Ikanaide

—Ешь. Молчание. Два огромных-голубых глаза таращатся ему из-под одеяла на лоб. Родригес вздыхает. —Я сказал: кушать подано, Ваше Высочество. Садитесь жрать, пожалуйста. В руках у него зажат пакетик с кровью: не бог весть что, конечно, но на безрыбье сойдёт. Найнс слишком вымотался, чтоб искать по всему Лос-Анджелесу ещё и особ высокоблядской элиты - нежный животик Вентру вполне может обойтись и бомжом. Пусть скажет спасибо, что не спидозным. Хотя Найнс вовсе не был бы против взглянуть на блюющего от такой жизни принца. Просто... Удовольствия ради, наверное. Для души. Как бы то ни было, в его личной комнате на "Last Round" сейчас разворачивается поистине трагикомичный спектакль. "Инвектива всего противоестественного", — сказал бы (когда-то) князь. "Пиздец", — парировал бы ему Родригес. Теперь уже, впрочем, не настолько настроенный на веселье... Отвернув от него свою мордочку, низложенный принц закидывает одну длинную ногу на другую. И старательно избегает пихаемой ему в лицо пищи. Найнс даже не успевает поматериться - его руку вдруг резко отталкивают. По-лисьи заострённые клыки мелькают в миллиметре от его носа. Армандо Родригес на сто пятьдесят процентов близок к тому, чтобы передать пульт управления в руки своему Зверю. —Ты, блядина такая, меня замочить хотел! — он рычит, едва не расплёскивая содержимое пакета на доски, — Объявил на меня Охоту! Подставил! С китайцами, прости-господи, в нарды играл... Да я из-за тебя, мразь, полмесяца по собачьим свалкам ныкался!.. Сам чуть обедом для псин не стал! В твою сучью башку когда-нибудь приходило, как ведёт себя оборотень во время гона?.. А МНЕ И ВООБРАЖАТЬ НЕ НАДО! Подтолкнув лицо близко-близко к сучёнышу, лидер Анархов брызжет ему в ноздри слюной: —И после этого ты ещё смеешь ложить свой аристократический хуй на моё милосердие?! —...«класть». Найнс спотыкается на ровном месте. Пялится в смятении на Вентру: а тот, надув пухло губы, упорно отводит свои глазища в сторону. —«Класть», а не «ложить». Прояви хоть немного уважения к языку, если так желаешь попирать оное в отношении моего достоинства... — тихий бубнёж. Ла Круа по-прежнему избегает смотреть оппоненту в лицо. Туловище в постели выглядит как-то по-особому душещипательно - из-за травмы, наверное. Себастьян с трудом передвигался по бару без помощи стен. Переломанные взрывом кости до сих пор (с их-то регенерацией!) не пришли в норму; так что урод у него в убежище целыми днями развлекал себя тем, что действовал ему на нервы. И сопел, жалобно глядя на все вокруг большими голубыми глазами: ну чистой воды ангел, ей-богу... С дьявольской жаждой к убийствам. Впервые в жизни у Армандо Родригеса не хватает в его лёгких воздуха. Что странно - дышать-то ему всё равно незачем. Впрочем, похер. Иногда всё же хочется. В шоке он отступает на пару шагов назад: —Ты... Ты... Хруст спины. Ла Круа отворачивается от него к стенке, даже не дослушав тираду - и в комнате повисает великомученическое молчание. У барона Лос-Анджелеса вообще присутствует стойкое чувство, будто тот ни капли не благодарен ему за спасённую жизнь. Или... Э... Чем у них это всё называлось. Не суть. Всё равно в его послесмертии настал адский кошмар. Бывший принц вёл себя так, будто пленным тут был вовсе не он - а Найнс, за неимением лучшего, с этого молчаливо охуевал. Немножечко так. Иногда он действительно не понимал, чего ещё нужно людям в их жизни... Родригес массирует переносицу. Он не сдал его Камарилье. Он не позволил ему самоаннигилироваться от взрыва. Он даже отдал команду "Сидеть!" своим людям, чтобы нежнейшая шкурка, ни дай бог, не попортилась от столкновений с Анархами — Дамзел бы его на куски порвала, не посмотрев на увечность. Азиаты сотворили бы из его башки мейпинь, а обманутый птенчик - мяч... Шабашиты просто любили боль. Неважно, чью. Брови страдальчески сводит к носу: каким-то волшебным образом князёк сумел настроить против