Огонь, в котором я сгорю

Словно раскалённая игла, мигалка реанимобиля прокалывала лоскуты ночного тумана. Впереди — красно-оранжевые всплески света, позади — хриплый вой сирены, а между ними такси, из всех сил старающееся не отстать. Доган сидел вперёд поданным корпусом: обе ладони вцепились в подголовник водительского кресла, как будто в штурвал самолёта, который вот-вот сорвётся в шторм. Ногти до скрипа продавливали серую кожзаменитель. — Дави, брат! — выдох, больше похожий на рык. — Если не догоним, я сам поведу! Таксист — потный, с дрожащим кадыком — провернул ключ до упора, мотор завыл надсадно. Машину швырнуло из колеи, колёса заскрежетали по щебёнке обочины. Сзади, прижавшись щекой к холодному стеклу, сидела Чагла. Зрачки, распахнутые до чёрного, словно всё ещё видели огненный шар, поглотивший машину прокурора. Её губы едва шевелились: — Он выживет… выживет… выживет… Доган. — каждый шёпот как взмах крыльев мотылька о лампу: хрупкий и отчаянный. Раз — жёлтая вспышка проблескового маяка отразилась в зеркале, два — концентрический гул сирены выбил мысли, три — в сознание ворвалась острая нотка дыма и расплавленного пластика, будто взрыв всё ещё был рядом. Доган моргнул — и перед глазами вновь сверкнула вспышка: Синан, вылетевший через лобовое; Синан, в окне огненного кокона; Синан, который ещё секунду назад смеялся в телефон. — Держись, брат. Держись… — прошептал он себе, и горло обожгло железным вкусом бессилия. Автоматические двери распахнулись, словно пасть кита, выпуская яркий неоновый свет. Сквозь этот свет санитары, налегая всем весом, выталкивали носилки. — Пострадавший после взрыва! — кричал старший фельдшер, уже сжимая дыхательную маску. — Асистолия, ножевые ран… нет, термические ожоги I–II степени! Капельки пота на их лбах вспыхивали как ртуть, тут же стекали, терялись на белых халатах. Чагла влетела за ними, но охранник мягко, безапелляционно поставил преграду из ладони: — Дальше только медики, Госпожа. Доган не остановился. Его ладонь, тяжёлая как камень, просто отодвинула мужчину. — Это мой брат. Я иду с вами.. Палата экстренной реанимации гудела, как трансформаторная будка: пищал монитор, шелестели шланги аппарата ИВЛ, звякали металлические ложементы инструментов. Синан лежал под лампой, будто младенец под грелкой, — бездвижный, восковой, ресницы слиплись от копоти. — Разряд двести! — седовласый доктор щёлкнул пальцами. — Разряд триста! Грудная клетка выгнулась, ударилась о стол, снова осела. График ЭКГ упрямо рисовал прямую, как дорогу в никуда. — Время от начала СЛР — шесть минут, доктор, — сообщила медсестра, заправляя катетер локтевой вены. Врач выдохнул: — Ещё тридцать секунд… и прекращаем. Доган услышал «прекращаем» — будто щёлкнул затвор у виска. Он шагнул, обогнул стол, локтём оттеснил медсестру. — Нет. Не смейте. Он положил ладони на костную дугу брата. Сжал — раз, два, три… Лицо покраснело, на виске вздулась вена. — Дыши! — удар-компрессия. — Думаешь, легко научиться быть твоим братом? — удар. — Не вздумай бросить! — удар. Слеза, дрогнув, сорвалась на голубой хирургический простынь; растянулась россыпью тёмных точек. — Господин Доган, — тихо попытался вмешаться врач, — когда вы его привезли… он уже… Доган вскинул кулак, будто уличный боксёр, и со всей силы вогнал его в центр груди. В палате звякнули инструменты, кто-то ахнул. Три бесконечных удара секундной стрелки… и вдруг динамик взвизгнул прерывистым «пи-пи-пи». На мониторе жалобно зазубрилась линия: слабый, но ритм. — Есть пульс! — медсестра аж просияла. — Шестьдесят в минуту и набирает! Врач прикрыл глаза и тяжело произнёс, — Аллах велик. Настраиваем допамин. Дыхание — на асистирующий режим. Доган обмяк; пальцы дрожали, словно стеклянные прутики под дождём. Он наклонился к уху брата: — Я здесь. И пока я дышу, ты тоже будешь. Слышишь, упрямец? Я только начал привыкать называть тебя братом.. Выйдя из реанимации, Доган будто сбросил десять лет жизни: плечи поникли, шаг — шаткий. Коридор блуждал эхом плачущих рожениц, шёпотом ночных телевизоров, скрипом капельниц. Чагла встретила его взглядом — в зрачках буря чувств: гордость, ужас, признательность. Она подошла медленно, как к дикому зверю, и просто обняла. — Ты сделал невозможное, — прошептала, уткнувшись лбом в его грудь. — Ты — его второе сердце. Доган чуть приподнял уголки губ; улыбкой это не назовёшь — скорее судорога облегчения. — Надо позвонить семье, — голос сорвался хрипом. — Только… не сейчас. Пусть рассветет. Утренний свет был тусклым, будто ночь не хотела уходить. Выдохнув, Доган набрал номер. — Алло, тётя… Пожалуйста, спокойно. Произошло ужасное. Машина прокурора взорвалась, и мой брат находился в ней, но Синан жив. Он без сознания, стабилен. На том конце — сперва тишина, потом тонкий, пронзающий всхлип: — Стабилен… — будто женщина убедилась, что губы умеют шевелиться. — Спасибо, племянник… спасибо… — и связь оборвалась: она уже бежала по коридору к брату. Полумрак; мокрая гарь ночи ещё не выветрилась из портьер. У изголовья — стойка с капельницей, на подушке — бледное, но сосредоточенное лицо Тахира. Йылмаз сидел на стуле, как молчаливый караул. В дверь ворвалась Ламие: волосы выбились из-под платка, дыхание рваное. — В машине прокурора был и Синан… Тахир резко сел, иголка капельницы рванула вену, по трубке побежали пузырьки. — Он жив? Скажи, что жив! — Без сознания… но врачи говорят — стабилен. Тяжёлый выдох, будто дверь захлопнули: — Боже убереги его… — потом огонь во взгляде. — Йылмаз! Как ты мог не просчитать? Йылмаз сжал челюсть: — Откуда я мог знать, что он поедет с прокурором. Не знал! Тахир досадливо махнул: — Собирайтесь. Вся семья — к