Малиновые коты

Сначала Илья считал дни. Потом — перестал. Они всё равно сливались в одно сплошное ожидание, незаметно превращаясь в недели, в которых не хватало только одного. Вернувшись в Америку, он оказался в долгожданных, почти удушающих объятиях родителей и сестры. Родные стены неожиданно стали настоящим облегчением — можно было наконец выдохнуть и расслабиться. В зале он раздал привезённые подарки и сувениры, в комнате хорошенько отсыпался, зарывшись в одеяло и в своих кошек, по которым успел соскучиться сильнее, чем когда-либо. А на кухне его ждала любимая, домашняя еда — и в тот момент казалось, что лучше жизни и быть не может. Сестра Ильи — Лиза, поначалу была полностью поглощена распаковкой сюрпризов и вообще не беспокоила брата. Но это, к сожалению, длилось недолго. Через какое-то время она начала выпрашивать у него примерить золотую олимпийскую медаль. Илья, конечно, сначала начал эх вредничать: заявил, что пусть сама выигрывает, раз так хочется, и что делиться он вообще-то не собирается. Потом дразнил — протягивал медаль и в последний момент отдёргивал руку. И только когда Лиза всерьёз полезла в драку, а с кухни раздался недовольный голос отца, он, наконец, сдался и отдал ей награду. Попроси его любой другой ребёнок — он бы без колебаний дал надеть на себя его медаль. Но это была Лиза. А он был Илья. Лиза тоже занималась фигурным катанием, и глубоко внутри он верил, что у неё всё получится. Он абсолютно точно видел ее через восемь лет на олимпийском пьедестале, со своими медалями и рекордами. Хотя бы потому, что уже сейчас она была сильнее, чем он сам в её возрасте. Впрочем, Илья скорее умер бы, чем сказал бы ей это вслух. Отдых дома продлился недолго — и, возможно, это было даже к лучшему. Очень скоро вернулись интервью, съёмки, фан-встречи. Поклонники, как всегда, задаривали его подарками и рисунками. Такое внимание было приятно и вдохновляло спортсмена, и Илья с готовностью продолжал работать, чтобы снова и снова радовать зрителей. На льду он не щадил себя. Оттачивал прыжки, прогонял программы до изнеможения, пока каждая деталь не становилась идеальной. Он был готов рвать и метать, лишь бы победить на предстоящем чемпионате мира. Кстати, о чемпионате мира. Илья ждал его не только из-за соревнований. Там должен был быть один фигурист, чьи эдиты он пересматривал перед сном — почти как ритуал, чтобы получить свою дозу дофамина. Гуменник давно стал неотъемлемой частью его жизни. Несмотря на плотный график, Илья ловил себя на том, что постоянно думает о Пете — где он сейчас, с кем он, чем занят. Иногда даже автоматически высчитывал разницу во времени с Петербургом. И если интуитивно чувствовал, что у Пети есть свободная минута, мог просто позвонить или отправить какой-нибудь бессмысленный кружочек, в котором он кривлялся и не забывал покрасоваться мышцами. Бывали и бессонные ночи — те самые, в которых особенно остро ощущалось отсутствие его любимого парня. Тогда Илья открывал тикток и вбивал «Пётр Гуменник». Или, что нравилось ему больше, — «Малинник». Каждый понравившийся эдит он обязательно пересылал Пете с коротким: «они начинают догадываться». Иногда он натыкался на истории про них — и читал их скорее как анекдоты. Где-то авторы совершенно не попадали в характеры, и это вызывало только недоумение и смех. А где-то — наоборот, попадали пугающе точно, так что становилось даже немного не по себе. Видео тоже попадались самые разные: от милых и безобидных до откровенно смелых. В такие моменты Илья чувствовал странное смущение и невольно начинал примерять эти фантазии на них самих. Они ведь оба взрослые. И рано или поздно… всё к этому придёт? От одной этой мысли у него сбивалось дыхание. Он так-то едва мог смотреть на Петю, не краснея. А что будет дальше — пугало и притягивало одновременно. В целом Илья не сходил с ума из-за отсутствия рядом своего парня. К счастью, в его жизни было то, чему он был предан так же сильно, как и Гуменнику, — лёд. Он отдавал себя без остатка, выжимал максимум из каждого проката и всегда стремился к большему. В его спортивной жизни были и взлёты, и падения, но ничто не могло изменить его любовь к фигурному катанию. Он даже не представлял, кем бы стал, если бы не этот спорт. Илья был безмерно благодарен своим родителям — за то, что они всегда были рядом, поддерживали, тренировали и вложили в него все