Hollow

В конце переулка стоял дом. Пятиэтажный и кривой, с перекошенными окнами-глазницами, в которых лишь изредка зажигался свет — болезненно мутный и жёлтый. Стены этого дома давно покрылись мхом и бесчисленными надписями, оставленными нетрезвою рукою каждого, кто, взяв в руки баллончик с краской, возомнил себя великим художником. Под дырявым козырьком на раскрошившихся от времени ступеньках валялись смятые пивные банки, осколки разбитых бутылок и сигаретные окурки. Чаще всего их фильтры были кричаще красными от губной помады, которой так любили пользоваться девочки-подростки. Им совершенно не шла эта помада, как не шли тяжёлые тени на тонких веках или подобранная не в тон тоналка. Всё это делало девочек старше на фоне вьющихся рядом с ними прыщавых долговязых мальчишек в потёртых кедах и чёрных толстовках, громких и слишком борзых для своих лет. Впрочем, пока им продавали алкоголь, не спрашивая паспорта, всех всё устраивало. Когда-то и Джисон был таким же. Беззаботным, совсем юным и хмельным от обжигающего горло алкоголя и сладковатой дури на губах. Тогда ему только исполнилось шестнадцать, и город, в котором бесконечно шли дожди, казался ему непомерно большим и полным возможностей. Город шептал ему о том, что этот мир был создан для него и для его музыки. Сейчас же, спустя два года, среди кирпичных стен, побитого асфальта и ярких неоновых вывесок ночных магазинов ему становилось душно. Он больше не видел красоты в дожде и тяжёлых свинцовых облаках, в неровных линиях граффити на стенах полузаброшенных домов и в снах — тёплых и очень светлых. В снах, в которых он был счастлив так же, как когда-то был счастлив наяву. Шумно втянув носом сырой, пропахший сигаретным дымом воздух, Джисон поморщился и плотнее закутался в свою тонкую, практически не спасающую от начинающегося дождя ветровку. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, за стеклом мутного уличного фонаря задрожал тусклый свет. Лампочка болезненно звякнула, словно в ней лопнула натянутая струна, и погасла. В месте, где стоял Джисон, стало темно. Тьма словно преследовала его по пятам — его и подростков, нырнувших в переулок в поисках убежища от холодных дождевых капель. В прошлом он бы посчитал это плохим предзнаменованием, сейчас же ему уже было всё равно. Мёртвые ничего не боятся. Мёртвым тьма не страшна. Засунув руки в карманы своей ветровки, Джисон вздрогнул. Пальцы левой руки обожгло теплом, словно в его карман положили грелку для рук. Круглую, как стеклянный шар для игры в *марблс. Но Джисон знал, что это не грелка и что сегодня он не будет ни во что играть. Как и завтра, и послезавтра тоже. Сегодня он окончательно умрёт как личность. Как шестнадцатилетний мальчик, некогда умевший любить и писать музыку. Оторвавшись от стены, Джисон двинулся в сторону света. В место, скрытое за старой металлической дверью, ведущей на цокольный этаж исписанного граффити дома. Ещё неделю назад ему нужно было время, чтобы повернуть ручку и шагнуть вниз. Теперь же он сделал это легко, едва щурясь, когда автоматический свет дрогнул и зажёгся, разгоняя тьму, освещая слизанные временем ступеньки и ещё одну дверь, ведущую в место, о котором не говорят вслух. В место, где люди торгуют своими снами. Цокольное помещение встретило Джисона ароматом сухих трав и застоявшейся пыли, жжёного сахара и чего-то, чему он никак не мог дать название. Здесь было душно и тихо — так тихо, что звук его собственных шагов по бетонному полу казался неуместно громким. Вдоль стен тянулись стеллажи, заставленные коробками, склянками и старыми часами, которые давно перестали отсчитывать время. На потолке висели люминесцентные лампы. Они освещали тянущиеся вдоль стен деревянные стеллажи, заставленные коробками и пустыми склянками, и часы, которые давно перестали идти фиолетовым цветом. В самом конце помещения, там, где свет становился тусклее, на прилавке, прямо поверх груды старых квитанций, развалился огромный чёрный кот. В полумраке его шерсть казалась густой и матовой, как пролитая на бумагу тушь, и только янтарные глаза горели двумя неподвижными точками. Кот не шелохнулся, когда Джисон подошёл, лишь кончик его хвоста тяжело и ритмично ударил по дереву — раз, два. Кот не смотрел ему в лицо. Он смотрел ниже, на карман, в котором Джисон по-прежнему сжимал свой стеклянный шар. — Я надеялся, что ты не придёшь. За лежащим на прилавке котом сидел парень. На вид он был едва ли старше Джисона. Его лицо было бледным и неестественно острым. Выразительные губы и по-кошачьи изогнутые глаза, уголки которых были густо подведены фиолетовым карандашом — таким же ярким, как его волосы и халат, наброшенный поверх простой белой футболки. В холодном свете люминесцентных ламп он казался почти прозрачным, вырванным из реальности. А ещё красивым. Красивым. Это было одно единственное слово, которое Джисон смог подобрать в их первую встрече неделю назад. Парень не шевелился, только его взгляд — тяжёлый и внимательный — медленно скользнул по лицу Джисона, останавливаясь на плотно поджатых губах, что сейчас словно слились в одну тонкую бескровную полоску, делая и без того уставшее лицо болезненным. — Обычно люди приходят сюда, чтобы отдать плохие сны. Ты же пришёл, чтобы отдать самый яркий из своих. Его голос, мягкий и обволакивающий, затих. Повисла тишина, нарушаемая лишь дыханием Джисона. Его судорожными вздохами. Он пытался не заплакать, но внутри него словно кто-то нажал на кнопку и теперь методично бросал органы в жерло мясорубки. Больно. Так больно, что дышать становится сложно. — Я... не... — запнулся Джисон, но больше ничего так и не сказал. Слова застряли в горле колючим комом, царапая изнутри. Он отчаянно пытался не заплакать, но внутри словно кто-то невидимый и безжалостный нажал на кнопку, запуская механизм огромной мясорубки. Джисон почти физически ощущал, как перемалывались его органы и кости. Как они чвакали и хрустели, причиняя невыносимую боль. Он должен был сказать о том, что это уже не имело никакого значения, ведь всё яркое в его жизни умерло в тот самый день, когда его любимый человек ушёл, оставив его одного в этом мире и забрав с собой все данные ему обещания. — Он мне больше не нужен, — просипел Джисон, вынимая из кармана стеклянный шар, внутри которого мерцали мёртвые звёзды. Те самые, глядя на которые они с Минхо дали обещание быть всегда вместе. Клятва на крови, которая должна была связать их души и тела навеки вечные. — Больше нет.