Бобролюбовь

Меня зовут Бронислава. Я — бобр. И если вы думаете, что жизнь бобров — это тихо грызть осину и строить плотины, то вы явно никогда не встречали Его. Его зовут Григорий. И я его ненавижу. По крайней мере, официально. Он появился в нашем запрудинском сообществе весной, когда река разлилась, а мои нервы — тоже. Сначала я заметила его хвост. Он был слишком уверенным. Хвост не может быть таким самодовольным, понимаете? Он шлёпал по воде так, будто аплодировал сам себе. — Ты неправильно строишь плотину, — сказал он мне в первый же день. Я молча перегрызла бревно пополам. — А ты неправильно существуешь, — спокойно ответила я. Так и началась наша эпичная война. Он строил свою плотину справа. Я — слева. Каждую ночь я слышала, как он грызёт древесину с вызовом. Каждое его «хрум» звучало как: «Я лучше тебя, Бронислава». Я, конечно, грызла громче. Однажды мы встретились посреди реки. Бревно застряло между нашими плотинами. — Убери это, немедленно, — твердо сказала ему я. — Это ты убери, — невозмутимо сказал он. — Ты... Ты просто невозможен! - гневно фыркнула я, скрестив лапы на груди. — А ты просто невыносима. - все так же невозмутимо парировал он. Мы смотрели друг на друга так долго, что даже сама вода вокруг нас начала кипеть от напряжения. Или это просто было слишком жаркое лето в тот год всему виной?. Но... Это все неважно. Но самое ужасное так это то, что я знала, что он наблюдает за мной. Когда я тащила ветку, я чувствовала на себе его пристальный и чересчур внимательный взгляд. Когда я злилась — он улыбался. Когда я чуть не упала в воду — он уже был рядом. — Не трогай меня! — шипела я, когда он подхватывал меня за плечо, вытаскивая на сушу. — Да я и не собирался, — врал он. Он всегда врал. И я тоже. Однажды ночью началась буря. Вода поднималась. Моя плотина трещала. Я стояла посреди неё и думала: «Лучше уж я утону, чем попрошу его о помощи». И вот тогда случилось самое худшее. Он приплыл ко мне сам. — Отойди, — тихо, но твердо сказал он. — Уйди отсюда, — сказала я. Он ничего не ответил. Просто встал рядом и начал укреплять мою плотину. Своими бревнами. Своими лапами. Своей упрямой заботой. Я злилась на этого упертого болвана так сильно, что мне дико, просто до дрожи хотелось укусить его за ухо. — Я не просила тебя о помощи! - возмущённо прошипела я, топнув лапой от досады и злости и на него, и на весь этот чертов бобромир. — Я знаю. - спокойно и как всегда невозмутимо ответил он, продолжая методично делать свое дело. — Мне не нужна твоя помощь! — Знаю. — Я тебя ненавижу! Он посмотрел на меня так спокойно, что буря будто отступила. — Я тоже. И в этом «я тоже» было всё. Плотина устояла. Мы стояли рядом, мокрые, злые, но все ещё живые. — Не думай, что это что-то значит, — сказала я. — Конечно нет, — ответил он. Мы вернулись каждый к своей стороне реки. Но на следующий день я заметила, что между нашими плотинами появилась маленькая перемычка. Случайно. Конечно же. Теперь вода течёт через нас обоих. Наши ветки переплетаются. Наши следы на берегу — рядом. И если вы спросите меня, люблю ли я Григория, я отвечу: — Я его ненавижу. Особенно когда он улыбается. Особенно когда он приносит мне самую крепкую осину. Особенно когда ночью этот несносный бобер ложится ко мне намного ближе, чем нужно. Мы не держимся за лапы. Мы просто не отпускаем. И если это не любовь, то тогда почему его хвост шлёпает по воде только тогда, когда я рядом? Но не говорите ему, что я это сказала. Я же его ненавижу. *** После бури всё стало… намного хуже. Потому что теперь мы знали. Не словами. Слова мы по-прежнему бросали друг в друга, как мокрые ветки. — Ты опять криво положил бревно. — Это художественный замысел. — Это кривизна. — Это стиль. Но каждую ночь он приходил проверять мою сторону плотины. И каждую ночь я делала вид, что этого не заметила. Однажды утром в запрудине объявили новость: «На нашу реку претендуют выдры». Выдры. Гладкие. Гибкие. С их идеальными усами и привычкой всё делать играючи. Они приплыли стаей — смеющиеся, скользящие, уверенные. И одна из них — особенно длинная и особенно улыбчивая — слишком долго смотрела на Григория. Я вообще-то не ревнивая. Я просто чуть не перегрызла половину берега. — Они милые, — сказал он, наблюдая, как выдра ныряет. — Они скользкие, — ответила я. — Ты предвзята. — Я всего лишь объективна. Он усмехнулся. Я мысленно утопила эту усмешку. Вечером выдры начали обсуждать, как лучше перестроить нашу плотину. Нашу. Они трогали его бревна. Они смеялись над моими расчётами. Они предлагали «сделать всё легче, воздушнее». Воздушнее. Плотину. — Может, попробуем их способ? — спросил у меня Григорий. Я смотрела на него так, будто он только что сказал, что хвосты — это пережиток прошлого. — Если хочешь строить с ними — строй, — сказала я спокойно. Слишком спокойно. И ушла. Я не плакала. Бобры не плачут. Просто в ту ночь я грызла древесину так яростно, что искры летели в темноту. Я решила построить свою плотину выше. Мощнее. Самостоятельнее. Пусть течёт к нему их лёгкость. Пусть смеются. Пусть он выбирает. Вода поднималась. Я не заметила, как течение стало опасным. И только когда меня сорвало с края, я поняла, что гордость плохо плавает. Он прыгнул без раздумий. Конечно. Глупый. Упрямый. Ненавистный. Течение било по нам, вода тащила вниз, ветки царапали лапы. — Отпусти! — кричала я. — Нет! — Ты утонешь! — Тогда вместе! И вот тогда я разозлилась по-настоящему. — Я тебя ненавижу! — выкрикнула я сквозь воду. Он прижал меня ближе, так, что наши лбы столкнулись. — Я знаю. — Я не хочу, чтобы ты строил плотину с ними! Наступила гробовая тишина. Только бурлящая река шумела вокруг нас двоих. — Я и не строю, — тихо сказал он. — Я жду, когда ты перестанешь делать вид, что тебе всё равно. Меня как будто ударило его словами. — Мне не всё равно, — прошептала я. Он улыбнулся — не выдре. Мне. — Я заметил. Мы выбрались на берег. Мокрые. Дышащие. Слишком близко. Выдры уплыли на следующее утро. Сказали, что у нас «слишком много драмы». Они просто не понимают сложную архитектуру наших чувств. Теперь между нашими плотинами нет границы. Есть одна большая. Иногда мы спорим, кто положит последнее бревно. Иногда я нарочно кладу его криво, чтобы он подошёл и все это исправил. Иногда он нарочно делает вид, что не замечает, чтобы я подошла ближе. — Я тебя всё ещё ненавижу, — говорю я ему перед сном. — Конечно, — отвечает он, прижимаясь своим хвостом к моему. Мы не признаёмся. Мы просто строим. И если любовь — это когда ты готов утонуть вместе, то, кажется, я самая ненавидящая бобриха на этой реке.