом. — Отец Майкл. Хороший был старик. Добрый. — Ты его знал? — Видел пару раз. Он не заметил меня. Слепой уже был почти. Но добрый. Таких жалко. — Ты можешь жалеть? — Могу, — Гарри пожал плечами. — Я многое могу. Я же не зло, Том. Я — выбор. Я — свобода. Злом меня сделали вы, люди. Когда выбирали неправильно, а потом винили меня в своих ошибках. Они вышли с кладбища и подошли к дому. Том отпер дверь дрожащими руками, пропустил Гарри вперед. В прихожей было темно, только лунный свет просачивался сквозь узкое окно над дверью. Том зажег свечу, повернулся к Гарри и замер. Тот стоял в двух шагах, и лунный свет падал на его лицо, делая черты почти неземными. Глаза горели зеленым огнем, губы были приоткрыты, и в этом выражении не было ничего демонического — только ожидание. Только вопрос. Том смотрел на него сверху вниз и чувствовал, как внутри поднимается что-то первобытное, собственническое. — Ты ждал меня три ночи, — сказал Гарри тихо. — Я пришел. Что дальше? Том не знал, что дальше. Он знал только, что не хочет, чтобы этот миг заканчивался. Не хочет, чтобы Гарри снова исчез. Не хочет просыпаться утром в пустом доме и снова притворяться, что ничего не было. — Я... — начал Том и осекся. Гарри шагнул к нему. Еще шаг. Еще. Теперь между ними не было расстояния — только тонкий слой воздуха, нагретого их дыханием. Тому пришлось опустить голову, чтобы смотреть ему в глаза — настолько ниже был Гарри. Гарри поднял руку и коснулся лица Тома. Его пальцы были холодными. Впервые за все время — ледяными, как у покойника. Том вздрогнул, но не отшатнулся. Холод проник под кожу, пробрал до костей, и вместе с этим холодом пришло странное, пугающее, сладкое чувство освобождения. — Ты думал, я приду за твоей душой? — прошептал Гарри, глядя ему в глаза. — Нет, Том. Душа — это слишком абстрактно. Я пришел за твоей плотью. За твоим вниманием. За тобой целиком. Он привстал на цыпочки и коснулся губами уголка губ Тома. Не поцелуй — пробуждение. Легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по всему телу пробежала дрожь, а в голове взорвался фейерверк мыслей, чувств, желаний, которые Том подавлял в себе годами. Том рванулся вперед. Сам, впервые проявляя инициативу. Он прижал Гарри к стене, вжался в него всем телом, чувствуя жар, исходящий от демона, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки бьется чужое сердце, чувствуя, какой он маленький и хрупкий под его руками. Контраст их тел — его крупного, властного, и этого изящного, почти детского — пьянил сильнее любого вина. — Тише, — Гарри приложил палец к его губам, останавливая. Глаза его смеялись, но в глубине горел огонь, от которого можно было сгореть дотла. — Не торопись. Ты еще не готов. Но скоро будешь. — Когда? — голос Тома сел до хрипоты. — Когда перестанешь бояться. — Я не боюсь. — Боишься, — Гарри убрал палец с его губ и провел ладонью по щеке, по шее, остановился на груди, где под ребрами бешено колотилось сердце. — Боишься, что это сон. Что я исчезну. Что ты сойдешь с ума. Но ты не сойдешь, Том. Ты просто проснешься. В первый раз за всю жизнь. Гарри взял его за руку и повел наверх, в спальню. Они шли медленно, ступенька за ступенькой, и каждый скрип половиц отдавался в висках Тома пульсирующей болью наслаждения. Гарри был впереди, но Том видел, как напрягаются его плечи, как он чуть запрокидывает голову, словно прислушиваясь к чему-то, что слышал только он. В спальне горела только лампада перед иконой — та самая, за которой был спрятан бриллиант. Гарри подошел к иконе, посмотрел на лик Богородицы, усмехнулся и перевел взгляд на Тома. — Ты прячешь мои подарки за Ее спиной? — спросил он с иронией. — Думаешь, Она не видит? — Я... — Том смешался. — Ей все равно, — Гарри махнул рукой. — Она понимает. Она Мать. А матери понимают всё. Он подошел к кровати — широкой, дубовой, с высокими столбиками по углам — и сел на край. Посмотрел на Тома снизу вверх и похлопал по покрывалу рядом с собой. В этом жесте было что-то почти детское, беззащитное, и Том вдруг остро осознал, насколько же Гарри маленький по сравнению с ним. — Иди сюда, — сказал Гарри. Том подошел и сел. Близко. Почти вплотную. Гарри пах дымом и чем-то сладким, чем-то, от чего кружилась голова, хотелось закрыть глаза и дышать, дышать, дышать этим запахом вечность. — Ложись, — сказал Гарри. Том лег. Поверх покрывала, не раздеваясь. Гарри лег рядом, на спину, уставившись в потолок. Они лежали молча, глядя в темноту, слушая дыхание друг друга. А потом Гарри повернулся на бок и уткнулся лицом в грудь Тома. Это было так неожиданно, так интимно, так... по-человечески, что у Тома перехватило дыхание. Гарри прижался щекой к его груди, прямо туда, где билось сердце, и замер. Он казался таким маленьким, свернувшись калачиком у бока Тома, такой хрупкий, что Том боялся дышать. Том чувствовал жар его лица даже сквозь ткань рубашки, чувствовал, как черные волосы щекочут подбородок, чувствовал, как тонкие пальцы сжимают край его пиджака, словно Гарри боялся, что Том исчезнет. — Ты слышишь? — прошептал Гарри в ткань рубашки. — Как бьется. Живое. Настоящее. Я забыл, как это звучит. Том не знал, что сказать. Он поднял руку — медленно, осторожно, боясь спугнуть — и положил Гарри на голову. Волосы были мягкими, шелковистыми, пахли тем же дымом и сладостью. Том провел по ним ладонью, чувствуя, как под пальцами пульсирует чужая жизнь, чувствуя, какой маленький череп под его большой рукой. — Ты такой теплый, — пробормотал Гарри куда-то ему в грудь. — Люди не ценят этого. Того, что они теплые. Того, что у них есть сердце. Которое бьется. Которое можно сломать. Которое можно отдать. — Я никому не отдавал своего сердца, — сказал Том хрипло. — Уже отдал, — Гарри поднял голову и посмотрел на него снизу вверх. В лунном свете его глаза казались черными, бездонными. — И я забрал его. Ты мой, Том Марволо Реддл. С этого момента и навсегда. — А душа? — спросил Том, и в голосе его не было страха. Только любопытство. — Душа будет потом, — Гарри снова уткнулся лицом в его грудь, потерся щекой о ткань рубашки, как кот. — Сначала сердце. Сначала плоть. Сначала — ты, целиком, без остатка. А душа... душа приложится. Он затих. Том продолжал гладить его по голове, чувствуя, как по телу разливается странное, пугающее, сладкое тепло. Рядом с ним лежал демон. В его постели. Прижимался к его груди. Слушал его сердце. Такой маленький, почти беззащитный в его объятиях. И Тому не было страшно. Ему было спокойно. Впервые в жизни — абсолютно, всепоглощающе