себя каждую из этих категорий - он даже не шутит!.. Он бы так точно не смог. «Как» можно за месяц спровоцировать к своей персоне столько презрения?! Разве королям не нужны союзники?.. Может, Найнс просто глупый и чего-то не понимает во власти? Родригес бы, возможно, и восхитился, если б не был занят спасением шкуры дипломатчика от его бывших друзей. Замечательно. И все, думает Найнс в растерянности, ради... «Этого». Себастьян Ла Круа всё так же продолжает сверлить взглядом его великолепную стену. Поджимает к груди оба колена; очень злобно и с явной претензией. Бинты на костях пестрят всеми оттенками красного, отчего его бледный труп выглядит почти живенько. Армандо Родригес приходит в себя от шока. На кой чёрт он вообще прислушался к Беккету? — обречённая мысль. Иногда Найнс взаправду чувствовал себя идиотом. Ибо только последний дурак стал бы идти на поводу у «нейтралов», что сношали своим нейтралитетом мозг... Даже если они, по собственным заверениям, были тотально аполитичны; вот вообще без разницы. Полностью. Он в этом уверен. «Аполитичность» - не значит «независимость». Точно так же, как «независимость» - не значит «непредвзятость». Иногда любое из этих паскудств может таить в себе скрытый подтекст. В этом барон анархистов убедился уже после того, как попал на крючок сладкоречия Гангрела. А жаль. Будь он умнее, ничего этого бы сейчас не было. "Стой", — говорил ему Беккет. Как раз в тот миг, как он вознамерился привязать падлу к Шпилю под палящее солнце: в его хватке кусались, брыкались, пинались и жутко выли, но Родригес (слава Каину) был сильнее. Одного удара по темечку хватило, чтоб князь обмяк в его крепких руках. "Подожди", — щёлкал зубом у него под носом сраный, мать его, Беккет. "Повремени со своей кровавой расплатой, друг мой — Совет захочет узнать с первых уст, в чём же заключена вся прелесть эпопеи с Саркофагом", — увещевал его, сверкнув стёклами на очках, их знаменитый историк. Найнс передразнивает привычку последнего к томным паузам между фразами: ни дать ни взять, конь в пальто. Педальный, он бы даже сказал. А ещё лживый до самых своих пёсьих ушей. Потому что никакой Совет им так и не всрался. У него вообще присутствовало подозрение, будто в Камарилье работают одни пиздоболы - иначе объяснить то, почему те даже не попытались Себастьяна изъять, он не может. В тот единственный раз, когда к нему пришли бюрократы, с ним даже не поздоровались — только один вот кивнул; учтиво, как посол, поглядев в сторону пленника. Сам Макси Штраус собственной персоной, гляньте! Будто из книжки: «в плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа месяца нисана в крытую колоннаду бара "The Last Round" вошел прокуратор Пон...» Блядь. Найнс слегонца морщится. Это не то. Неважно. В общем, Штраус и его пешки что-то долго трещали про смутности мер наказания для таких прецедентов. Ла Круа следил за ними из-за угла с презрением кобры - но внимания на него обращали не более, чем на муху. И хуй с ним. Найнс устал. Он бы и рад передать изменника на суд — правда! Выслушав трёп про "расправу", Родригес уже почти хотел выволочь им подонка за шкирку. Выволочь, если надо, на белых рученьках, как невесту... Швырнуть в их объятья предателя - что он, зверь какой? Анархист слегка хмыкает. Ну, вообще (чисто технически) - да. Но участь плена у Камарильи будет наверняка лучше, чем если бы сволочь осталась ещё хоть немного у них. Может, последний ужин перед казнью скрасит кошмар?.. Фиг его знает. Родригес молчал. Камарильцы скучали. Максимилиан Штраус развернулся всем телом в сторону бывшего принца. ...