свои силы. Со стороны могло показаться, что это тяжело — когда твои родители одновременно и тренеры: ты проводишь с ними время на арене, а потом возвращаешься домой, и они по-прежнему рядом, продолжают следить и контролировать. И это действительно иногда было непросто, особенно в подростковые годы. Илья прошёл через свою бунтарскую эру: ругался, бесился, угрожал уйти из спорта — чего только не пришлось пережить его родителям, когда ему нельзя было постоянно видеться с друзьями и есть бургеры. Но им всё же удалось найти тот самый баланс — не перегружать его и оставлять необходимое личное пространство. Правда, стоило Илье чуть потерять концентрацию на тренировке, как в мысли неизбежно проскальзывал Петя. Это происходило почти незаметно — как вспышка, случайный образ. Илья тут же сбивался, начинал скучать, вспоминать их вместе — прикосновения, тихие разговоры, поцелуи, от которых внутри всё переворачивалось. Когда становилось совсем тяжело, он шёл к своим девчонкам — Эмбер, Алисе и Изабо. С ними можно было не притворяться. Он во всех красках вываливал им все, что копилось на душе. Подруги всегда терпеливо слушали и поддерживали как могли. Порой просто обнимали. А порой вытаскивали его в клубы или рестораны — чтобы хоть немного отвлечь, переключить, вернуть в реальность. Илья был им за это по-настоящему благодарен. Родители тоже замечали, что с сыном что-то происходит. Перепады настроения, рассеянность, постоянная задумчивость — всё это слишком бросалось в глаза. Но на любые вопросы Илья только отмахивался, списывая всё на усталость. А однажды они застали его за просмотром трансляции — финала Гран-при в Челябинске. На экране катался Гуменник. Раньше Илья никогда не интересовался внутренними российскими соревнованиями. — Ты следишь за кем-то из этих фигуристов? — осторожно спросила мама. Илья чуть замялся, но всё-таки честно ответил. — Да… за прокатами Гуменника. Мама задумчиво посмотрела на него, ничего сразу не сказала, только слегка кивнула. Этого оказалось достаточно, чтобы у неё в голове начали складываться какие-то выводы. Отец позже рассказал ей об этом парне — и о том, какое место он, похоже, занимает в жизни их сына. Они не хотели вмешиваться. До последнего. Но и смотреть на то, как их ребенок медленно выгорает изнутри, было слишком тяжело. — Илья… вы с ним общаетесь? — Да. Иногда, — ответил он, отводя глаза. Мама задержала на нём внимательный, чуть более тёплый взгляд, чем обычно. — Ты же знаешь, что можешь мне доверять? — Знаю, мам. Но на этом всё обычно и заканчивалось. Раз за разом разговоры не заходили дальше. Илья либо закрывался, уходя к себе в комнату, либо ловко переводил тему. Родители пытались подойти к нему с разных сторон — мягко, осторожно, не давя. Но добраться до того, что творилось у него внутри, так и не получалось. Сам Илья начинал всё сильнее нервничать из-за этих разговоров. Ему становилось не по себе от того, как часто теперь в доме звучало имя Гуменника. Он не был уверен, как родители отреагируют на то, что он не просто дружит с Петей, а еще и любит его всем сердцем. И всё же он понимал: рано или поздно ему придётся признаться своим родным. Петя почему-то настаивал, чтобы Илья следил за всеми его интервью — где бы он их ни давал. Хотя, Илья и без напоминаний собирался это делать: пропускать хоть что-то о своём любимом фигуристе он не мог. Но теперь смотреть стало вдвойне интереснее. И не зря — Гуменник буквально при каждом удобном случае начинал говорить о Малинине. Впрочем, журналисты тоже были хороши: как могли, подводили разговор к интересующей публику теме. А на Первом канале его и вовсе напрямую расспрашивали про их тёплые отношения и шип «Малинник». Стоило зайти разговору об Олимпиаде — Петя обязательно вставлял, как сильно восхищается Малининым. Он там, казалось, был готов уже в открытую в любви признаваться — а американец только рад. Сам Илья интервью почти не давал, разве что на фан-встречах. В Америке «Малинник» пока особо никто не обсуждал — там всё ещё праздновали победу Алисы, и на Илью внимания почти не обращали. Зато каждый считал своим долгом подойти, похлопать его по плечу и сказать: — Для меня ты всё равно олимпийский чемпион. Илью это безумно раздражало, но он старался не подавать виду. Всё-таки в Праге он ещё своё откатает. Поэтому американец продолжал свою привычную рутину: утренний лёд, прокаты, затем