спокойно. Как будто он всю жизнь тонул и наконец вынырнул, вдохнул воздух полной грудью и понял, что небо над головой все-таки существует. — Гарри, — позвал он шепотом. — М-м-м? — отозвалось из его груди. — Ты останешься? Гарри поднял голову, посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом улыбнулся — не той опасной улыбкой искусителя, а просто улыбкой. Человеческой. Теплой. — Я никуда не уйду, Том. Я слишком долго искал тебя, чтобы уйти просто так. Он снова прижался к его груди, и через минуту дыхание его стало ровным и глубоким. Он спал? Демоны спали? Том не знал. Но чувствовал, как тяжелая голова покоится на его груди, как горячее тело прижимается к боку, и понимал, что сам не уснет. Не сейчас. Не в этот момент. Он смотрел в потолок, гладил черные волосы и думал о том, что завтра начнется новый день. Что завтра ему снова придется быть священником, служить мессу, исповедовать прихожан, делать вид, что ничего не произошло. Но теперь у него будет это. Будет знание, что где-то рядом есть Гарри. Что он не один. Что его сердце бьется не только для него самого. Утро ворвалось в комнату золотым светом, разбило сон в мелкие осколки. Том открыл глаза и первым делом повернул голову. Рядом никого не было. Подушка хранила вмятину от чужой головы, одеяло было смято, и Том явственно чувствовал запах — тот самый, дымный, сладкий, греховный. Но Гарри исчез. Том сел на кровати, чувствуя, как паника сжимает горло ледяной рукой. Опять? Снова? Он ушел? Не попрощавшись, не оставив даже... Он замер. На подушке рядом лежал цветок. Обычный полевой цветок — ромашка, сорванная явно где-то у дороги. Но она не увяла за ночь, не засохла. Она лежала свежая, живая, и на лепестках блестели капли росы. Том взял цветок в руки и улыбнулся. Сам не заметил, как улыбнулся. Он оделся быстро — привычное движение, отточенное годами, — и спустился вниз. Из кухни доносились голоса. Один — сестры Марты, его экономки, воркующей над чем-то с материнской нежностью. Второй... Том вошел в кухню и замер в дверях. Гарри сидел за столом, на том самом месте, где обычно завтракал сам Том. На нем была та же белая рубашка, расстегнутая, волосы влажные после умывания, и он с самым невинным видом пил чай из большой кружки. Ноги его болтались под столом. Сестра Марта стояла рядом, пододвигая к нему тарелку с булочками, и на лице ее было написано такое умиление, какого Том не видел у нее никогда. — Кушайте, кушайте, деточка, — приговаривала сестра Марта. — Вы такой худенький, вас ветром сдует. Где вы только ночевали? Вам обязательно нужно горячее питание, обязательно! — Спасибо, добрая женщина, — Гарри поднял глаза и встретился взглядом с Томом. И улыбнулся. Самой невинной, самой ангельской улыбкой, на которую только был способен. — Доброе утро, святой отец. Ваша экономка так любезна, приютила бедного путника. Сестра Марта обернулась и всплеснула руками: — Отец Том! Такой молодой человек ночевал на улице, представляете? Я встретила его у калитки, когда шла доить корову. Он сказал, что ждет, когда вы проснетесь, чтобы попрощаться. Я не могла оставить его на холоде! Накормила завтраком. Вы не сердитесь? Том перевел взгляд на Гарри. Тот сидел, маленький, почти потерянный за большим столом, и смотрел на Тома с таким невинным выражением, что любой бы поверил. Любой, кроме Тома, который знал, что под этой невинностью скрывается существо, видевшее рождение и гибель миров. — Не сержусь, сестра Марта, — сказал Том медленно. — Вы всё правильно сделали. Доброе утро. — Доброе утро, святой отец, — Гарри улыбнулся ему самой невинной улыбкой, на которую только был способен. Под столом его босые ноги болтались, не доставая до пола. — Ваша экономка — настоящий ангел во плоти. — Ангел, ангел, — засмущалась сестра Марта. — Я просто христианка. Отец Том, я хотела поговорить... — Она замялась, теребя край фартука. — Молодой человек говорит, что ему некуда идти. Что он путешествует, но здесь ему понравилось, и он хотел бы задержаться. Я подумала... может, он мог бы пожить у нас? Помогать по хозяйству? Он такой худенький, ему нужен уход, а в комнате для гостей все равно никто не живет... Том перевел взгляд на Гарри. Тот сидел, скромно потупившись, и только дрожащие уголки губ выдавали, каких усилий ему стоит сохранять серьезное лицо. — Сестра Марта, — начал Том. — Мы не знаем этого человека. Он чужой. — Но вы же сами впустили его в дом! — возразила экономка. — Значит, почувствовали что-то! А я чувствую — он хороший мальчик. Сирота, безродный, скитается по свету... — Глаза сестры Марты увлажнились. — Я сама сиротой росла, знаю, каково это. Пусть поживет. Я за ним присмотрю. Том смотрел на Гарри. Гарри смотрел на Тома. В зеленых глазах плясали чертики. — Хорошо, — сказал Том, понимая, что проиграл эту битву, даже не начав. — Пусть остается. Но... — он сделал ударение, — ...я буду следить за тобой. Последние слова были обращены к Гарри. — Конечно, святой отец, — смиренно ответил тот. — Я буду паинькой. Сестра Марта просияла и бросилась обнимать Тома, отчего тот едва не задохнулся в ее могучих объятиях. — Спасибо! Спасибо, отец Том! Вы настоящий святой! — Я знаю, — пробормотал Том, глядя поверх ее плеча на Гарри, который в этот момент откусил огромный кусок булочки и зажмурился от удовольствия с самым безмятежным видом.***
Через час Том стоял у алтаря, и церковь Святого Креста была полна. Он видел эти лица сотни раз: миссис Уоллес с неизменным платком в горошек, старик Барнс, который всегда засыпал на второй половине проповеди, семья Пайков с вечно орущими близнецами, вдова Коул в глубоком трауре, который она носила уже пять лет, хотя муж ее, по слухам, сбежал с цыганкой и был живее всех живых. Том знал их всех. Они были его паствой, его инструментом, его маленьким королевством. Он смотрел на них сверху вниз, с амвона, и чувствовал власть. Сегодня все было иначе. Потому что на самой последней скамье, у самых дверей, сидел Гарри. Том заметил его не сразу — служба уже началась, хор затянул псалом, и тут дверь церкви тихо скрипнула. Гарри вошел, стараясь не привлекать внимания — скользнул внутрь, прикрыл за собой дверь и сел на краешек скамьи, опустив голову. На нем была та же светлая рубашка, но теперь она была аккуратно заправлена, волосы причесаны — сестра Марта явно успела приложить руку к его преображению. Он сидел тихо, сложив руки на коленях, и смотрел прямо перед собой. Но Том, стоящий у алтаря, чувствовал его взгляд кожей. Служба шла своим чередом. Том