больнице. Две машины гудя, шарахались по утренним улочкам. В первом — Саадет держала в руках чётки уже без счёта, губы беззвучно молились. На коленях у Алтын спала Наз, уткнувшись в мамино пальто; лицо девочки — бледная луна, отмытая от слёз. — Если он не проснётся… — Алтын шепнула в окно, и отражение вернуло ей собственный страх. — Проснётся, — отозвалась Гюлюшан, хотя голос дрогнул так, что слова едва не рассыпались. Сефа — рядом, стиснул жене пальцы. Стеклянные двери разъехались, выпустив Догана навстречу. Его черты за ночь заострились, будто изнутри горел огонь. Саадет увидела сына — и мир сузился до этого лица. — Доган… покажи мне моего мальчика… — Мама, он под аппаратами, — мягко, словно раскачивал новорождённого. — Тебе сперва надо перевести дух. Она слабо кивнула, но пальцы всё равно вцепились в рукав сына, будто боялась, что и он сейчас исчезнет во вспышке. Алтын остановилась напротив, глаза распухшие, но ещё красивые в этой беззащитности. — Если он не очнётся… я… я… — Не говори «если», — Доган приложил ладонь к её щеке, втирая большой палец в солёную дорожку слёз. — Он уже победил смерть, невестка. Теперь ему осталось справиться со сном. Наз, проснувшись, тихо дёрнула дядю за пиджак: — Папа спит, да? Долго? Он присел, чтобы их глаза оказались на одной высоте, и положил руку тыльной стороной к её сердечку: — Иногда хорошие папы долго спят, но потом они обязательно просыпаются, чтобы рассказать, что видели. Доверяешь мне, милая? — Да, — прошептала она и всхлипнула, но в уголке губ мелькнула искорка. Рядом возник Йылмаз — усталый, потяжелевший, как груз греха на плечах. Он погладил Наз по голове: — Маленькая, твой папа — герой. Он вернётся. Не бойся. Сефа подхватил девочку и, подсвистывая, повёл её к цветным горкам возле приёмного. Доган повернулся к Гюлюшан: — Поднимайтесь внутрь, сестра. Брат должен знать, что мы рядом, даже сквозь сон. Автоматические двери уже гудели за спиной родных, когда Доган, будто наткнувшись на стену, резко обернулся и перехватил Йылмаза за отвороты кашемирового пальто. Ткань под его пальцами захрустела, как сухой снег: – Ты в этом замешан, – шипение сквозь прижатые зубы, горячее, как пар над асфальтом. – Кто дёргает за твои нитки, а? Йылмаз слегка вскинул бровь, и спокойно ответил: – При чём тут я? – голос ровный, почти ленивый. – Какое я могу иметь к этому отношение? – Мы семья! – в глазах Догана сверкнула боль, надломленная яростью. – Тебе совсем не жаль? Йылмаз чуть заметно пожал плечами: – Мы все – пыль на дороге, Доган. Не возводи пыль в ранг вечности. Металл равнодушия в этих словах резанул Догана сильнее ножа. Он дёрнул Йылмаза к себе так близко, – Не ты этим рулишь – я это уже понял. Но клянусь, я вычислю того, кто управляет тобой. А потом вернусь к тебе. Глаза Йылмаза мелькнули холодным осколком и тут же закрылись полуулыбкой: – Удачи, Доган. Жду с нетерпением. Он ловко высвободил ворот и обратно скользнул в стороны своей машины, оставив Догана на секунду в сгущающейся пустоте улицы. Плитка блестела словно облитая дождём: неоновый свет ламп крошил отражения в тысячи бледных осколков. Автоматическая дверь шипнула – и в пахнущее лекарствами пространство шагнули четверо женщин. Первая – Алтын. Шаль на плечах сбилась набок, шаг стремительный, будто она пробивала грудью встречный ветер. Вторая – Саадет: материнская поступь медленнее, но внутри этой медлительности чувствовались цилиндры закалённой стали. За ними почти вприпрыжку Гюлюшан: глаза красные от тревоги, губы всё ещё силились сложить скороговорку молитвы. Замыкала процессии Ламие – невысокая, но царственная, с прямой спиной и ледяным спокойствием женщины, пережившей уже слишком многое, чтобы позволить эмоциям разорвать себя на клочки. Прямо у двери палаты Синана стояла Чагла. Измятач куртка пахла гарью и ночным смогом, волосы осыпались отдельными прядями. Она держалась за металлический поручень, будто тот был единственным, что ещё связывало её с реальностью. Гюлюшан, не сказав ни слова, распахнула руки и прижала девушку к груди. Запах обожжённого пороха смешался с запахом мяты. – Ты видела этот ужас, – шепнула Гюлюшан, касаясь лбом растрескавшейся макушки Чаглы. – Испугалась? Чагла подняла глаза, усталые, с вязкой краснотой в уголках: – Главное, чтобы с Господином Синаном всё было хорошо. Слова ещё не успели рассеяться, когда по коридору хлёстко взвился каблучный стук. Алтын метнулась вперёд, будто охотничья птица, приметившая добычу. – Не смей произносить имя моего мужа! – грудь надсадно вздрогнула, голос сорвался почти на рычание. – Это всё из-за тебя и твоей полоумной сестры! Держитесь от нас подальше, иначе увидишь, что я сделаю! Саадет и Гюлюшан вцепились каждой в одно её предплечье. Молча. Женщины знали: ещё миллиметр – и ревность Алтын разрежет воздух до крови. Алтын, казалось, и не чувствовала стиснутых рук – так рвалась к Чагле. Ламие выступила на полшага, лицо твёрдое, как отполированный мрамор: – Алтын права. Уходи. Мы не нуждаемся в твоём «сочувствии». Чагла медленно, почти насмешливо качнула головой, закатила глаза: в зрачках мелькнуло что-то между обидой и усталостью. Не бросив ни слова, она сняла с кресла сумку, закинув ремешок через плечо, и пошла к лифту. Каблуки её туфель стучали гулко, словно отсчитывали удары чужого сердца. Алтын провожала взглядом каждый шаг – зрачки сузились, будто прицеливались. Затем резко обернулась к родным: – Как вы можете быть столь… любезными с ней? Всё это – их вина! Ламие выдохнула длинно, как будто выпускала из грудной клетки целую жизнь: – Успокойся, дочка. Скоро мы избавимся от них. Слова Ламие прозвучали мрачным обещанием. У Алтын перехватило