разглядев у него в руке приказ о внесудебном преследовании, лидер Анархов как-то вдруг резко поник. Потому что задумался. Это грозит опальному князю не экзекуцией. Это зелёный свет на потеху толпы. Суд Линча, может быть; наглядная порка для тех, кто хоть раз посмеет идти против воли всего их свободного сообщества, живого ли, мёртвого - без разницы. Родригес слегка морщится. Найнс не считал себя жестоким человеком. Садистским - тем более; он вообще себя человеком-то не считал... Весьма и весьма обоснованно. Но всё же какие-то рамки дозволенного предпочитал сохранять. Потому и спровадил тогда регента в пешее эротическое, с мрачненьким взглядом в уголок Вентру - заявив, что ему «абсолютно», «тотально» и «безоговорочно» ПОХУЙ, кто из них встанет во главе камарильевского змеюшника. Лишь бы не трогали его ублюдка. ("Это. Моё. Понятно?" — "Ради бога, мистер Родригес. Ваш довод красноречив. Просто держите его подальше от политики, умоляю", — усталый вздох регента.) Вернувшись на мгновение в настоящее, Найнс смотрит на костлявую спину. После ухода Штрауса его бар как-то подозрительно быстро оккупировали - рассудив, видимо, что выгонять его (пока что) никто не будет. Найнс почти ненавидит, что это похоже на правду... Мало кто из непосвящённых знал, что не далее как месяц назад в городе шли кровопролитные войны между вампирами Лос-Анджелеса. Ещё меньше знало, что их эпицентр валялся с тех пор в задрипанном кабаке "The Last Round". И даже, надо сказать, шибко и не отсвечивал? Найнс очень надеется, что так будет и впредь; ему очень не хотелось принимать на себя удары врагов, коих этот придурок успел нажить за своё двухсотлетие карьеризма. И вот. Всё. Finita la commedia. В ту же ночь Найнс выпихнул всех, кого можно, из бара - и занялся пленником сам. Оглядываясь назад, он понимает, почему Беккет притащил свою волчью тушу к нему. Хитрый ублюдок знал, что так будет... Что сердобольный лидер Анархов просто не сможет швырнуть на произвол пыток Сородича. Если он так хотел сохранить жизнь опального - чего же тогда у себя это чудо не подержал, а? — язвительно недоумевает Найнс. А. Да. Точно. Он забыл. У хренова археолога просто нет ничего, что можно с натяжкой назвать «домом». Историки вообще все поголовно нищие - как и любое, блядь, из разумных существ, кроме Вентру. Немножечко даже и грустно. Слегка так. Родригес будто не вылезал после смерти из той же самой беспросветнейшей жопы, где обретался при жизни. Кто там говорил, что вампиризм дарует просветление?.. Чушь и провокация. Официально. Он готов расписаться под этим чьей-нибудь кровью. Тем более, когда гость в их бродяжьей каморке даже не думал идти на контакты. В первый день из охраняемой комнаты не доносилось не звука: только нервные, монотонные слёзы жалости к себе. Во второй, кстати, тоже; Найнс даже думал, что он там подох. И в третий. И в четвёртый. Прошло по меньшей мере четырнадцать лун, прежде чем Ла Круа наконец выполз из норки - и то лишь за тем, чтобы одарить его ненавидящим взглядом по пути на кухню. И поесть. С тех пор, как новичок разобиделся и возжелал отомстить почти всем группировкам города, выходить наружу стало опасно. Найнс не может его за это винить. "На кой чёрт тебе вообще понадобилось убивать Птенца?.. Причесать гордость? Нет, ты у нас, разумеется, злостный тиран и всё такое..." — обличающе он тыкал его носом в окно. Себастьян шипел, — "...но голова-то должна работать! Думай, Ла Круа! Думай!.." Думай, что я могу с тобой сделать, паскуда, — мрачно сплёвывает под подошвы ботинок Родригес. Для наглядности он тогда даже приложил обе руки к черепу: демонстрируя, «чем именно» должен был пользоваться князь, прежде чем его распухшее эго подмяло под себя все нейроны. Самое-то забавное: Ла Круа ведь был не дурак!.. Иногда ему правда казалось, что объём интеллекта прямо пропорционален высоте самомнения. Нет, правда. Что за хохма: искать в загадочном, мистически-древнем гробу колечко всевластия — а найти пять кило тротила и переломы позвоночника, усмехается Найнс. Бедный ублюдок... Великолепнейшая ирония. Жестокая, правда. Очень. И злая — но какая уж есть, в принципе. Нет ничего хуже для гордеца, чем крах собственного высокомерия. Себастьяну пришлось убедиться в этом на