произносил слова молитв, делал положенные жесты, и краем глаза видел, как прихожане начинают оборачиваться. Сначала женщины. Миссис Уоллес повернула голову, прищурилась, разглядывая незнакомца, и на лице ее появилось выражение, которого Том не видел у нее никогда — что-то среднее между любопытством и... кокетством? В пятьдесят-то лет? Ее примеру последовали другие. Молодые девушки, которые обычно скучали на службе, оживились, зашептались, прикрывая рты ладошками. Даже вдова Коул, чье лицо обычно выражало только скорбь и праведное негодование, вытянула шею и смотрела на Гарри с таким интересом, словно перед ней был не просто красивый юноша, а само воскресение Христово во плоти. Губы ее приоткрылись, дыхание участилось, и Том с отвращением заметил, как она облизнулась, разглядывая тонкую фигуру Гарри. Мужчины... с мужчинами было сложнее. Том ожидал зависти, подозрения, вражды. Он знал своих прихожан — ревнивые собственники, особенно когда дело касалось их жен и дочерей. Но то, что он увидел, заставило его пальцы, сжимающие край аналоя, побелеть. Кузнец, здоровенный мужик с кулаками размером с небольшие тыквы, смотрел на Гарри не с ненавистью. Он смотрел на него с тем же выражением, что и женщины. Глаза его блестели, он облизнул губы, и рука его, лежащая на скамье, непроизвольно сжалась в кулак — но не от гнева. От другого чувства, которое Том не хотел называть даже в мыслях. Рядом с кузнецом сидел молодой подмастерье, веснушчатый парнишка лет восемнадцати. Он вообще забыл, где находится. Рот его приоткрылся, щеки покраснели, и он смотрел на Гарри так, словно перед ним явился сам архангел Гавриил — только в очень неподобающем для архангела контексте. Даже старик Барнс, который должен был спать, сидел с открытыми глазами и не сводил взгляда с тонкой фигуры на последней скамье. Взгляд его был мутным, старческим, но в глубине его Том разглядел нечто такое, отчего внутри у него все перевернулось. Гарри сидел и не замечал ничего. Он скромно опустил глаза, когда нужно было креститься — крестился, когда нужно было кланяться — кланялся. Идеальный прихожанин. Образец благочестия. Только Том видел то, что не видели другие. В уголках губ Гарри играла усмешка. Едва заметная, почти неуловимая, но она была там. И глаза его — когда он поднимал их от пола — смотрели не на алтарь, не на распятие, не на иконы. Они смотрели на Тома. И в них горел зеленый огонь. — ...ибо Господь есть пастырь наш, и мы — овцы стада Его... — начал Том проповедь, и голос его прозвучал неожиданно хрипло. Он откашлялся, продолжил: — Смирение есть путь к спасению. Тот, кто возвышает себя, унижен будет, а тот, кто унижает себя, возвысится. Мы должны отказаться от гордыни, от желания возвыситься над ближним своим, ибо... Он запнулся. Потому что Гарри смотрел на него. Просто смотрел. Но этот взгляд жег. Проникал под рясу, под кожу, под ребра. Том чувствовал его физически — как прикосновение, как жар, как нечто, от чего перехватывало дыхание и путались мысли. — ...ибо... — повторил Том и понял, что забыл текст. Текст, который он знал наизусть, который писал сам, который повторял сотни раз. — Ибо... Прихожане забеспокоились. Миссис Уоллес нахмурилась, старик Барнс удивленно приоткрыл рот (и, кажется, даже проснулся окончательно), вдова Коул переглянулась с соседкой. — Ибо Господь... — Том сглотнул, чувствуя, как по спине течет пот. — Господь... Гарри чуть склонил голову набок. Усмешка в уголках губ стала чуть заметнее. Он едва заметно кивнул — так, что никто, кроме Тома, не мог этого увидеть. Кивок был ободряющим. Или насмешливым? Том не мог понять. Но этот кивок подействовал. Том глубоко вздохнул, закрыл на секунду глаза и продолжил: — Господь испытывает нас. Испытывает нашу веру, наше смирение, нашу готовность следовать за Ним, даже когда путь кажется темным. Ибо только во тьме мы можем увидеть свет истинной веры... Слова потекли ровно. Том справился, взял себя в руки, довел проповедь до конца. Но внутри у него все дрожало. Он впервые в жизни потерял контроль над собой — и перед кем? Перед демоном, который сидел на последней скамье и делал вид, что слушает. Когда служба закончилась и прихожане начали расходиться, к Тому подошли несколько женщин. Миссис Уоллес, разумеется, была первой. — Святой отец, кто этот молодой человек? — спросила она, сверкая глазами из-под платка. — Он так благочестив! Я заметила, как он молился — с таким чувством, с таким смирением! Он будет ходить к нам? — Он... путешественник, — ответил Том, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Остановился у нас на несколько дней. — Путешественник? — подключилась вдова Коул, подплывая ближе. В ее глазах горел нездоровый, лихорадочный блеск. Она смотрела не на Тома — поверх его плеча, туда, где Гарри все еще сидел на скамье. — Молодой, одинокий... такой красивый... э-э-э... я хотела сказать, такой благочестивый. Вы уверены, что ему можно доверять? — Я присмотрю за ним, — отрезал Том резче, чем следовало. Женщины переглянулись. Вдова Коул еще раз облизнула губы, бросила прощальный взгляд на Гарри и удалилась, покачивая бедрами так, как не качала со смерти мужа. Мимо Тома проходили мужчины. Кузнец остановился, тоже глядя поверх плеча Тома. Взгляд его был тяжелым, маслянистым, и Том сжал кулаки, чтобы не двинуть ему прямо в эту самодовольную рожу. — Хорош мальчик, — сказал кузнец, и голос его сел от чего-то, что он явно не собирался озвучивать. — Откуда такой взялся? — Издалека, — отрезал Том. — Иди с миром, Джон. Кузнец хмыкнул, но пошел. На ходу оглянулся. Раз. Другой. Том проследил за его взглядом и увидел то же, что видел кузнец: Гарри, все еще сидящего на скамье, и солнечный свет, играющий в его черных волосах. Подмастерье, проходя мимо, споткнулся на ровном месте, едва не упал, покраснел до корней волос и вылетел из церкви пулей, даже не перекрестившись на прощание. Том остался у алтаря. Он смотрел, как расходятся прихожане, и с каждым уходящим чувствовал, как в нем закипает что-то темное, липкое, незнакомое. Ему хотелось закричать: "Не смотрите на него! Он мой! Только мой!" Он не крикнул. Он стоял и молчал, вцепившись в аналой так, что костяшки пальцев побелели. А Гарри все сидел на своей скамье. И теперь он был не один. Дети облепили его со всех сторон. Их было человек пять или шесть — малышня, которая обычно носилась по церкви с воплями, пока родители пытались делать вид, что это не их дети. Сейчас они сидели тихо, как мышки, и слушали, что говорит им Гарри. — ...