дыхание. Она сжала горло ладонью – воздух становился вязким, чужим; пальцы на другой руке мелко дрожали, будто кто-то водил по ним током. Чагла вышла на лестничную площадку и буквально наткнулась на Догана: он держал бумажный стакан с чёрным, как ночь, кофе. Запах горечи обжигал ноздри. – Мы должны как можно скорее разоблачить Йылмаза и узнать, кто за этим стоит, – выдохнула она без приветствия. Доган посмотрел прямо, без шараханий, и в этом взгляде читались бессонные сутки, скомканные в один твёрдый кристалл решимости: – Мы узнаем. Обязательно. В этот миг телефон Чаглы задрожал. Экран озарил её бледное лицо голубоватым пламенем. Девушка ответила. – Как они? Всё в порядке?.. – напряжённые гласные, слепленные почти в стон. – Ясно… Да, мы скоро будем. Короткие пульсации гудков – звонок завершён. Она вскинула глаза на Догана, и в них стояла тревога, похожая на озёрный лёд, под которым уже бушует весенний разлив. – В колонии кто-то покушался на Мелике. Женщина-нападавшая – в лазарете. Мы должны поехать туда, немедленно. Щёки Догана побледнели, словно он вдыхал зимний воздух. Он бросил ещё тёплый стакан в ближайшую урну, резко кивнул – и они почти бегом рванули к парковке. Стены пахли лекарствами и кофе из автомата. Гарнитуры медсестёр стрекотали, как цикады в июльском саду. Саадет коснулась холодной двери лбом: — Сынок, я здесь. Всевышний тут же, над твоей головой. Дыши, малыш, дыши. Алтын прижала ладонь к стеклу, за которым мерцал зелёный экран прибора: «пи-пи-пи» — как колыбельная. Пластиковые стулья скрипели под волнением родных. Алтын то садилась, то вставала: пальцы её рук казались чужими – они дрожали, словно пытались вырвать тревогу из самой крови. Когда створки лифта звякнули и из туннеля вышел доктор в тёмно-синем халате, Алтын метнулась к нему почти бегом. – Как он? – хриплый, пересохший голос. – Я… я могу его увидеть? Сзади протяжно поднялась Саадет, платок на голове дрожал как парус в шторм: – Доктор, позвольте матери хоть на миг… – в этих тихих словах было больше мольбы, чем в самых громких криках. Врач устало стянул маску: на переносице краснела давняя складка, под глазами – полумесяцы ночного дежурства. – Только один человек, – опустился барьер профессиональной суровости. – Реанимация – не приёмный зал. Простите. Саадет тут же повернулась к Алтын, поглаживая её запястье, словно тёплую чашку: – Иди ты, дочка. Он твой муж. Успокой своё сердце рядом с ним. – Спасибо, мама… – Алтын попыталась улыбнуться, но губы предательски задрожали. Доктор вытащил из шкафа одноразовый халат, шуршащий, как листва, бахилы и перчатки. Пока Алтын натягивала голубую «скорлупу» поверх пальто, ткань звенела – так дрожали её руки. Дверь закрылась за спиной, и время обрушилось мутной тишиной прибора ЭКГ – т-тук… т-тук… Однообразный свет ламп резал глаза. Алтын застыла, будто нога соскользнула со ступени в темноте: Синан лежал, обездвиженный проводами, лицо мраморно-серое, ресницы подпалены. По щеке тянулась тонкая царапина – болезненно-розовая петля чужой судьбы. «Дыши… дыши…» – собственное сердце било кулаками ей в рёбра. Каждый шаг к постели казался продвижением по вспаханному льду. Она присела, бережно обняв ладонью его щеку. Щетина кололась, но ничто не отзывалось под пальцами – ни слово, ни вздох. – Синааан… родной… – шёпот сорвался и распался, как тонкое стекло. Секунда. Другая. Откуда-то, будто издалека, до уха донёсся едва различимый стон. Алтын вздрогнула. – Махи… ну-ур… Махи… нур… – бредящее имя срезало воздух тонкой бритвой. Мир качнулся, будто потолок тронулся с места. Алтын ощутила внутри плеск огня – яростный, ревнивый. Она выпрямилась, пальцы до побеления вонзились в матрас. – Синан! – почти удар. Веки мужа дрогнули. Глаза открылись медленно, как тяжёлые створки в шторм. В них плеснулось непонимание, а за ним слабый, виноватый блеск узнавания: – Ал…тын?.. Тон лица плавал между пеплом и воском, но уголок рта приподнялся – упрямая, хрупкая улыбка живого. Алтын всосала воздух, горло опалило солёным жаром: – Будь ты проклят, Синан! Он выдохнул слабый смешок: – Хорошо… потому что… выжил? Слёзы хлынули, размывая мир. Она склонилась, стиснув его руку – под бинтами пульс едва нащупывался. – Да, потому что выжил… Слава Всевышнему, ты не умер, дорогой мой.. Но под этой испуганной благодарностью, в самой глубине, уже шипело другое: «Если бы мог – бросил бы. Ушёл бы к ней…». Холодное осознание ползло по коже, как вода под льдом. И Алтын прикусила внутреннюю сторону губы до крови: «Не позволю». Стоило ей выйти из палаты, жабра ревности уже полоснула разум следующим шагом: «Мне поможет только он». – Имя всплыло, как спасательный буй: Бехрам. Да, для всех – сухопутный волк, мафиози без совести; для неё – человек, который знает, что значит любить в одиночку. Он так же безнадёжно тосковал по Махинур, как она боялась потерять Синана. Вот их невольный союз. Пальцы Алтын судорожно сжали телефон в кармане халата. В полдник над крышами делового квартала стелилась сизая дымка от рыбных ресторанов на набережной. В застеклённом офисе Бехрам сидел, откинувшись в кресле, играя зажигалкой. Пламя вскакивало и тут же исчезало – словно имитировало его рваные мысли. Он уже слышал об утреннем взрыве. «Подох, болван?» – машинально спросил себя и в ту же секунду откинул: «Нет. Выживший болван хуже мертвеца». Но сердце кольнуло совсем из-за другого: Алтын. Он знал, что она сейчас захлёбывается страхом за мужа, и эта мысль выворачивала его собственную боль: «Зачем ей такой? Для него она лишь пристань, чтобы перевалить груз любви к другой женщине». И снова – как циклический шрам – в памяти явилась Махинур: хрупкая, молчаливая, но