собственном опыте. А его непомерно огромной башне, кстати, вообще очень шёл полыхавший видок... Вытащить из-под её завалов юного принца Вентру было легко - нелегко было, разве что, втемяшить в его светлую голову идти после этого хоть на какой-то контакт. Но Найнс упёртый. Найнс не для того спасал Его княжеское Высочество от кончины. Хуй ему на весь макияж - а не второе Пришествие, — рычит анархист, пока разворачивается к лежачему Сородичу на кровати. Тот, в полусогнутой бубликом позе, похож на нахохлившегося ворона. Альбиноса - поскольку Найнс не припомнит ворон со светло-пшеничной макушкой. Красив, мерзавец. Подлецу всё к лицу. Смачно Анарх разминает ладони: —Так. Очень глубокий вдох. Родригес не знает, как ещё ему выразить весь спектр эмоций. —Экзюпери читал, выхухоль? Твой соотечественник, кстати, — он ворчит, в раздражении, — Помнишь, как там было?.. «Люди забыли, бла-бла, но ты не забывай, бла-бла, ты навсегда в ответе за всех, кого приручил»... Нравится это твоей тощей заднице или нет - подохнуть тебе я не дам. Страдания для меня куда выгодней. Кривая усмешка. —...мой маленький принц. С неприязнью осклабившись, Найнс отпускает издевательский реверанс. Виски ломит мигренью. О, как же он хочет нажраться; в смысле - нажраться не крови, не этим нектаром Сородичей, заменяющим им маму, папу и родственников до седьмого колена... А виски. Водки. Абсента. ПИВА, в конце-то концов!.. Почему он не может нажраться пива?.. Где та тонкая грань, отделявшая простой человеческий кайф от слабости? Господи. Каина на них нет. Кулак вновь сжимается вокруг мешка с кровью: —Ешь, — анархист выдыхает. И толкает под нос сучёнышу трубочку из донор-пакета. За что уплочено, должно быть проглочено. Правило на все времена. Особенно - во времена Великой Депрессии, которую Найнс, будучи дитём той ужасной эпохи, вспоминает с содроганием в мышцах. С тотальным презрением Ла Круа устремляет на него свой пронзительный взгляд. —Загадочное рвение для того, кто ненавидит мою персону поболе Гитлера. —Тебя ненавидят все. Не сваливай всё на мою душу, — холодно бросает Родригес. Не дожидаясь ответной реакции, он перебрасывает его себе на колени. Силой вдавив пальцы в щёки, суёт трубку в рот - и наклоняет пакет так, чтобы содержимое стекло прямо в горло. Вскрик. Ярко-синие глаза расширяются, скачут в лихорадке по бару, а сам Себастьян в это время рефлекторно пытается отпихнуть руку с пищей. Найнс не пускает. Кровь - это очень питательно. ...позже, наблюдая, как Сородича полощет непереваренной жидкостью над сортиром, Родригес испытывает нечто навроде угрызения совести. Он ведь этого не хотел. Относительно. Он ведь всего лишь пытался сделать как лучше. Ла Круа содрогается в очередном спазме. Ладно, ладно! Найнс закатывает глаза. В следующий раз он «действительно» попытается найти кого-нибудь посвежее; кто ж знал, что знать настолько привередлива в пище? Он-то думал, это всё просто слухи. Да у него раньше с гастритом не было таких трудностей, как у Вентру с неправильным резус-фактором для желудка. Больное, свёрнутое в клубок тело видится ему ещё более хрупким, чем до этого. С некоторым сожалением Родригес подхватывает его подмышки. "Тощий, как сельдь", — раздражение. Вообще-то, чисто по логике, Найнс должен радоваться не слишком большой нагрузке на спину: но в Ла Круа его бесило абсолютно всё. Так что астеническая туша блядёныша не стала исключением. Заслышав под собой слабый стон, он сам не замечает, как прижимает его к своей майке поближе. Ногти слегка почёсывают омертвевшую кожу головы, ласково, как упырю в первый кормёж. Позже он предпочёл списать это всё на усталость.