а потом этот лев подошел к ягненку и говорит: "Не бойся меня, маленький. Я не съем тебя сегодня, потому что сегодня воскресенье, а по воскресеньям львы не едят ягнят", — рассказывал Гарри, и дети завороженно смотрели на него, открыв рты. — А почему не едят? — спросила маленькая девочка с косичками. — Потому что по воскресеньям даже львы ходят в церковь, — серьезно ответил Гарри. — А в церкви нельзя есть. Даже ягнят. Дети захихикали. — А ты еще придешь? — спросил мальчуган лет семи, дергая Гарри за рукав. — Расскажешь еще? — Приду, — пообещал Гарри, гладя его по голове. — Обязательно приду. Том смотрел на эту картину и не верил своим глазам. Гарри — демон — сидел в церкви, рассказывал детям сказки, и выглядел при этом самым безобидным созданием на свете. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь витраж, падал на его черные волосы, окрашивая их в синеватые тона, и делал его похожим на ангела. Настоящего ангела. — Святой отец! — позвал его кто-то. Том обернулся — это был староста церкви, мистер Осборн, с какими-то хозяйственными вопросами. Том отвечал механически, а сам краем глаза следил за Гарри. Дети не отходили от него. Подходили новые — те, кто обычно прятался за юбками матерей, сейчас тянули руки к незнакомцу, просили еще сказок. Гарри гладил их по головам, поправлял бантики, отвечал на бесконечные "почему", и на лице его было выражение такой бесконечной нежности, что у Тома щемило сердце. Он не человек, — напомнил себе Том. — Он демон. Он не может чувствовать нежность. Но глаза Гарри, когда он смотрел на детей, говорили об обратном. День тянулся медленно. Прихожане расходились, но некоторые задерживались, поглядывая на Гарри. Женщины находили поводы подойти — спросить дорогу, узнать, не нужно ли ему чего, просто поговорить. Гарри отвечал вежливо, с мягкой улыбкой, и каждая женщина уходила от него с сияющими глазами, словно получила благословение самого Папы Римского. Мужчины тоже находили поводы. Кузнец вернулся через полчаса — якобы забыл шапку. Шапка была у него в руках, когда он подходил к Гарри. Он стоял рядом, слишком близко, и говорил что-то, от чего Гарри вежливо улыбался и качал головой. Том видел, как рука кузнеца — огромная, мозолистая — коснулась плеча Гарри, задержалась на секунду дольше, чем следовало. И как Гарри мягко, но решительно отстранился. Подмастерье вернулся три раза. Под разными предлогами. Третий раз он просто стоял у колонны и смотрел. Том подошел к нему и спросил, не нужно ли ему чего. Парнишка покраснел, замычал что-то невнятное и сбежал. Том хотел подойти к Гарри, хотел прервать это, хотел... что? Забрать его? Спрятать от чужих глаз? Увести в дом и запереть дверь, чтобы никто не смел смотреть на него с этим... с этим грязным, похотливым блеском в глазах? Он не знал. Он просто стоял у алтаря и смотрел, как Гарри покоряет его паству, даже не прикладывая к этому усилий. Как мужчины — мужчины, черт возьми! — смотрят на него с тем же выражением, что и женщины. Как их глаза темнеют, как дыхание сбивается, как они находят любые предлоги, чтобы подойти ближе, коснуться, вдохнуть запах. Гарри был терпелив. Гарри был вежлив. Гарри никому не отказывал, но и не позволял лишнего. Он играл с ними, как кошка с мышками, и Том видел это. Видел иронию в его глазах, когда очередной "прихожанин" отходил от него, облизываясь, как голодный пес. Он соблазняет их, — подумал Том. — Всех. Это его природа. И от этой мысли внутри разливалась ледяная горечь. К вечеру церковь опустела. Прихожане разошлись по домам, уводя детей, которые еще долго оглядывались и махали Гарри руками. Последней ушла вдова Коул — она задержалась дольше всех, стояла рядом с Гарри, говорила что-то вполголоса, и Том видел, как ее пальцы слишком долго задержались на его рукаве, как она подалась вперед, почти касаясь его грудью. Гарри отстранился вежливо, но непреклонно. Вдова вздохнула, поправила траурное платье и наконец удалилась, бросив на прощание взгляд, который не оставлял сомнений в ее намерениях. Когда дверь за ней наконец закрылась, в церкви воцарилась тишина. Том стоял у алтаря, не в силах сдвинуться с места. Гарри сидел на скамье, там же, где и весь день — на самой последней, у дверей. Солнце уже клонилось к закату, и косые лучи окрашивали церковь в золотисто-розовые тона, зажигали огонь в витражах, превращали пылинки в воздухе в маленькие звездочки. Гарри поднялся. Медленно, не торопясь, прошел по центральному проходу между скамьями. Шаги его почти не звучали на каменном полу. Он подошел к Тому вплотную, остановился в двух шагах, поднял голову и посмотрел снизу вверх. В церкви больше никого не было. Только они двое — высокий священник в черном облачении и маленький демон в светлой рубашке. Вечерний свет падал на них сквозь витраж с изображением архангела Михаила, поражающего дьявола. Ирония судьбы. — Устал? — спросил Гарри тихо. Том не ответил. — Ты хорошо держался, — продолжил Гарри, чуть склонив голову. — Особенно когда забыл слова проповеди. Это было... мило. — Ты нарочно это сделал, — голос Тома прозвучал хрипло. — Смотрел на меня. — Конечно, нарочно, — Гарри улыбнулся, и в улыбке этой не было ничего невинного. — Я смотрел на тебя, потому что ты прекрасен, когда служишь. Знаешь? Когда ты стоишь там, наверху, в этом своем облачении, с этим своим серьезным лицом... я хочу сбить тебя с мысли. Хочу увидеть, как ты теряешь контроль. Это красиво. Том сглотнул. — Дети... — начал он. — Ты с детьми... зачем? — А что дети? — Гарри пожал плечами. — Они чистые. Они не грешили еще по-настоящему. С ними легко. Им нужны сказки, тепло, внимание. Почему я не могу дать им это? — Потому что ты демон. — Демон, — согласился Гарри. — Но дети не знают этого. Им все равно. Им важно, что я выслушал, что я погладил по голове, что я рассказал историю про льва. Ты думаешь, я пришел сюда только за тобой? Нет, Том. Я пришел за всеми. Но ты — особенный. — Я видел, как они смотрели на тебя, — голос Тома дрогнул. — Мужчины. Они смотрели на тебя... как на... — Как на женщину? — закончил Гарри спокойно. — Как на лакомый кусочек? Как на то, что хочется попробовать? Я знаю, Том. Я видел. Я все вижу. Это моя природа — вызывать такие взгляды. Я не могу это контролировать. Или могу, но не хочу. — Не хочешь? — А зачем? Пусть смотрят. Пусть хотят. Им никогда не получить меня. Никому из них. — Гарри сделал шаг ближе. Теперь между ними был только воздух, нагретый их дыханием. — Только ты. Только ты можешь получить меня. Если захочешь. — Ты