когда-то смеялась глазами, но только не ему, а Синану. За последнюю неделю он узнал главное: у Махинур есть ребёнок. Ребёнок от Синана. «Если он жив, я найду его быстрее, чем эти герои. Я… должен». Звонок резанул мысль пополам. На экране – «Г-жа Прокурор». Бехрам мгновенно выпрямился, поймал трубку: – Да, слушаю. Что-то случилось, Госпожа прокурор? Голос женщины был сух, как печать на ордере: – Убийство Юсуфа-бея возобновлено. Завтра к десяти вы дадите официальные показания. Бехрам не сдержал лёгкого, удивлённого смешка: – Неужели? Значит, есть шанс отмыть моё имя? – Всё зависит от того, что вы скажете, Господин Бехрам. Завтра. Без опозданий. Гудки отсекли разговор, как гильотина – лишние доводы. Он медленно опустил телефон на стол, и впервые за долгое время губы растянулись в честной улыбке: «Сколько лет я таскаю на плечах этот ярлык… А завтра – возможно – стану чист». Махинур увидит: он не убийца её отца. Возможно, однажды она улыбнётся снова. Но между этими двумя надеждами – Алтын и Махинур – стоял бронзовый памятник по имени Синан, упрямо отказывавшийся падать даже под взрывом. Бехрам поднялся, загасил пламя зажигалки и, глядя на город сквозь панорамные стёкла, сжал кулаки: – Игра началась. Теперь каждый будет платить по счетам. За стеклянной дверью палаты прибор уверенно выводил зелёные пики: сердце Синана жилось. Алтын прижалась лбом к холодному стеклу: «Выжил – а это самое главное. А дальше… дальше ты будешь жить так, как решу я». Сквозь лобовое стекло мутно тянулась трасса: фонари длинными ланцетами разрезали темноту, а казённый седан подпрыгивал на стыках асфальта. Доган сжимал руль так, будто тот пытался вырваться. Тёплое дыхание запотевало стекло; стекло тотчас протирал дворник, оставляя на миг коридор чёткого, но тревожного мира. – За что нам все эти испытания?.. – он проговорил печёным, пересохшим голосом. Чагла скосила глаза: от позёмки фар на её лице дрожали жёлтые блики. – Нет выхода, кроме как бороться. Мы вытащим наших сестёр оттуда, целыми, понял? – она не спросила, а приказала себе, ему и вселенной сразу. – Да, – выдохнул он. Слова утонули в гуле мотора, но внутри мужчины что-то щёлкнуло: словно ружьё поставили на боевой взвод. Металлическая дверь с натугой сдвинулась, и Чагла сделала шаг в пахнущую хлоркой комнату. Пластиковый стол, два одинаковых стула – интерьер, созданный для отнятых минут. Мелике поднялась, тонкая, как росток травы на камне, и бросилась к адвокату. Короткие руки обвились вокруг Чаглы, пальцы вонзились в ткань её пиджака: – Сестра Чагла… – Как это случилось? Ты сильно испугалась? – девушка гладила тёмные волосы Мелике и слышала, как дрожало каждое «да». Мелике отпрянула, голова чуть качнулась: – Я в порядке. Но убить хотели не меня. Целью была Махинур. У Чаглы округлились глаза, блики ламп метнулись по роговице. – Как? Конфликт? Что произошло? – Никаких конфликтов, честное слово, – Мелике сцепила пальцы, косточки побелели. – Махинур со всеми дружит… Они ведь знают, что она… особенная. Чагла вдохнула, молчание застыло на долю секунды. Затем она вытащила из-за обложки планшета маленькую, вчетверо сложенную записку, заправленную в пластиковый пакетик – чтобы не отняли надзиратели. – Вот. От брата, – едва слышно. – Прочтёшь позже. Там всего несколько строк, но они… согреют. На лице Мелике вспыхнула улыбка: редкая, как цветок пустыни после ливня. Она прижала пакетик к груди, словно там билось живое сердце. Доган, ещё в дорожной куртке, ввалился в перегретую палату. Женщина лежала, фиксированная ремнями, но повороты её головы говорили о том, что воля в ней ещё не сломлена. На животе – пластырь, под глазом лиловый отёк. – Госпожа, – начал он, стараясь, чтобы голос не превратился в рычание, – кто приказал? Говорите, и я постараюсь вам помочь. Она изогнула губы: ухмылка была уродливо-горькой. – Моей целью была не твоя сестра. – Слова скрипели, словно мел по стеклу. У Догана судорожно дёрнулся уголок рта: – Кто отдал приказ? Йылмаз? Женщина мотнула головой, потом закрыла глаза и долго молчала. Лицо, потрескавшееся от боли, постепенно размягчалось; кажется, она всматривалась в какой-то очень личный, внутренний кинематограф. – Я… не ради денег, – проговорила наконец. – Мой сын умирает. Нужна операция. Доктор… доктор отказал. Боится рисковать. Доган опустил плечи; ярость на секунду поглотила жалость. – Этот доктор – мой давний друг. Я уговорю. Клянусь, ребёнку сделают операцию. Но мне нужно имя. Женщина раскрыла глаза, и там, под пеленой боли, впервые мелькнуло доверие – крохотное, как тонкая нитка света в расщелине: – Да, Йылмаз приказал.. – она сжала губы, будто удерживая рвущийся плач. – Он сказал, что передаст деньги и… инструкции. Алтын упёрлась ладонями в край раковины. Холодный фаянс телефоновым гудением отзывался в запястьях. На зеркале – рыбий глаз отражения: лицо бледное, губы расцарапаны белесыми следами зубов. Из-под век сыпались красные прожилки. – Двадцать пять лет, – шепот дрожал, словно плёнка старой плёнки. – Двадцать пять… значит, я с ним, а он… всё ещё там. Вдох. Грудь резко дёрнулась, как при астматическом приступе. Она коснулась горла – кожа мокрая, горячая, как будто внутри разлили яд. С каждым вздохом, казалось, Синан уходит дальше: за тонкую стену, где уже стоит Махинур – первая любовь, немая, но громогласная тенью. Алтын болезненно провела ладонью по щеке – пальцы дрожали, оставляя на коже влажные струйки. – Я не отдам, – произнесла она; слова будто вырезала ножом на зеркале. – Не отдам никому. Даже если придётся… – фраза обломилась, осев в шипении. Она стиснула зубы, и на языке вспух горький, металлический вкус ревности. Вода