***

Он просыпается от прерывистых хрипов. На часах: 5 P.М. Рано. Пять часов дня - не самое приятное время для пробуждения, если адекватно поспать ты можешь лишь в промежуток с шести утра до шести вечера. Найнс недоволен. И... очень-очень взбешён, если уж быть честным. Он хочет СПАТЬ. ...раздражение тут же проходит, стоит ему обратить взгляд направо. Рядышком с ним, в шаге от того, чтобы упасть с кровати, бывший принц Камарильи гнёт в адской пытке конечности. Рот перекошен, губы - в агонии. Анархист не может поверить глазам; Себастьян Ла Круа мучается кошмарами. Сильно-сильно, как в лихорадке. Каин милостивый, Найнс хмыкает. Он удивлён. Неуверенный, он тычет его на пробу в спину, и Сородич содрогается под прикосновением всем своим телом. Родригес не знает, что снится в кошмарах властолюбиво-вероломным политикам. Нож под ребро? Ответно-закономерное предательство?.. Пытки? У него нет никакого желания выяснять. Он только знает, что не может это проигнорировать. У Найнса Родригеса, вопреки природе, была одна (очень смущающая его) черта. Нет, правда смущающая, он ведь не шутит... Отпрыск из многодетной семьи, он привык держать руку на пульсе всех членов стаи - и по-другому, даже в условиях смерти, функционировать уже просто не мог. Не хватало той социопатической жилки, врождённой у Ла Круа и ему подобных; хотя кто-то назвал бы его из-за того "чересчур мягким". Может, оно не так уж и далеко от истины?... Иногда он и правда считал, будто бессердечие решило бы большинство его тяжких проблем. Найнс чуть-чуть фыркает: а взгляд, этот вампирский сгусток иронии, мажет по перекошенной мордочке. ...хотя низложенному принцу Лос-Анджелеса, впрочем, бессердечие этих проблем лишь добавило. Не настолько и круто быть социопатом - а? У любого садизма обоюдоострый конец. Никогда не знаешь, когда второй из них продырявит «твоё» пушистое самолюбие. Вот и думай, блядь, кому от этого хуже. Отогнав от себя мысли (Армандо Родригес терпеть не мог думать. Это вгоняло в прострацию), он разворачивается обратно к Вентру. Со вздохом обхватывает руками, а после силится хоть как-то его состоянье урегулировать; хотя бы, чтоб тот не вспорол себе горло своим же когтем. Ладонь ведёт по спине слишком нежно, чтобы быть просто рациональным жестом. ...иными словами — забота была у него на подкорке. Вшита, запрограммирована бессоными ночами с младшими, в их кошмарах и детских болячках; хоть те и покоятся давно на кладбище где-то близ Сакраменто. Не имеет значения, морщится про себя барон. Бросить кого-то в беде — смерти подобно... Почти. Фигурально, естественно. Именно поэтому Найнс продолжает гладить чужой хребет. В надежде на утешение, видимо - так как он озабоченно, пристально вглядывается в трясущийся организм пленника. Слишком сильно трясущийся. Даже для раненого... Прохладно, наверное. Вампиры тоже периодически мёрзнут. Не обращая внимание на жалобные стоны, он вновь заматывает его поплотнее в одежду. Толстовка, чересчур длинная и широкая в плечах, смотрелась на тощем теле забавненько. Рукава были закатаны, но за своим беспокойным ёрзаньем Ла Круа всё равно сбивал так старательно срегулированные завязки; так что Найнс просто махнул рукой. Хочет ходить как клошарик - пускай ходит. Ему же проще. Без своих дорогих тряпок от Armani тот выглядел даже симпатично. Почти как человек - а не, допустим, экспонат с выставки... Вот что крест животворящий делает. Одежда, в смысле. Нормальная. Заворочавшись, Себастьян обращает к нему спящий анфас. Найнс вглядывается дальше. Неестественно пухлые для трупа губы застыли в каком-то подобии шока: так, если бы перед оцепенением Ла Круа был чем-то напуган. Эти его губы, морщится Найнс, отвратно-невинны: как ни посмотри, агнец под пятой угнетателей. Придают мордочке тень капризности. Себялюбия. Нарциссичной жажды подчинить волю как можно бóльшего числа идиотов. Клычки выглядывают изо рта слишком уж зазывнó - а язык, этот мёртвый змеёныш, облизывает губы чересчур ловко. С такими губами впору лгать без оглядки на совестливость. Ими улыбаются и раздаривают фальшивые обещания. Такими губами отдают приказ на расстрел - после того, как отведают ими фрикасе из кролика на закуску. Анархист