Ритуал памяти

Языки пламени лениво шевелились в камине, поленья тихо потрескивали, едва заполняя комнату звуком. Буря за окном усилилась, грозясь потопить всё в снегу. Хёнджин зашёл в комнату, ступая мягко и осторожно, так, словно боялся нарушить священную тишину помещения. Он поставил на столик миску супа с клёцками, огуречный кимчи и несколько штук пуноппана. — Всё, что ты любишь, — прошептал он пустоте. С камина на столик была переставлена фоторамка, и, наконец, Хёнджин позволил себе сесть. Он смотрел на рамку, и изображение в ней будто пульсировало в такт его собственному сердцу. Воспоминания не приходили последовательно — они нападали, как вспышки света: короткие, яркие отрезки жизни, которые он пытался соединить в одну ленту, но не мог. Он видел Феликса во множестве мелочей, которые теперь сильно болели. Феликс смеялся так, что мир вокруг становился добрее. Он мог неожиданно задеть плечом Хёнджина, притянуть к себе и шепнуть что‑то глупое, от чего Хёнджин забывал обо всём на несколько минут. Ещё Феликс вкусно пах. Ромашками, солнечным теплом и чем-то непременно добрым. Иногда Хёнджин ловил себя на том, что ищет тот самый аромат в комнате, будто запах мог вернуть не только образ, но и плоть. Были и моменты, которые теперь режут сердце особенно остро: вечер, когда Феликс заплакал на кухне, но не стал объяснять причину, просто уткнулся в плечо Хёнджина и сказал, что ему страшно. Тогда Хёнджин держал его, пока тот дышал, ощущая, как трясётся всё тело, и шептал бессмысленные обещания, которые были ничем не лучше пустых слов. Забота была в прикосновениях — в том, как Феликс позволял ему гладить волосы, в том, как сам он заворачивал Хёнджина в плед, будто боясь, что мир может украсть тепло. Он видел Феликса, стоящего на причале, когда тот, медленно попивая кофе, рассказывал о лодках, о том, как они двигаются, даже когда кажется, что течение сильней. Феликс знал небольшие истории о каждом уголке города, как будто собирал их в себе и отдавал Хёнджину — кусочек смеха, кусочек глупого совета, рецепт, который никогда не записывал. В воспоминаниях он был одновременно хрупким и несломимым: мог пошутить в самый неподходящий момент, а мог стиснуть челюсть и не выдавать страха. Хёнджин провёл пальцем по раме, не касаясь фотографии, словно боясь стереть что‑то невидимое. Грусть была не пустотой, а плотной тяжестью, которую нельзя было уничтожить одним вздохом; она требовала внимания, как больному нужно было лечение. Хёнджин не притрагивался к еде, она предназначалась для другого человека, он лишь наклонил голову и шепнул почти неслышно: «Я должен был тебя спасти».

***

Хёнджин не помнил, как пересел на кресло и, прижав голову к спинке, уснул, будто его кто-то укачивает. Треск в камине потихоньку отдалялся, и ему показалось, что пламя превратилось в звёздное небо, а он лежал на тёплой, ещё не остывшей от солнца, траве, и рядом был Феликс. Он был таким, каким Хёнджин видел его в своих лучших снах: волосы взлохмаченные ветром, веснушки, будто насыпанные детской рукой, глаза тихо светились от счастья. Феликс что-то говорил, но Хёнджин слушал вполуха, любуясь своим маленьким солнышком. — Эй, Хёнджин, ты меня вообще слушаешь? — обратился к нему Феликс, когда почувствовал на себе пристальный взгляд. — Да-да, — лениво отозвался парень и перевёл взгляд на небо. — Ликс, смотри, звезда упала! И вон ещё одна. Они оба стали любоваться звездопадом: Феликс придвинулся ближе, переплёл их пальцы и накрыл второй рукой, мягко поглаживая. Хёнджин смотрел ввысь и загадал одно и тоже желание в который раз: «Не потерять Феликса». Он потянулся, чтобы поцеловать Феликса, но в эту же секунду мир сузился до одного резкого звука, похожего на взрыв, который разорвал небо. Мимолётная вспышка; трава исчезла, вместо неё — холодный пол, вместо тепла рядом — резкое падение. Воздух пах гарью и чем-то металлическим. Феликс согнулся, но улыбка осталась на его губах, такая же спокойная, как и всегда. Хёнджин закрыл его рану, но кровь текла сквозь его пальцы. Он пытался найти убежище, повсюду куча тел, крики, чьи-то приглушённые стоны. Звуки выстрела отдавались эхом в ушах. Феликс, казалось, не чувствовал боли, он удивлённо смотрел по сторонам, а потом взглянул на Хёнджина, будто не понимая, что происходит. Ещё вспышка. Теперь Хёнджин был дома, в кресле у камина. Он резко встал, озираясь по сторонам, пытаясь найти Феликса. Никого. Только откуда-то из-за спины раздались медленные шаги. Хёнджин обернулся и застыл в ледяном ужасе: Феликс шёл ему навстречу; в его груди сквозила дырка, оттуда не лилась кровь, в ней чернела пустота, будто кто-то вырезал кусок плоти. Феликс держал свою фотографию, края которой начали подгорать. — Феликс! Нет!!! Что ты делаешь? — вскрикнул Хёнджин. Он остановился в полуметре, и его лицо осталось удивительно спокойным — не то сострадание, не то укор; взгляд был пуст и вместе с тем прозрачен, как будто сквозь него можно было увидеть звёздное небо. — У камина в шесть утра разбитая душа, и все мои обещания — пустота, — его голос звучал неестественно, как будто одновременно издалека и изнутри. Хёнджин рванулся, чтобы выхватить фото. Кожа на пальцах обожглась о пламя — боль была реальной, резкой, и в ней вдруг вспыхнуло ещё одно чувство: ярость на самого себя. Он попытался схватить руку Феликса, но рука проходила сквозь — не холодная, не тёплая, а словно из дыма. Внутри груди — там, где раньше билось сердце от надежды — развернулась новая пустота, и Хёнджин почувствовал, как слова, которые он хотел сказать, застряли в горле, как острые щепки.

***

Хёнджин проснулся с резким вдохом, так же неожиданно, как и заснул. Сердце бешено колотилось. Лучи утреннего солнца мягко освещали предметы в комнате: камин, столик и фоторамку. Хёнджин попытался подняться, голова сильно кружилась. Он потянулся за телефоном проверить время и заодно полистать ленту, чтобы разогнать остатки ночного кошмара. Перед глазами всё плыло, Хёнджин бездумно тыкнул пальцем в экран, и перед ним развернулась тёмная картинка, которая не так резала зрение. Просто фотография маленькой старой комнаты. Под ней шла строка: Хагён — колдун-хронофантаст. Приём по записи. Там же — карта с пометкой района и адрес. Внизу — номер телефона, email и несколько кратких строк о методах: ритуалы отпущения, чтение следов в предметах. Комментарии под страницей были разными: кто‑то благодарил, кто‑то предупреждал. «Я думала, это шарлатанство, — писала одна девушка, — но на второй приём пришло облегчение; не чудо, но тень в груди уменьшилась». Другой оставил сухую строчку: «45 000 вон за час — не помог». Было и несколько тревожных записей: «Он попросил сжечь фото — стало хуже». В голове начался торг с самим собой: вера против скепсиса, долг против страха быть обманутым. Две минуты — и Хёнджин уже знал, что верил сильнее. Хотел нажать «позвонить», но остановился — как будто до звонка нужно было подождать, сделать ещё один шаг внутрь собственной боли.