из крана густо зашумела; отражение дрогнуло, распалось на волны. Алтын окунула ладони – кожа тут же вспыхнула огнём: вода была почти кипятком. Но она не отдёрнула рук, наоборот – опустила их глубже, будто через боль хотела выжечь из себя то, что рвало сердце на лоскуты. У двери уборной послышались торопливые шаги медсестры. Алтын перевела дыхание, разомкнула пальцы, выключила кран. На губах появилась тонкая, чересчур спокойная улыбка. Она знала: после этой воды на коже останутся красные ожоги. Хорошо. Пусть боль будет снаружи – лишь бы хоть на миг стихла та, что внутри. В коридоре автоматы продолжали монотонно пиликать, лифты – отвозить людей к надежде или к отчаянию. Город жил, тарахтел машинами, плёл интриги, растил детские смехи. Но в этих стенах множеством клещней цеплялись одна за другую ревность, долг, жажда истины и предчувствие новой крови. Ночь окутала город влажным бархатом, и фасад клиники, залитый редкими лампами, казался вырезанным из холодного мрамора. С улицы доносился шёпот шин и хриплое ворчание кондиционеров, но внутри корпус уже затих: палаты погрузились в жужжащую дрему приборов, коридоры – в полутёмный сумрак, где любой звук разносился, как эхо в пещере. Металлические створки парковки скользнули в сторону, и в свет фар въехал матово-чёрный «Land Rover». Двигатель тут же стих, будто испугался поднять шум. Дверь открылась без скрипа – вместо хлопка прозвучал лишь лёгкий щелчок. Из машины вышел Бехрам. На нём – длинный кожаный плащ, резко отливающий графитом; узкие, выглаженные брюки, словно второе чёрное крыло; угольно-чёрная водолазка плотно обнимала шею, подчёркивая тонкую серебряную цепь. В ладони тихо позвякивал пучок ключей с острыми, как зубы, бородками. Каждый его шаг был выверен: носок ставился мягко, пятка – без ударов. Горячий, цепкий взгляд скользил, проверяя каждый метр. На повороте, где коридор переходил в боковой рукав, к двери Синана дежурно прислонился охранник. Мужчина крутил в пальцах телефон и изредка потягивал из одноразового стаканчика. Бехрам замер в тени, дыхание короткое, как у хищника перед броском. Его пальцы нацепили край плаща, готовясь к резкому манёвру. Но прежде чем он решился двинуться, воздух за спиной натянулся, словно струна. Чья-то ладонь резко упала ему на плечо. – Что ты здесь делаешь, Бехрам? – прошипела женщина. Он обернулся. Перед ним стояла Алтын – узкое коричневое пальто перехвачено ремнём, волосы собраны в элегантный пучок, в тёмно-карих глазах метались отблески напряжения и бессонницы. – Я… – уголки его рта дрогнули ленивой усмешкой, ­– прогуливаюсь. Зачем было так пугать? – Оставь свои шуточки! – она угрожающе вскинула палец. – У тебя давние счёты с нашей семьёй, но я не позволю тебе навредить моему мужу. Я сейчас закричу и сбегутся все! Бехрам чуть откинул голову, точно разглядывая незримую трещину в потолке. – Муж? – голос шёл сухим шорохом. – Госпожа, да мне нет дела до твоего благоверного. Мои руки не собираются мараться о Ханджиоглу. Мне важны мои же чистые документы – и мои мечты. Алтын сощурилась: – Что ты мне тут рассказываешь, а? – Вот что я скажу.. – отмерил он и, наклонившись чуть ближе, добавил: – Ты молодец.. Защищай мужа и свою семью. Она фыркнула, едко улыбаясь: – Я у тебя что ли буду спрашивать? Ради Аллаха, уходи отсюда. – А вот прежде чем кричать, – в его голосе проступила мягкая сталь, – спрашивай у меня. Будет лучше если ты будешь спрашивать у меня, прежде чем что-то делать. А теперь пойдём. Нужно поговорить. – И о чём же ты мне расскажешь? – Алтын приподняла бровь, но тень опасливого любопытства уже подёрнула лицо. Бехрам сделал пол-шага, перехватив её взгляд: – О бомбе, которую заложили вокруг вашего брака. У Алтын подкосились колени. В висках стукнуло. В глазах мелькнула растерянность, быстро сменившаяся сухой яростью. Они вышли наружу: двор был пуст, асфальт отливал ртутью. Вдалеке урчал компрессор, а над головами моргала нахохлившаяся лампа. Бехрам оглядел пространство, убедился, что никто не подслушивает, и встретил взглядом с Алтын. Она первая нарушила тишину: – Ну говори же. Пальцы её теребили ремешок сумки до белых костяшек. – У Синана и Махинур есть ребёнок, – ровно отрезал он. Слова, будто лезвия, вонзились в грудь. Лицо Алтын исказилось. – ЧТО ты несёшь?! – крик сорвался, как раненая птица. – Он… Завёл ребёнка с ней? Когда? Как?.. – Это уже случилось, – вздох Бехрама вырвался облачком пара. – Дьявол, по имени Тахир Ханджиоглу, довёл всё до конца. – Он… убил? Отдал? Ну скажи же! – Алтын захлебнулась, шагнула ближе, хватая его за лацкан. – Не знаю, – сквозь зубы. – Если бы знал, стоял бы здесь? – Это мальчик? – в голосе её прозвучал тихий всхлип: боль от несбывшейся мечты о сыне прорывала любую гордость. – Сойдёшь с ума, клянусь, – проговорил он, заметив, как её зрачки стекленеют. Она тяжело вдохнула, взяла ладонями лицо: – Если это мальчик и он жив… я пропала. Бехрам сократил дистанцию, заглянул в её глаза: – Девочка или мальчик – ты всё равно пропала. Этот ребёнок навсегда свяжет Синана с Махинур. Слёзы выступили мгновенно, как роса на стекле. Алтын вскинула голову, глотая воздух; ресницы задрожали, будто содрогаясь от холода и стыда. Сырой ночной воздух щекотал кожу влажной прохладой, а фонари на краю парковки мерцали так тускло, словно сами уставали держать свой жёлтый свет. В этой полумгле Бехрам говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово отдавалось в груди Алтын гулким колоколом. ‒ Успокойся, – он мягко, кругом большого пальца, коснулся внутренней стороны её локтя. – Не бойся… слышишь? Спокойно. Мы это дело не оставим. Если ребёнок жив, мы найдём его раньше. Иначе этот