ловит себя на мысли, что уже пять минут сосредоточенно пялится на лицо бывшего принца-Кэмми: тот уже в достаточной мере спокоен, чтобы не выгибаться в его хватке. Ну и прекрасно. Пальцы вновь возвращаются к исследованию волос. На этот раз - опускаясь чуть ниже. Кончики пальцев гладят макушку, водят по острым скулам, по рту. Родригес раздвигает слегка надутые губы. Те поддаются его прикосновениям, мягкие, смазанные какой-то хренью за пять тысяч долларов - где только взял? - подушечка встала в ложбинку так идеально, будто ждала своего часа долгое-долгое время. Анарх чувствует трепет. И замирает, едва Сородич обхватывает его поперёк талии. Всхлипывающий звук: Себастьян вдруг тихонько прикусывает его сквозь сон за фалангу. Рефлекс, вероятней всего - почти такой же, как непроизвольно-всасывающие движения у человека. Зубы у Вентру обхватывают ноготь крепче, и Ла Круа успокаивается. Он слюнявит, сопит, вбирает в свой нежно-аристократический ротик мозолистую гладь пальца, довольный... Поразительно, как меняется человек во сне. Найнс просто в восторге. ...когда большой палец машинально гладит Ла Круа по щеке, Родригес приходит от самого себя в ужас. Резкая смена настроя, он знает... Всего лишь защита от неожиданностей. Лидер Анархов не привык подпускать кого-то к своим рукам настолько близко. Впрочем, теперь уже пофиг. Его пальцы всё ещё старательно обкусывают. С ёрзаньем, хныканьем и попытками вжаться всем телом поближе... Даже, блядь, не приходя от такого в сознание. Что за великосветская наглость. Найнс не находит в себе сил выдернуть руку из чужой пасти. Не хочет совсем. И не может, — мелькает со стыдом мысль, пока Бруха пытается спихнуть с поясницы закинутую туда принцем ногу. Природа собственного (противоестественного) влечения к Сородичам до сих пор оставалась для него самой великой загадкой. Правда: без всяких сарказмов. Попробовали бы Старейшины проклятой Камарильи на неё, сука, ответить, ухмыляется Найнс. Нос упирается в мягкость макушки. "Подумаем. Если человек со жмуром - это некрофилия. Если жмур с человеком - кислотный психоз. Todo está claro", — он размышляет, глубокомысленно уставившись в потолок; тот не даёт ему никаких ответов, — "А если жмурик со жмуриком?.. Хоррор? Харассмент? Шизофазия с острым галлюциногенным синдромом?" Лидер Анархов чувствует, как кипят в нём остатки серого вещества. ...а хуй его, как говорится, и знает. При жизни человек по имени Армандо Родригес был вполне себе исправным католиком. Он ходил на мессы, исповедовался и верил, что Господь отпустит ему прегрешения за оттоптанные ботинки - "так же, как мы прощаем должникам нашим", и бла-бла-бла... Он почти и забыл с тех времён текст молитвы. Потому что после смерти мертвец по имени Найнс стал подозревать, что никакое божество к нему не приблизится и на милю. И он в этом плане даже сможет его понять. Наверное. Так что вампир не в обиде. Хотя тот факт, что из всех мёртвых его потянуло именно к «нему», заставлял усомниться в милосердии Всеотца. Ублюдок... Найнс не грешил «настолько» сильно! Почему он вынужден так страдать после смерти?.. Хрен он ещё кому поставит за упокой свечку. Он и раньше-то не ставил - а сейчас тем более. Пусть выкручиваются за свои проступки сами. В руках у него ворочаются уже с явной осознанностью. Рассеянно он поглаживает пряди - затем лишь, чтоб с каким-то странно-трепещущим чувством услышать вздох облегчения. Кажется, принцесса очнулась. Об этом же свидетельствует недовольство в хриплом от сна голосе: —П'ставь... Плотные... Jalousie. У тебя невозможно выспаться... Глаза щурит злоба. Найнс собственноручно накрывает козырьком его веки от света - и Ла Круа сонно моргает. За окном ещё вовсю жарит Солнце, но закат уже не за горами. Ещё, может, минут пятнадцать до приятнейшей мглы... Хорошо, потягивается Найнс. Как раз хватит на гигиенические процедуры. А потом можно и на балкон, покурить. Подхватывая