играешь с ними, — Том почти выплюнул эти слова. — Ты дразнишь их. Кузнец, подмастерье, даже старик Барнс — ты позволяешь им смотреть на себя с... с похотью! — Я позволяю, — кивнул Гарри. — И что? Это их выбор — смотреть так. Их грех, не мой. Я просто существую. А они... они сами решают, что чувствовать. — Ты знаешь, что они чувствуют! Ты провоцируешь это! — Может быть, — Гарри улыбнулся той самой опасной улыбкой. — А может быть, ты просто ревнуешь. Слово повисло в воздухе между ними, тяжелое, как камень. — Я не ревную, — сказал Том, но голос его предательски дрогнул. — Ревнуешь, — Гарри снова шагнул ближе. Теперь он стоял так близко, что Том чувствовал жар его тела, чувствовал запах — дым, сладость, грех. — Ты ревнуешь, потому что они смотрели на меня. Потому что хотели меня. Потому что я — твой. Только твой. И ты не хочешь ни с кем делить. — Ты не мой, — выдавил Том. — Твой, — прошептал Гарри, глядя снизу вверх. — С той ночи, как ты впустил меня. С того момента, как я прижался к твоей груди и слушал твое сердце. Твой. Том молчал. Сердце его колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Он хотел прикоснуться к Гарри, хотел схватить его, прижать к себе, унести из этой церкви, спрятать ото всех — от похотливых взглядов кузнеца, от масляных глаз вдовы Коул, от глупого подмастерья, который не знает, чего хочет. — Они не получат тебя, — сказал Том, и голос его прозвучал низко, глухо, почти угрожающе. — Нет, — согласился Гарри. — Не получат. Только ты. Он протянул руку и коснулся груди Тома — туда, где под тканью облачения бешено колотилось сердце. — Слышишь? — прошептал Гарри. — Как бьется. Для меня. В церкви было тихо. Солнце почти село, и сумерки заползали под своды, гасили краски витражей, превращали церковь в огромное каменное пространство, полное теней. Где-то далеко заухала сова. Том смотрел на маленькую руку на своей груди, на черные волосы, на зеленые глаза, горящие в полумраке, и понимал, что пропал. Окончательно. Бесповоротно. — Гарри, — позвал он. — М-м-м? — Останься здесь. Со мной. Гарри улыбнулся — тепло, почти нежно. — Я никуда не уйду, Том. Мы можем сидеть здесь хоть всю ночь. Хоть всю вечность. Том опустился на скамью — прямо там, у алтаря, где обычно сидели только самые приближенные прихожане. Гарри сел рядом, прижался к его плечу, уткнулся носом в сгиб локтя. Так они и сидели в пустой церкви — священник и демон, — пока за окнами сгущалась тьма, и только лампады перед алтарем мерцали красным светом, освещая их лица. Гарри молчал. Том гладил его по голове, перебирал черные волосы, и думал о том, что завтра будет новый день. Новые взгляды. Новые искушения. Но сейчас, в этой тишине, Гарри был только его. Только его.***
В церкви было тихо. Тишина эта отличалась от той, что бывает днем, когда прихожане расходятся и эхо их шагов еще висит под сводами. Нет, это была ночная тишина — глубокая, плотная, живая. Она дышала в такт мерцанию лампад, шевелилась в углах, перетекала по каменным плитам пола темными тенями. Том сидел на скамье у самого алтаря, и Гарри сидел рядом — не прижимался, не льнул, просто сидел, оставив между ними несколько дюймов пространства. Том чувствовал этот разрыв острее, чем любое прикосновение. Гарри смотрел прямо перед собой, на алтарь, на распятие, на мерцающие огоньки лампад, и лицо его было спокойным, почти отрешенным. Том смотрел на него. На то, как падает свет на острые скулы, на четкую линию челюсти, на длинные пальцы, сложенные на коленях. Гарри был строен, поджар, с той юношеской грацией, которая свойственна молодым мужчинам в девятнадцать-двадцать лет. Выше, чем казался сначала, когда Том видел его только мельком. В нем чувствовалась гибкая сила, скрытая энергия, готовность к движению. — О чем ты думаешь? — спросил Гарри, не поворачивая головы. — О тебе, — ответил Том просто. Гарри усмехнулся, чуть склонив голову. — Конкретнее. — О том, что мы в церкви. О том, что я священник. А ты — демон, сидящий рядом со мной, как самый примерный прихожанин. — Я и есть примерный прихожанин, — Гарри повернулся к нему, и в зеленых глазах плясали отблески лампад. — Ты не видел, как я крестился? Как кланялся? Я был сама святость. — Ты был сама насмешка. — Это одно и то же, — пожал плечами Гарри. — Святость и насмешка часто ходят рядом. Особенно здесь. Он обвел рукой церковное пространство — высокие своды, темные углы, строгие лики икон. — Ты ненавидишь это место? — спросил Том. — Нет, — Гарри покачал головой. — Я ничего не ненавижу. Ненависть — слишком сильное чувство, чтобы тратить его на места. На людей — да, иногда. Но места... места просто хранят память. Эта церковь, например, хранит память о тебе. О том, как ты стоишь у алтаря. Как твой голос разносится под сводами. Как ты смотришь на прихожан с высоты своего роста и думаешь о том, какие они жалкие. Том дернулся, но Гарри положил руку ему на колено — легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по всему телу пробежала дрожь. — Не отрицай, — сказал Гарри тихо. — Я знаю тебя. Я видел твои мысли в ту ночь, когда ты впустил меня. Ты презираешь их. Всех. Их мелкие грешки, их скучные лица, их убогие надежды. Ты хочешь большего. Ты всегда хотел. — И ты дашь мне это большее? — голос Тома прозвучал хрипло. — Я дам тебе все, — Гарри смотрел на него снизу вверх — сидя, он был чуть ниже, но в этом не было слабости, только расчетливая, кошачья грация. — Все, что ты захочешь взять. Том сглотнул. Рука Гарри на его колене жгла сквозь ткань рясы. — Чего ты хочешь взамен? — Я же сказал. Тебя. Целиком. Без остатка. — Гарри чуть наклонился ближе. — Но я не возьму силой. Ты должен отдать сам. — Я... — Не сейчас, — перебил Гарри, убирая руку. — Сейчас ты еще не готов. Ты слишком много думаешь. О долге, о грехе, о том, что подумают люди. О Боге, в конце концов. — А ты не думаешь о Боге? Гарри рассмеялся — тихо, мелодично. — Думаю, Том. Часто думаю. Но мои мысли о Нем не имеют ничего общего с твоими. Ты Его боишься. Я... я по Нему скучаю. Иногда. Но это не мешает мне жить. Он поднялся, прошел несколько шагов вперед, остановился перед алтарной преградой. Свет лампад рисовал его фигуру — широкие плечи, тонкую талию, длинные ноги. Том смотрел и не мог отвести взгляд. — Красиво, правда? — спросил Гарри, не оборачиваясь. — Алтарь. Сколько веков люди приходили сюда, чтобы прикоснуться к чему-то большему, чем они сами. Чтобы почувствовать святость. Чтобы попросить прощения. Чтобы получить надежду. — Ты издеваешься? — Нет. — Гарри