зал — офп до жжения в мышцах, и снова лёд. А вечером — дом, отдых, переписка с парнем и кошки. Петя, к слову, нисколько не удивился тому, что у Малинина целых две кошки. Наоборот, странно было бы, если бы их не оказалось — Илья и сам являлся самым настоящим человеческим котом. Однажды, во время очередного ночного видеозвонка, Илья решил, что пора наконец-то начать знакомить своего парня с семьёй. Начал он, разумеется, с кошек: Мисти и Миу-Миу. Он носился за ними по всему дому, пытаясь загнать в свою комнату, потому что бегать перед родителями с телефоном в руках, на экране которого светилось довольное лицо Гуменника из Питера, было не самым разумным решением. Мисти сдалась довольно быстро — ей просто надоело убегать. А вот Миу-Миу носилась по дому как ошпаренная, так что пока Петя уже начинал беседу с первой, Илья отчаянно пытался поймать вторую. Гуменник наблюдал за происходящим с явным удовольствием, не скрывая улыбки. — Подожди, подожди… — он чуть наклонился ближе к экрану. — Вот эта, темненькая… это Мисти, да? — Да, — выдохнул Илья, удерживая кошку на руках. Петя довольно кивнул. — Всё, понял. Мисти — это я. Илья на секунду завис. — В смысле?.. — Ну смотри, — совершенно серьёзно продолжил Петя, — ведет себя достойно, никуда не бегает, умная, красивая, аристократичная… — Сам себя не похвалишь — никто не похвалит, — пробормотал Илья, уже отвлекаясь на шорох в коридоре. Где-то за кадром снова пронеслась Миу-Миу. Петя тут же оживился: — О! А вот это — ты. — Чего?! — Илья даже остановился. — Ну а что, — невозмутимо пожал плечами Петя, — носишься, как ненормальный, не сидишь на одном месте, поймать тебя невозможно… — И что? Зато я быстрее бегаю, а значит у меня физуха лучше, — Илья обернулся, высунул язык прямо в камеру. Петя фыркнул, но тут же подыграл: — Да-да, конечно. Ты вообще у меня самый-самый. Илья уже было приготовился принимать этот поток комплиментов, но в этот момент где-то за кадром раздался громкий грохот. Похоже, Миу-Миу свалилась с дивана. Илья моментально сорвался с места и исчез из кадра. Петя прислушался к шуму, затем обреченно выдохнул, уже не понимая — смеяться ему или плакать. Мисти по ту сторону экрана, кажется, полностью разделяла его состояние. К счастью, всё обошлось: кошки его русского парня одобрили, и первый этап знакомства в целом прошел успешно — если не считать расцарапанных рук блондина. А раз уж кошки дали добро, за остальных членов семьи можно было особо не волноваться. По крайней мере, так себе говорил Илья. Кстати, оставалось совсем немного до их встречи. Малинин не знал, от чего испытывает больше эмоций — от предстоящего чемпионата мира, где он должен был выступить после не самого удачного проката в своей карьере и попытаться реабилитироваться, или от того, что наконец увидит своего парня после такой мучительной разлуки. Единственное, что его тревожило — встреча будет совсем недолгой. Если повезёт, у них будет всего неделя, а потом снова разъезд. И даже в эти дни они смогут видеться лишь на льду, на тренировках и во время соревнований — в других местах их могли заметить вместе. С этими мыслями Илья пролежал всю ночь. В какой-то момент он не выдержал и набрал «Петю Банан». — Привет. — Привет, Петь. Как дела? — протянул Илья. — Да всё нормально, только с тренировки, еду домой, — ответил Петя. — А у тебя? — Круто… Илья почему-то замолчал. — Илюш, ты что-то хотел? — мягко спросил Петя, чуть понизив голос. — Слушай, Петь… Илья замялся, ругая себя за то, что вообще позвонил Гуменнику. Он вдруг почувствовал себя назойливым дураком, который отвлекает от дел своими глупыми переживаниями. — Да, Илюш, я слушаю. Говори, — терпеливо сказал Петя, словно прочитав мысли. — Ты на какие даты билеты в Прагу взял? — Прагу… сейчас… — задумался Петя. — Вроде 23-го прилетаю, 31-го обратно. А ты? — Я 22-го утром, и улетаю только в начале апреля. Блин… это всего неделя… — с досадой сказал Илья. — Неделя — это уже неплохо, — попытался подбодрить его Петя. — Лучше, чем ничего. — Да ну… мы же почти не увидимся. Только на льду. А там ты сам знаешь — даже нормально поговорить не получится, — быстро заговорил Илья. — Да… я тоже об этом думал, — признался Петя. Они ненадолго замолчали. — Слушай, а ты отель уже забронировал? — спросил Петя, будто зацепившись за мысль. — По-моему, папа всё уже оформил, — ответил Илья. — А