смирившегося с участью Вентру на руки, он берёт курс в уборную. Только когда Найнс сажает его в ванну и пробует подключить воду, в руку впиваются острые когти. —Дай. Мне. Шампунь. Пламя в глазах. Мощнейшая Дисциплина. Слишком мощная даже для наполовину иссушённого Родича: Найнс почти чувствует, как сопротивляется его тело чужой воле. Выражение в зрачках приобретает по-настоящему пугающий оттенок. Он стряхивает с себя морок. —Не смей расшвыриваться здесь Доминированием, — и без того ледяной тон, казалось, стал холоднее их кожи, — Не со мной, приятель. И не в таком состоянии. Приподняв бровь, он выразительно глядит на сгорбленную фигуру на кафеле. Попытка пробить защиту высосала последние силы: и Себастьян сползает на дно, утомлённый. Родригесу пофиг. Он лишь интересуется - в пустоту; ни к кому конкретно не обращаясь: —Знаешь, в чём твоя главная проблема? Молчание. Тогда лидер Анархов решает продолжить лекцию. Должен же кто-то это сделать, за двести-то лет... Найнс бросает: —Приказы, это, конечно, круто и всё такое. Знаем. Проходили. Но - спорю, твоя великосветская задница, вероятнее всего, удивится... Он выгибает бровь. —...иногда достаточно простой просьбы. Безо всяких обид он пихает ему под нос мыло. Пусть подавится. С высокомерным плевком от него принимают подарок. —У тебя что, правда язык отсохнет сказать хоть разочек «спасибо»? — Найнс интересуется, втирая в растрёпанную чёлку кусок хозяйственного мыла. За десять долларов из "Red Spot", кстати. Он щедрый. Вместо ответа Ла Круа обнажает оскал. Из-под размокшей макушки это выглядело бы даже забавно... Если б не веяло каким-то отчаянным желанием самоутвердиться. Родригес жмёт губы. Чего еще можно было ожидать от Вентру. Тот между тем кривится: —Спасибо, что твой бесноватый кретин заминировал крышку. Спасибо, что поломал своей дуростью мою жизнь. Спасибо, чёрт побери, что лишил меня дома... Я так счастлив!.. Моя благодарность тебе не знает границ, — он шипит, с выраженьем чистейшего бешенства на клыках. Был бы у Ла Круа яд в зубьях - плевался бы. Найнс жмёт плечами. —Сам виноват. В погоне за властью не забывай проследить, чтобы тебя не взорвали. Ты что, новостей не читаешь?.. Странно; Себастьяну точно должно было быть не менее ста в девятьсот четырнадцатом, когда подорвали людей Фердинанда. Неужто ничему чья-то смерть не учит? К тому же - Бруха насмешливо хмыкает - его старый товарищ даже не потрудился его об этом своём плане уведомить. До сих пор немного обидно. Он ведь даже не был в курсе готовящегося на персону принца саботажа... Родригес всего-навсего хотел его застрелить: безо всяких там лишних изысков. Это у Джека просто специфическое чувство юмора. Пират же. Не сказать, что ему это не нравится, правда, — сдавленный смех. Ла Круа награждает его за это испепеляющим взглядом. Протерев его молочную кожу досуха, Родригес-таки тянется к заветному кармашку с "Парламентом"; от этой дурной зависимости Найнс так и не смог за сто лет избавиться. Да и не пытался нисколько. Так как теперь ему, надо признать, вообще всё равно: смолы уже не несли организму не только никакого экстаза, но и последствий. Хоть какие-то плюсы. Приемлемо. Возможно, ему просто нравилось ощущение шершавой глади сигареты в руках. Тепло и наполняло его прóклятую душу уверенностью, что завтра - в ещё один сучий день его сучьей не-жизни - все будет немного лучше. Работало, кстати, как самовнушение, но Найнса устраивало. Все мы люди... Просто кто-то немножечко мёртвый. Только и всего. Когда он перетаскивает к подоконнику Вентру и (с колким взглядом) усаживается внизу, тот впивается в него хищным зрачком. —Перестань пялиться на меня, как на врага народа, — гримаса, — Я не виновен в обвале фондовых рынков буржуями. В противном случае я решу, будто вы и с коммунистами заодно... Или Бруха теперь исповедуют der große Marx-Mohr? Сарказм хлещет из всех щелей, как витэ. Найнс считает долгом