обернулся. Лицо его было серьезным. — Я говорю правду. Это место реально, Том. Не потому, что здесь живет Бог, а потому что здесь живет вера. Тысячи людей верили здесь. Их вера пропитала камни. Это чувствуется. — Ты чувствуешь? — Я чувствую все, — Гарри провел рукой по воздуху, словно гладил невидимую ткань. — Особенно здесь. Особенно сейчас. Ты знаешь, что я чувствую сейчас, Том? — Что? — Твое желание, — Гарри посмотрел прямо ему в глаза. — Оно заполняет всю церковь. Оно гудит в камнях, дрожит в воздухе, пульсирует в огоньках лампад. Ты хочешь меня так сильно, что это почти больно. Я чувствую это каждой клеткой своего тела. Том поднялся. Медленно, стараясь сохранить контроль, подошел к Гарри. Теперь они стояли лицом к лицу — почти одного роста, Гарри лишь на пару дюймов ниже, так что смотреть приходилось чуть сверху, но это было естественно, по-мужски. — И что ты чувствуешь? — спросил Том, останавливаясь в шаге. — Тебя, — ответил Гарри просто. — Только тебя. Том протянул руку и коснулся его лица. Провел пальцами по щеке, по скуле, по губам. Гарри не отстранился, не прикрыл глаза — смотрел прямо, не мигая, позволяя, принимая. — Ты боишься? — спросил Том. — Я? — Гарри улыбнулся уголками губ. — Я боюсь только одного, Том. Что ты остановишься. — Я не остановлюсь. — Докажи. Это слово упало между ними, как искра в сухую траву. Том рванулся вперед, прижимая Гарри к алтарной преграде. Их губы встретились в поцелуе, который не был нежным — это было завоевание, подчинение, обещание. Гарри отвечал с той же страстью, его руки вцепились в рясу Тома, притягивая ближе, пальцы запутались в ткани, сжались в кулаки. — Здесь, — выдохнул Гарри между поцелуями. — Прямо здесь. На алтаре. — Ты сошел с ума, — Том оторвался от его губ, тяжело дыша. — Я демон, — напомнил Гарри, и глаза его горели зеленым огнем. — Сумасшествие — моя профессия. А ты хочешь этого. Хочешь осквернить все, чему поклонялся. Хочешь доказать себе, что ты свободен. — Я не... — Хочешь, — перебил Гарри, прижимаясь к нему всем телом. — Я чувствую. Ты дрожишь. Ты горишь. Ты хочешь взять меня прямо здесь, под носом у твоего Бога. Чтобы он видел. Чтобы он знал, кому ты принадлежишь на самом деле. — Я никому не принадлежу. — Уже принадлежишь, — Гарри провел рукой по его груди, по животу, ниже, останавливаясь на поясе. — Мне. Том зарычал — по-звериному, низко, — схватил Гарри за бедра и развернул, прижимая спиной к алтарной преграде. Деревянная резьба впилась Гарри в лопатки, но он только усмехнулся, запрокидывая голову. — Так даже лучше, — выдохнул он. — Видеть твое лицо. Том целовал его жадно, голодно, кусал губы, шею, ключицы, спускался ниже, разрывая проклятую рубашку, потому что пуговицы не хотели поддаваться дрожащим пальцам. Ткань затрещала, обнажая бледную кожу, и Том припал губами к груди Гарри, к животу, к выступающим костям таза. — Том... — Гарри запустил пальцы в его волосы, оттягивая голову назад, заставляя посмотреть на себя. — Не торопись. У нас вся ночь. — Я ждал слишком долго, — ответил Том, глядя снизу вверх. — Всю жизнь ждал. — Знаю, — Гарри улыбнулся, и в этой улыбке не было насмешки — только понимание. — Но если ты сломаешь меня сразу, потом будет неинтересно. Он потянул Тома вверх, заставляя подняться, и сам принялся раздевать его — стащил рясу, стихарь, епитрахиль, развязал пояс, освобождая от всего, что делало Тома священником. Том остался в простой рубашке, и Гарри прижался к нему, чувствуя жар его тела, биение сердца, дрожь мышц под тканью. — Ты пахнешь ладаном и потом, — прошептал Гарри ему в шею. — И страхом. И желанием. Потрясающая смесь. — Я не боюсь. — Боишься. Но не меня. Себя. Того, что сейчас произойдет. Гарри отстранился, сделал шаг назад и медленно, глядя Тому прямо в глаза, снял остатки своей рубашки, бросил на пол. Потом расстегнул брюки, спустил их, перешагнул, оставаясь совершенно обнаженным в свете лампад. Том смотрел. Смотрел, как играют тени на его теле, как переливаются мышцы под кожей, как темнеют соски от холода или возбуждения, как поднимается и опускается грудь в неровном дыхании. Гарри был прекрасен — не ангельской, не демонической, а человеческой красотой молодого, сильного тела, созданного для наслаждения. — Нравится? — спросил Гарри, чуть поворачиваясь, демонстрируя себя. — Ты знаешь ответ. — Хочу услышать. — Ты прекрасен, — выдохнул Том. — Самое прекрасное, что я видел в своей жизни. Гарри шагнул к нему, потянул за край рубашки, стаскивая и ее. Теперь они стояли друг напротив друга — обнаженные, горящие, готовые. Том провел руками по спине Гарри, прижимая к себе, чувствуя кожей кожу, жаром на жар. — Я хочу тебя, — сказал Том. — Сейчас. Здесь. На этом проклятом алтаре. — Возьми, — Гарри отстранился, повернулся и, опершись руками о край алтаря, легко запрыгнул на него. Сел, глядя на Тома сверху вниз, развел ноги в приглашающем жесте. — Возьми меня, Том. Том шагнул к нему, встал между разведенных бедер, наклонился, целуя. Гарри обхватил его ногами за талию, притягивая ближе, и Том чувствовал их жар, их готовность, их желание. — Как? — спросил он, отрываясь от губ. — Как хочешь, — ответил Гарри. — Медленно. Быстро. Нежно. Жестко. Я выдержу все. Я создан для этого. Том провел рукой по его бедру, по внутренней стороне, чувствуя, как дрожит кожа под пальцами. Гарри закусил губу, запрокинул голову, открывая горло. — Не сдерживайся, — прошептал он. — Я хочу чувствовать тебя. Всего. Том опустился на колени. Гарри удивленно посмотрел на него сверху вниз — священник, стоящий на коленях перед обнаженным демоном на ступенях алтаря. Картина, достойная кисти безумного художника. — Что ты делаешь? — спросил Гарри, и голос его дрогнул. — Поклоняюсь, — ответил Том, поднимая голову. В глазах его горела такая решимость, что у Гарри перехватило дыхание. — Ты говорил, что я должен отдать себя. Я отдаю. Он взял в руки бедра Гарри, притянул край алтаря ближе, так что Гарри оказался на самом краю. Потом наклонился и поцеловал внутреннюю сторону бедра — нежно, почти благоговейно. Гарри вздрогнул. — Том... — Тихо, — Том поднял руку, прикасаясь пальцами к его губам. — Доверься мне. Он снова опустил голову, целуя бедро, покусывая нежную кожу, проводя языком по чувствительным местам. Гарри дышал все чаще, пальцы вцепились в край алтаря, костяшки побелели. А потом Том поднял голову и встретился с ним взглядом. Не отводя глаз, он медленно поднес руку ко рту и облизал два пальца — указательный и средний, — смочив их слюной. Глаза Гарри