ребёнок станет концом нашей любви. Ты должна раздобыть любую крупицу информации, Алтын. В темноте его голос звучал особенно глубоким, бархатистым, будто окутывал её тёплым шарфом. Серебряная цепочка на его шее едва поблёскивала, рассыпая по вороту водолазки крошечные огненные искры. Алтын судорожно втянула воздух. Грудь до боли стянуло: как будто плотно завязали пояс поверх рёбер. ‒ Я… – начала она, но фраза утонула, не успев родиться. За её спиной послышался шорох и хрустнул подбитый гравием каблук охранника. Бехрам только бросил быстрый, хищный взгляд поверх её плеча – и мир в одно мгновение рванулся вперёд. Мужчина обхватил Алтын за талию сильной, горячей рукой, будто подпоясал её огнём, и рывком прижал к шершавой бетонной стене парковки. Свободной ладонью он накрыл её рот – не грубо, а точно, тщательно, чтобы не оставить щели даже для вздоха. Дыхание Алтын мгновенно вспыхнуло частым трепетом. В нос ударил едва уловимый запах дорогого табака, кофе и дождя, застрявший в складках его плаща. Сердце у неё колотилось так громко, что она сама боялась: охранник услышит стук через бетон. Бехрам наклонился вплотную, так, что кончики тёмных волос задели её висок, и прошептал напротив её губ: ‒ Тш-ш-ш… – узкий, ледяной звук прошёл по её коже волной мурашек. – Он чуть нас заметил. Охранник постоял в нескольких шагах, оглядывая редкие тени, словно пытался вынюхать чужое присутствие, и, наконец, повернул обратно к служебному входу. Тяжёлая дверь лязгнула, ухнула тишина. Пальцы Бехрама медленно сошли со щёк Алтын, ладонь соскользнула с прикушенных губ, но мужчина не отстранился. Расстояние – меньше дыхания. Он смотрел ей прямо в глаза: в этих тёплых карих омут был ‒ густой, как пережжённый сахар; в нём металось отчаяние, и всё-таки там же блестела стальная искорка упрямства. Алтын не могла пошевелиться. Мир сузился до удушающе узкого коридора – его грудь, его рука, примкнувшая к её талии, тяжёлый стук обоих сердец. Её губы сами предательски приотворились, в поисках воздуха или, может, в поисках ответа, которого она не хотела произносить. Бехрам заметил дрожание мягкого изгиба и, будто заворожённый, скользнул взглядом вниз ‒ к розовеющей, чуть влажной линии рта. Пальцы на её талии непроизвольно сжались, обозначая притяжение – не властное, но настолько яркое, что кожа под тканью пальто запульсировала жаром. Прошло всего несколько секунд, но они тянулись, как вязкий мёд. Потом – прозрачная, одинокая слёзинка выкатилась из-под длинных ресниц Алтын, и легла по щеке серебристой дорожкой. В этот момент Бехрам словно очнулся. Он вытащил ладонь из-за её спины, бережно, почти боязливо провёл подушечкой большого пальца по её щеке, подхватывая крошечный кристалл влаги. ‒ Не надо, – его голос дрогнул так тихо, будто боялся потревожить эту каплю. – Я не выношу женских слёз. Не плачь. Слова соскользнули меж ними дымкой, и Алтын, перехватывая его запястье почти судорожно, прервала мгновение: ‒ Что ты… что ты делаешь, Бехрам? – в шёпоте её дрожал укол обиды, смущения и чего-то более острого, почти сладостного. Он на миг опустил взгляд, словно смутился собственной наглости: ‒ Я и сам не знаю, – честные, беспомощные три слова, – но слёзы тебе не к лицу. Она выскользнула из его рук, разом отступив на два маленьких шага. Холодный воздух тут же резанул, словно лишил её защиты. Алтын быстрым движением оправила пальто, пригладила волосы: жесты строго-деловые, будто надевала щит обратно. ‒ Не делай так больше, – прошипела она, но голос всё равно дрогнул бархатной вибрацией. – Это может… плохо закончиться. Бехрам поймал её за запястье прежде, чем она успела развернуться. Доминирующий, но не грубый захват. Тёплое кольцо его пальцев вспыхнуло в её крови огненным контуром. ‒ Пока не попробуешь, не узнаешь, Госпожа Алтын, – её имя сорвалось почти на хриплый шёпот, будто это имя давно перекатывалось у него на языке, но не имело права быть озвученным. Она машинально сильнее сжала его ладонь – как будто хотела вышибить из этой хватки всю дерзость – и тихо, почти устало усмехнулась: ‒ Двадцать пять лет назад мы уже пробовали. Видишь, где мы теперь? Бехрам вскинул глаза: в этой полутени они сверкнули оловянной грустью. ‒ Ты права, – губы чуть дрогнули, словно он улыбнулся не сердцем, а только воспоминанием. – Наша молодость ушла на безответную любовь. Но ещё будешь счастлива, обещаю.. Её брови приподнялись с тихой иронией: ‒ И это мне обещает мафиози? – уголок рта смягчился, возникая едва заметной тенью улыбки. – Ну, удачи. Она высвободила руку; их пальцы разомкнулись нехотя, будто липкие от невидимого клея воспоминаний. Две-три секунды они ещё смотрели друг на друга – как смотрят люди, которые уже на полшага за гранью допустимого, но ещё не сделали окончательного шага. Потом она крутанулась на каблуках и пошла к крыльцу. Пальто развеялось лёгкой волной, а за ней, в свете фонаря, мелькнули рассыпанные по волосам искры. Бехрам, оставаясь под тёмным небом, провёл ладонью по гладкой, ледяной стене, медленно, будто хотел впитать в пальцы шершавый бетон, чтобы хоть так удержать её присутствие. ‒ Что эта женщина делает со мной? – сорвалось едва слышно, на выдохе. Алтын поднималась по ступеням, и с каждым шагом сердце вновь и вновь оборачивалось к тому мгновению: к горячему кольцу его пальцев у неё на талии, к приглушённому «тш-ш-ш» у самого уха. «Алтын, соберись. Синан лежит в реанимации», – шептала она себе, но собственная кожа всё ещё хранила температуру того прикосновения, словно тлеющий уголь под тканью. Бехрам же сел за руль, проверил глазами тёмные окна, в одном из которых мигнула её тень, и только тогда завёл двигатель. Рычащий мотор