ответить ему тем же. Вытянувшись в окно, он кивает на автомобилиста за углом сто пятнадцатой: —Угу. Исповедуют, разумеется. И земля плоская. А вон тот водила у перекрёстка - чудом воскресший Каин. Ла Круа морщится. —Веришь в легенды о призраках?.. Мистер Родригес, мне казалось, вы более чем подкованы в вопросах всего, что касается абсурдной эквилибристики с верой. Лёд в зрачках обжигает. —Я... Крайне... Разочарован. Себастьян неотрывно глядит ему прямо в душу. Родригес не впечатлён. —Я-то? Не верю, конечно. Я уже вырос из сказок. Это ж не я возжелал иссушить нашего легендарного папочку ради всесилия, — беззаботный ответ. В лицо ему запускают пепельницей. "Какие мы обидчивые",— насмешка. Найнс замечает, как за всеми этими дёрганьями у Ла Круа сполз воротник у толстовки, и стискивает в остервенении зубы. Падла. Замёрзнет ведь. Перед тем, как поправить ему кофту, он замирает: ему кажется, что странный чувак у авто только что пристально посмотрел прямо на них сквозь стёкла. Прямо в их души. Точно-точно. У Найнса мурашки по хребту пробежали - и это при том, что чувствительность на лопатках у него ушла в ноль ещё после Вьетнама. Что ещё, блядь, за чёрт. Впрочем, морок быстро спадает. Блеск фар. Таксист возвращает глаза к машине, а лидер Анархов свешивает с перил руки. И приглядывается к водителю. Шансы на то, что их с Ла Круа жизнь будет хоть сколько-нибудь приближена к адекватной - равняются шансам на то, что тот шабарь действительно окажется праотцом вампиров. Прóклятым, неприкаянным и осуждённым нести своё бремя за убийство родного брата. Кровь за кровь, клык за клык, и да разверзнет Геенна Огненная врата пред Страшным Судом... Пепел с сигары летит вниз. Ла Круа морщит свой хорошенький носик - так и не сумев привыкнуть к человечьей привычке Сородича. Найнс специально пускает ему дым прямо в лицо. ...нулевые у них, в общем, шансы. Это ж надо до такого додуматься. Каин-бомбила. Господи. Нахмурившись, Найнс глядит в спину перебирающего движок шофёра. Ну... В самом деле. Даже если предположить своим вампирячьим мозгом, что бессмертный Отец шатается где-то в Лос-Анджелесе - теория всё равно невалидна. Кто в здравом уме согласится на рабство таксистом? Если бы Найнс был библейским Сородичем, он бы наверняка занялся чем-то поинтересней; мастерством изготовления суши, например. Или кофейней с кошками. Тоже вариант. Кроме того, вопросы вызывал и мотив. Их мифологический Каин явно не был бы тем, кто «помогает» своим подневольным детям... «Наблюдает» - более вероятно. Просто молчаливый свидетель ломания судеб: молись, не молись - бесполезно, вздыхает про себя Найнс, затягиваясь по-новой. Никто никогда и не говорил, будто не-жизнь будет лёгкой. Так что да. Армандо Родригес на все сто процентов уверен, что с губ сорвалась лишь шутка. Поэтому похер - затушив сигарету о пальцы, он подтягивает к себе ближе Себастьяна. Тот кривит бледной мордочкой, но на коленях у него всё же устраивается: болезненно пнув в желудок, но устраивается же. Отлично. Может быть, когда-нибудь они всё же смогут прийти к согласию. По крайней мере - к его подобию. Если повезёт, то и к адекватнейшим разговорам вместо унижений. Но это уж роскошь. Водила в самом низу улицы наконец-то докуривает и лениво обводит глазами дворик. Если бы двое вампиров, увлечённые друг другом, соблаговолили обратить свои глазища вовне — то увидели бы, как сверкают, обнаживши лукавый оскал, белоснежно-жемчужные зубы. И как кровь, капая с этих зубов на брусчатку, скрывает собой заострённые свидетельства силы Древних. ...но двое вампиров слишком заняты изучением мёртвых тел друг у друга. Поэтому человек внизу просто газует навстречу неонам ночного Лос-Анджелеса. А следом за ним — зловещая аура. На третьем этаже "The Last Round" по-прежнему горит тусклый свет: это Найнс поддался на Доминацию Вентру включить по ТВ снафф-фильм про маньяков. Город засыпает. Просыпаются Прóклятые.