расширились. — Ты уверен? — спросил Том. — Да, — выдохнул Гарри. — Да, делай. Том опустил руку, коснулся пальцами самого сокровенного места Гарри. Тот вздрогнул, но не отстранился — только закусил губу сильнее. Том действовал медленно, осторожно, сначала просто гладя, поглаживая, давая привыкнуть к прикосновению. — Дыши, — напомнил он. Гарри выдохнул, и в этот момент Том ввел один палец. Гарри ахнул, запрокинув голову. Том замер, давая ему время, чувствуя, как туго, как горячо внутри. Потом начал двигаться — медленно, осторожно, исследуя, изучая, находя ритм. — Еще, — выдохнул Гарри через минуту. — Том, еще. Том ввел второй палец. Гарри выгнулся, простонал что-то неразборчивое, но не просил остановиться. Том растягивал его медленно, тщательно, уделяя внимание каждому миллиметру, находя те места, от которых Гарри начинал дрожать особенно сильно. — Там, — выдохнул Гарри, когда пальцы Тома задели что-то внутри. — Том, там, еще... Том нажал сильнее, и Гарри вскрикнул — не от боли, от удовольствия, такого острого, что оно граничило с болью. Его ноги дрожали, руки вцепились в волосы Тома, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда. — Ты такой красивый, — прошептал Том, продолжая движения. — Такой отзывчивый. Ты даже не представляешь, что я чувствую, глядя на тебя. — Представляю, — выдохнул Гарри. — Я чувствую то же самое. Том добавил третий палец. Гарри застонал громко, уже не сдерживаясь, и этот стон разнесся под сводами церкви, отразился от каменных стен, вернулся эхом. Где-то в темноте что-то упало — то ли свеча, то ли еще что, — но им было все равно. — Том, — Гарри почти плакал, слезы текли по щекам, смешиваясь с потом. — Том, пожалуйста, я готов, я больше не могу ждать, войди в меня, пожалуйста... — Ты уверен? — Том замер, глядя на него снизу вверх. Его пальцы все еще были внутри, растягивая, дразня. — Да! — Гарри дернул его за волосы. — Сейчас же, Том, или я... Он не договорил — Том поднялся, убрал пальцы и прижался к нему, но вместо того чтобы войти, вдруг опустил голову ниже. — Том? — Гарри посмотрел на него с недоумением. — Что ты... И замер, потому что Том взял в рот его член. — О, — выдохнул Гарри, запрокидывая голову. — О, Том... Том двигался медленно, изучающе, пробуя на вкус, привыкая к ощущениям. Он никогда не делал этого раньше — в его жизни не было никого, ни женщин, ни мужчин, только подавленные желания и долгие ночи в одиночестве. Но сейчас он учился быстро, слушая, как реагирует Гарри на каждое движение, на каждое прикосновение языка. Гарри стонал, вцепившись в его волосы, не зная, то ли притянуть ближе, то ли оттолкнуть, потому что ощущения были слишком острыми. Том брал глубоко, насколько мог, давился, но не останавливался, и Гарри чувствовал, как теряет контроль. — Том, — выдохнул он. — Том, если ты продолжишь, я... Том поднял голову, вытирая губы тыльной стороной ладони. Глаза его горели. Том снова опустил голову, и Гарри закричал. Он кончил быстро — слишком быстро, но Том не отпускал, принимал все, глотал, не останавливаясь, пока Гарри не обмяк на алтаре, тяжело дыша. — Том... — прошептал Гарри, когда Том поднял голову. На губах его блестела смазка, и Гарри почувствовал, как новая волна желания поднимается внутри, хотя, казалось бы, сил уже не осталось. — Иди сюда. Том поднялся, прижался к нему, целуя — Гарри чувствовал свой собственный вкус на его губах, и это было странно, но возбуждающе. — Теперь ты, — прошептал Гарри, разворачивая их, меняя позицию. Теперь Том сидел на алтаре, а Гарри стоял перед ним на коленях. — Что ты... — Тсс, — Гарри приложил палец к его губам. — Ты дал мне. Теперь я дам тебе. Он наклонился, и Том застонал, чувствуя, как горячий рот смыкается вокруг него. Гарри умел — конечно, умел, он был демоном, соблазнение было его природой, — и Том чувствовал, как плавится от каждого движения. Гарри брал глубоко, почти полностью, давился, но не останавливался, и Том вцепился в его волосы, не зная, то ли притянуть ближе, то ли оттолкнуть. Ощущения были невероятными — слишком острыми, слишком сильными, слишком. — Гарри, — выдохнул он. — Гарри, я... Гарри поднял голову, посмотрел на него снизу вверх. Губы его блестели, глаза горели зеленым огнем. Том зарычал, прижимая его голову, и кончил глубоко, чувствуя, как Гарри принимает, глотает, не останавливаясь, пока Том не обмяк, тяжело дыша. Гарри поднялся, вытирая губы, и улыбнулся — довольно, согласно. — Мы только начали, — сказал он. Том притянул его к себе, целуя, чувствуя свой собственный вкус на его губах. — Я знаю, — ответил он. — Я только вошел во вкус. Он развернул Гарри, уложил на алтарь, на спину, закинул его ноги себе на плечи. Гарри смотрел на него снизу вверх, разведенный, открытый, готовый. — Теперь по-настоящему, — сказал Том, глядя ему в глаза. — Да, — выдохнул Гарри. — Да, Том, войди в меня. Том вошел медленно — очень медленно, давая привыкнуть, чувствуя, как тесно, как горячо, как невероятно правильно вокруг него. Гарри выдохнул сквозь зубы, пальцы впились в плечи Тома, на глазах выступили слезы, но он не просил остановиться — только смотрел в глаза и улыбался сквозь боль. — Хорошо, — выдохнул он. — Очень хорошо. Иди дальше. Том двинулся. Сначала осторожно, боясь причинить слишком сильную боль, но Гарри обхватил его ногами крепче, притянул ближе, заставляя войти глубже, и Том сорвался. Он двигался резко, жадно, подчиняясь древнему инстинкту, забыв обо всем — о Боге, о грехе, о долге, о том, где они находятся. Был только Гарри под ним, Гарри вокруг него, Гарри, принимающий его, встречающий, отвечающий каждым движением. — Том, — стонал Гарри, вцепившись в его плечи. — Том, да, еще, пожалуйста... — Ты мой, — рычал Том, вбиваясь в него. — Только мой. Никому не отдам. — Твой, — Гарри выгибался на алтаре, забыв, где он, забыв все, кроме Тома. — Только твой. Том менял ритм, темп, глубину, экспериментировал, учился, слушал, как отзывается тело Гарри на каждое движение. Он находил точки, от которых Гарри вскрикивал, замирал на мгновение, а потом подавался навстречу с новой силой. Он доводил его до грани и отступал, заставляя умолять, и снова погружался в эту горячую, тесную глубину. — Пожалуйста, — выдохнул Гарри в какой-то момент, и голос его дрожал. — Том, пожалуйста, я больше не могу... — Можешь, — ответил Том, замедляясь, почти останавливаясь. — Ты демон. Ты можешь все. — Я... я хочу кончить, — Гарри смотрел на него мутными глазами, ресницы слиплись от слез, губы припухли от поцелуев. — Пожалуйста, дай