может, возьмём номера в одном отеле? — осторожно предложил Петя. — Тогда хотя бы сможем приходить друг к другу. Петя говорил очень тихо, и Илье приходилось вслушиваться. — Блин… да. Точно, — оживился Илья. — Только что я папе скажу, когда буду уходить к тебе? — Скажи как есть, — просто ответил Петя. — В смысле? — нервно усмехнулся Илья. — «Пап, я сегодня ночую у своего парня, которого ты, кстати, хорошо знаешь»? — А ты им ещё не рассказал? — поинтересовался Петя. — Что именно? — переспросил Илья. — Ну… про нас, — шепотом уточнил Петя. — Конечно нет. А ты? — Я тоже… если честно, нет, — признался Петя. — Я думал, у вас с этим проще. — Петь, у меня родители тоже русские, если что, — с лёгкой иронией ответил Илья. — Ладно, понял… — вздохнул Петя. Короткая пауза. — Слушай, мне пора идти, — сказал он. — Я тогда возьму номер в твоём отеле. Кинь ссылку. Пока. — Пока… — только успел ответить Илья. Провести неделю с Петей практически в одном номере уже меняло всё для Ильи. Абсолютно всё. Если на Олимпиаде у них дело не заходило дальше поцелуев, то на этот раз Илья мог только предполагать, чем всё может закончиться после соревнований. И от одной этой мысли его бросало в жар — причём буквально. Он пару раз даже проверял, не заболел ли, потому что нормальные люди так резко не перегреваются от… мыслей. Он пытался отвлечься, правда пытался, но в какой-то момент Илья просто сдался, открыл ноутбук и решил, что лучше уж разобраться самому, чем продолжать накручивать себя до состояния панической атаки. Сначала всё выглядело вполне безобидно: пара статей, какие-то общие советы, ничего такого, с чем нельзя было бы справиться. Он даже кивнул сам себе, будто действительно что-то понял и взял ситуацию под контроль. Одна вкладка, вторая, третья — и вот он уже сидит на каком-то форуме с устаревшим дизайном, где люди обсуждают всё это с пугающей откровенностью. Илья читает пару сообщений, замирает, морщится и с тихим: — …нет, спасибо — закрывает страницу, будто от этого она исчезнет не только с экрана, но и из его памяти. Проходит всего несколько секунд, и он снова открывает ноутбук, потому что любопытство, как назло, оказывается сильнее здравого смысла. На этот раз он держится дольше, пытается вчитаться, понять, вычленить хоть что-то полезное, но довольно быстро осознаёт, что ничего не понимает. Он проводит рукой по лицу, тяжело выдыхает и начинает закрывать вкладки одну за другой, уже не особо глядя, что именно там было, просто с нарастающим ощущением, что он залез куда-то, куда ему пока рановато. Ноутбук на секунду подвисает от такого резкого «бегства», и Илья тихо матерится себе под нос, уткнувшись лбом в край стола. Интересно, думал ли об этом Гуменник? Или он вообще ничего не планировал на эту поездку? …Ага. Конечно. Илья тихо хмыкнул, невольно вспоминая их ночные переписки. Если судить по некоторым сообщениям Пети, тот либо очень даже что-то планировал, либо просто обладал поразительным талантом писать так, что после этого Илья ещё полчаса не мог ни уснуть, ни нормально сосредоточиться хоть на чём-то другом. Иногда ему всерьёз начинало казаться, что Гуменник вообще не знает, что такое неловкость — будто это слово просто вычеркнули из его словаря за ненадобностью. Сам Илья, наоборот, знал его слишком хорошо: можно сказать, они были почти знакомы лично и виделись чаще, чем ему хотелось бы. Он попытался на секунду представить их после соревнований — без суеты, без трибун, без судей, в этой уютной тишине, которая обычно наступает по ночам.. — Нет, — пробормотал он себе под нос, — давай сначала хотя бы прокат откатай, чемпион. Но мысли, как назло, возвращались. С упорством, достойным четверного акселя. И, пожалуй, больше всего его смущало то, что ему действительно этого хотелось. Не из-за дурацкого любопытства или внезапно проснувшегося интереса ко всему новому, а потому что рядом был Петя. И с ним страх почему-то отступал, растворяясь где-то на фоне, оставляя после себя лишь глупое смущение и яркое ощущение, что всё происходит именно так, как должно. Так американец и выживал изо дня в день, держась за мысль, что совсем скоро увидит своего любимого молодого человека — уже не через экран, а лицом к лицу. И вот тогда можно будет лично поделиться с Петей всеми своими ночными переживаниями по поводу их «продвижения в отношениях», из-за которых он порой едва на потолок не лез.