заглушал мысли, Перед ним всплыла та же картинка: Алтын – ранимая, гордая, с приоткрытым ртом, словно он вот-вот должен был украсть её дыхание. Слезинка на щеке, жестокая нежность в её глазах. ‒ Очнись, Бехрам, – процедил он, вдавливая педаль газа. – Твоя дорога ведёт к Махинур. Ты сам поклялся. Но там, где пульс бился под серебряной цепочкой, стукнуло другое имя – и этот стук был горячей, непрошеной искрой. Гулкие коридоры отделения стихли: лампы дремали тусклым жёлтым светом, а редкие шаги медсестёр растворялись, как мелкие волны на чёрном море ночи. Но внутри Алтын всё гремело: мысли сталкивались, как вагоны на скорости, сердце порывисто толкалось в грудную клетку. Каждую клеточку тела обжигал раскалённый образ — грубая тёплая ладонь Бехрама на талии, его шёпот у самого уха. Ещё мгновение — и она потеряет остатки самообладания. Она вскочила, словно её подбросила пружина, и чуть не опрокинула стул у двери в коридор. «Вода… нужно воды», — пронеслось в голове. Уборная оказалась пустой. Холодные кафельные стены дрожа отражали свет потолочного светильника. Алтын повернула кран так сильно, что вода ударила серебристой струёй. Согнутые над раковиной плечи подрагивали. Она соскребла ладонями поток к лицу, будто хотела смыть не просто усталость, но и всё, что только что взбаламутило кровь. По щекам потекли капли, перемешиваясь с горячими слезами, которые рвались наружу — настырно, послушные только сердцу. В отражении — женщина с распахнутыми, ненастояще яркими глазами, ресницы тяжело слиплись. Щёки пылали тёплым румянцем, губы припухли от прикушенных внутренних сомнений. «Это… всё он? — Алтын судорожно втянула воздух. — Не смей! Ты не должна чувствовать этого!» Грудь стянуло, будто ремнём. Вспышка ярости — и кулак с глухим хрустом пробил зеркало. Звон стекла, похожий на выстрел, боль прошила руку раскалённой иглой. Осколки осыпались в раковину, оставляя рваный овал вместо отражения. Тонкая полоска алой крови быстро налилась, проступила, заструилась к ладони, спряталась в рукаве пальто. Алтын ойкнула — даже не от боли, а от собственного, неожиданного безумия. Рука дрожала; кровь капала, оставляя на белой керамике алые росчёрки. В горле пересохло. Нажав локтём на ручку, она дёрнула дверь, надеясь скрыться от своей глупости и ярости. Стоило приоткрыть щель — как прямо перед собой увидела высокий силуэт в тёмном плаще. ‒ Ты что, маньяк? – выдох сорвался визгло. – Что ты здесь делаешь?! Уголки губ Бехрама едва заметно натянулись, но глаза — холодный дымчатый металл — метнулись к её кровавой ладони. ‒ Ты и вправду безумна, Алтын, – прозвучало негромко, но так низко, что у неё по спине пробежала тонкая дрожь. – Что ты натворила? Идём. ‒ С какой стати мне идти за тобой? – она спрятала окровавленную руку за спину, почти по детски упрямо. Но пальцы дёрнулись, боль напомнила о себе колющим жаром. Бехрам приблизился, навис чуть-чуть — ровно настолько, чтобы заполнить всё пространство вокруг. ‒ Я обработаю рану, – сухой приказ, не терпящий споров. – Не заставляй хватать тебя силой. Он уже открыл дверь свободной палаты, придержал её ладонью, пропуская женщину вперёд. Плитка под каблуками у Алтын шуршала, как шаги в снежной пыли. Едва она опустилась на край кровати, ткань простыни жалобно скрипнула. Бехрам без суеты нашёл аптечку: белый пластиковый ящик, стук замка, звяканье пузырьков. Он повернулся к ней со стерильным пакетом ваты, детской перекисью и рулоном бинта. ‒ Придётся снять пальто, – тихо, но решительно. Тёплые пальцы скользнули к её предплечьям, помогая освободиться от ткани. Алтын поморщилась, когда рукав задел рану. На лице — усталое, почти покорное выражение: «Господи, почему он… так… близко?» Бехрам, присев рядом, развернул ватку, пропитал перекисью. В момент, когда он коснулся влажным тампоном порезанной кожи, кислород словно вытеснило из воздуха: перекись зашипела, Алтын судорожно втянула губы. ‒ Тише, – его голос вдруг стал невесомым, пряным, лавандовым. Он наклонился, подул на рану — горячее дыхание коснулось её запястья. Лёгкий ветерок почти мгновенно успокоил жжение. Она выдохнула сквозь тихий всхлип. ‒ Смотри, – Бехрам позволил себе тонкую улыбку, – я начинаю бояться, что ты ещё и меня разобьёшь, как то зеркало. ‒ Если собираешься помогать, делай это молча, – слабо парировала Алтын. – У меня сил нет на твои шуточки. Он ответил только мягким кивком. Осторожными, точными движениями обмотал марлевый бинт, кончики пальцев скользили по её коже так деликатно, будто боялись разрушить податливое стекло. Каждый виток — чуть выше, чуть туже, — и Алтын почувствовала, как её внутренний хаос незаметно стягивают в целостность, почти так же, как бинт стягивал рану. Когда последний край был зафиксирован, Бехрам поднял глаза: чёрные зрачки вспыхивали янтарём, когда ловили отблеск лампы. ‒ Постарайся больше ничего не крушить, Госпожа Алтын, – мягко, но с притворной строгостью. – Не заставляй меня волноваться. В её груди болезненно ёкнуло: «Волноваться… обо мне?» Слова показались теплее шерстяного пледа. ‒ Спасибо… – тихая благодарность, почти шёпотом. – Я задержала тебя. Он покачал головой: ‒ Тебе бы прилечь, уснуть хотя бы на час. Ты выжата до тени. – И, с едва заметной улыбкой: – Госпожа с огненным взглядом не должна гаснуть. Алтын улыбнулась уголками губ — утомлённо, но искренне. Он уже поднялся, шагнул к двери, когда она вскочила, словно опередив импульс сердца, и проводила его: ‒ Ещё раз спасибо… Доброй ночи. Рука Бехрама описала лёгкую дугу и, прежде чем Алтын успела среагировать, тёплыми пальцами коснулся нижней линии её подбородка. В этом перышке прикосновения читались и забота, и беззаконная