мне... — Не сейчас, — Том покачал головой, и в глазах его горело что-то темное, хищное. — Сейчас я хочу чувствовать тебя. Долго. Он продолжал двигаться — медленно, глубоко, мучительно, и Гарри стонал, извивался, царапал его спину, умолял, требовал, но Том не ускорялся. Он наслаждался властью. Наслаждался каждым звуком, каждым движением этого демона, который лежал под ним на алтаре и отдавался полностью, без остатка. — Повернись, — приказал Том. Гарри послушно перевернулся, встал на колени на алтаре, опершись руками о холодный мрамор. Том вошел в него сзади, сразу глубоко, и Гарри закричал, уткнувшись лицом в алтарную ткань. В этой позе было что-то первобытное, животное. Том двигался жестко, глубоко, одна рука сжимала бедро Гарри, другая запуталась в его волосах, оттягивая голову назад. — Ты видишь? — прошептал Том ему на ухо. — Видишь, перед кем ты стоишь на коленях? Перед алтарем. Перед Богом. И что ты чувствуешь? — Тебя, — выдохнул Гарри. — Только тебя. — Хороший ответ. В какой-то момент Гарри открыл глаза и посмотрел на Тома через плечо. И замер. Глаза Тома изменились. Они горели алым — ярко, пугающе, нечеловечески. В них плескалось пламя, от которого можно было сгореть дотла. Гарри сглотнул, чувствуя, как внутри поднимается странный, незнакомый страх. Что я наделал? — промелькнуло в голове. — Что я выпустил? Но вслух он ничего не сказал. Только прикрыл глаза, пряча этот миг ужаса, и позволил Тому продолжать. Время потеряло значение. Минуты или часы — Том не знал. Он брал Гарри снова и снова, меняя позы, заставляя его поворачиваться, садиться, ложиться, становиться на колени прямо на алтарных ступенях. В какой-то момент он снова опустился перед ним на колени и взял в рот, доводя до исступления. В другой — Гарри отвечал тем же, стоя на коленях на холодном камне, пока Том стонал, запрокинув голову. Они пробовали все. Том исследовал тело Гарри с жадностью ученого и страстью любовника, находя все новые и новые способы доставить наслаждение — себе, ему, им обоим. Гарри отвечал, учил, направлял, но в какой-то момент перестал контролировать происходящее — Том взял власть в свои руки и не отпускал. Алтарь был залит потом, слезами, всем, что вытекало из них. Подсвечники попадали, свечи погасли, дарохранительница сдвинулась с места, крест наклонился, словно сам Бог отвернулся, не желая видеть этого кощунства. Белая алтарная ткань сбилась, пропиталась их потом и смазкой, на ней оставались следы их тел, их страсти, их греха. Но Тому было все равно. Был только Гарри. Только его тело, его запах, его стоны, его мольбы. — Том, — выдохнул Гарри в очередной раз, когда Том снова вошел в него, прижав спиной к холодному мрамору. — Том, остановись. Пожалуйста. Я... я устал. Я не могу больше. — Можешь, — ответил Том, не замедляясь. — Ты демон. Ты говорил, что выдержишь все. — Я... я не думал... что это будет... так, — Гарри задыхался, слова вырывались с трудом. — Том, пожалуйста. Дай мне отдохнуть. Хотя бы минуту. — Нет, — Том покачал головой, и алый огонь в его глазах разгорелся ярче. — Ты хотел меня. Ты получишь меня. Всего. Он двигался жестче, глубже, и Гарри чувствовал, как теряет контроль над собственным телом. Оно больше не слушалось, оно принадлежало Тому, подчинялось ему, откликалось на каждое движение, даже когда сил уже не оставалось. — Пожалуйста, — прошептал Гарри, и голос его сорвался. — Том, я... я больше не могу. Я правда не могу. Том наклонился и поцеловал его — нежно, почти ласково, продолжая двигаться. — Можешь, — сказал он в губы. — Ты со мной — все можешь. Он чувствовал, как Гарри дрожит под ним — мелкой, частой дрожью полного истощения. Чувствовал, как его тело конвульсивно сжимается вокруг него, уже не контролируя себя. Чувствовал, как слезы текут по его щекам — не от боли, от переизбытка, от того, что чувства переполнили чашу и выплескивались наружу. И это было прекрасно. — Том... — выдохнул Гарри, и в этом выдохе была вся вселенная. Том кончил в него глубоко, с рыком, вжимаясь в последний раз и замирая. Гарри кончил следом, беззвучно, просто выгнувшись и застыв на мгновение, а потом обмякнув на алтаре, как тряпичная кукла. Тишина упала на них, как одеяло. Тяжелое дыхание, стук сердец, звон в ушах. Том медленно опустился на Гарри, прижался лицом к его груди, слушая, как бешено колотится сердце демона. Потом, через минуту, через вечность, поднял голову и посмотрел на него. Гарри лежал на алтаре — растрепанный, раскрасневшийся, покрытый потом и следами поцелуев. Глаза его были закрыты, ресницы слиплись от слез, губы припухли. На щеках — мокрые дорожки. Он дышал часто, поверхностно, и все тело его дрожало мелкой дрожью. — Гарри? — позвал Том. Гарри открыл глаза. Зеленые, обычные, без огня — просто уставшие, измученные глаза молодого человека. — Ты как? Гарри попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой. — Жив, кажется. Хотя не уверен. Том осторожно вышел из него, поморщившись от потери тепла. Гарри вздохнул — то ли с облегчением, то ли с сожалением. — Ты меня напугал, — сказал Гарри тихо. — Чем? Гарри помолчал. Посмотрел на Тома долгим, изучающим взглядом. Глаза Тома снова были карими — обычными, человеческими, только в глубине тлела алая искорка. — Ничем, — соврал Гарри. — Просто... ты был очень... настойчив. Том усмехнулся, лег рядом, прижимая Гарри к себе. Алтарь был жестким, холодным, неудобным — но Тому было все равно. Гарри уткнулся лицом в его грудь, обнял, прижался всем телом, дрожащим, уставшим, но таким родным. — Том, — прошептал он в тишине. — Что? — Ты теперь мой. По-настоящему. Том поцеловал его в макушку, вдыхая запах — дым, сладость, грех, смешанный с потом и любовью. — Я знаю, — ответил он. За окнами церкви светало. Лампады мерцали красным светом, освещая двух мужчин на алтаре — священника и демона, соединенных тем, что люди называют грехом, а они называли свободой. Алтарь под ними был холодным, жестким, неудобным. Белая ткань сбилась и пропиталась их потом, подсвечники валялись на полу, крест покосился, словно сам Бог отвернулся, не желая видеть этого кощунства. Но им было все равно. Гарри уснул первым — провалился в сон, как в бездну, уставший, удовлетворенный, счастливый. Том смотрел на него, гладил по голове и думал о том, что завтра будет новый день. Новые взгляды. Новые испытания. Но сейчас, в этой тишине, Гарри был только его. Только его.
Примечания:
Пишите если хотите больше историй. Если у вас есть предпочтения, то тоже пишите. Буду рад новым идеям😊