нежность. ‒ Ты нужна мне сильной, – каждый слог тяжёлый, как пуля, но в то же время ласковый, как поцелуй. – Не делай больше глупостей. От ощущения его кожи на своём лице Алтын будто запылала изнутри: кровь разлилась по щекам свежим розовым огнём. Она не нашла ответа — только едва заметно кивнула. Дверь закрылась, и снаружи затихли его шаги. Несколько секунд она стояла неподвижно, словно не смела дышать, чтобы не нарушить послевкусие момента. Потом медленно опустилась на кровать, сжала забинтованную руку ладонью другой и вдруг улыбнулась сквозь влажный блеск глаз: «Что же ты делаешь, Алтын?» А где-то за окнами, среди спящих огней города, двигатель его машины сорвался с места. Но даже в гудении мотора упрямо звучал тот же приказ сердцу: «Ей нельзя падать духом. Ей нужна сила.» Слова не были произнесены вслух, но за гранью голоса полыхала всё та же запретная, тревожная нежность, которая превращала даже крохотную аптечку в признание: «Я рядом. И не позволю ей разбиться на осколки». Два человека разъехались по разным дорогам, но в плотном ночном воздухе ещё витал вкус их несказанного поцелуя – хрупкий, как первый иней на стекле машины, и такой же нестерпимо опасный, если к нему прикоснуться тёплой ладонью. Утро выдалось прозрачным и обманчиво-спокойным: небо, вымытое ночным дождём, сверкало ослепительной эмалью, тонкий ветер насквозь продувал бульвар у здания прокуратуры. Перед мраморным крыльцом затормозил графитно-чёрный седан. Двигатель ещё пару секунд рокотал глухо, словно обдумывал решение, потом стих. Бердан достал ключ из зажигания, задержался: ладонь вспотела, цепочка часов обожгла запястье холодным металлом. «Последний раз, – ровная мысль, без удивления. – Потом всё пойдёт под откос уже без меня». Приёмная пахла кофе, архивной бумагой и дорогими духами секретарши. Та кивнула – «проходите, вас ждут» – и снова уткнулась в монитор. Дверь со шлифованной табличкой «Госпожа Севиль Кайа — прокурор» закрылась за ним мягко, без щелчка. В кабинете – рассеянный свет со свинцового окна, массивный стол, перевёрнутый стакан диктофона, уже готового впитать каждое слово. Севиль встала ровно, как по линейке: костюм сливочного цвета подчёркивал хрупкую строгость, взгляд – холодную отточенность лезвия. Она нажала красную кнопку. – Протокол допроса. – Чётко, словно отсчитывая удары метронома. – Передо мной сидит Бердан Санджар. Вам нужен адвокат? – Нет, – коротко, ровно, почти без звучка в конце. Она кивнула, убрав локон за ухо. – Хорошо. Тогда я начинаю. Вы знаете, зачем вас пригласили. Речь идёт о повторном открытии дела об убийстве Юсуфа Кескина. Господин Бердан, мне нужны ваши показания. Пауза натянулась – тягучая, как патока. Бердан медленно опустил зрачки на края стола, будто там был вырезан ответ. Сердце билось чаще, но лицо оставалось маской. – Я убил, – выдохнул он, и слова повисли в воздухе тяжёлым свинцом. Севиль мигнула, будто получила пощёчину, но быстро обуздала эмоции. – Я… не поняла. – Слова сорвались тише обычного. Он поднял взгляд, но мимо её глаз – в стену, в пустоту, куда угодно, лишь бы не к ледяному каре прокурора. – Непонятного здесь нет, Госпожа прокурор. Мастера Юсуфа двадцать пять лет назад убил я. И только я. Тишина зашумела, как море в ракушке: где-то в коридоре звонко хлопнула дверь архива, вдали пропиликал телефон. Севиль натянула перчатку профессионализма: – Протокол фиксирует признание. – Щёлк, кнопка диктофона, щёлк – звонче пистолетного затвора. – На этом допрос окончен. За дверью, почти прижавшись к стене, ходила взад-вперёд Чагла – лицо молодое, но от бессонных ночей покрытое бледностью. Кусая ноготь большого пальца, она вздрагивала от каждого скрипа офисных кресел. Севиль вышла первой. Закрыла папку и устало сказала: – Дело закрыто. Навсегда. – Как… закрыто? – Чагла шагнула ближе, вцепилась взгляном. – Что случилось? – Бердан взял вину на себя. Я больше ничем не могу помочь. Простите. И, не дожидаясь реакций, прокурор растворилась в коридорной тени. Через минуту дверь снова отворилась. Бердан вышел медленно, будто каждая ступенька пола была вязкой глиной. На миг их взгляды пересеклись: в его глазах блестела влага, которую он отчаянно старался удержать за краешком ресниц. – Предатель! – скомканный крик Чаглы взорвал тишину. – Как ты мог? За сколько ты продался? И как ты мог так поступить с Махинур – с женщиной, которую любишь?! Бердан опустил голову. Одна капля слезы упала на кафель, разбившись маленьким, почти бесшумным водопадом. Он даже не вытер лицо, просто прошёл мимо, словно после приговора в камере смертников. У выхода Чагла судорожно вытащила телефон: – Доган, он… он признался! Сказал, что это он убил моего отца! С другой стороны – тишина секунду, две. Потом жёсткий, безапелляционный тон: – Бердан не продался бы за деньги. Есть что-то ещё. Жди на стоянке. Едем за ним. Солнце уже стояло высоко, и тени машин казались тёмными полосами, перерезанными бликами. Бердан нёсся вперёд, не отвечая на звонки. Зеркало заднего вида отражало только бесконечную ленту асфальта — ни лиц, ни мыслей. Чагла с Доганом держались в паре корпусов позади. Внутри царило натянутое безмолвие: мотор рычал, колёса шипели по влажному шоссе. Доган сжал руль так, что побелели костяшки: – Посмотри на номер моста. – Голос глухой. – Он сворачивает в промышленную зону. Колонны эстакады высились, как каменные киты. Здесь пахло влажным бетоном и мазутом. Бердан притормозил, заглушил двигатель. Снял руку с ключа, дышал долго, глубоко. – Ещё раз, – прошептал себе, – ещё один долговой вздох. Чагла и Доган остановились чуть поодаль. Спрятались, будто дети-шпионы: сердца колотились, слепя слух. Две минуты – и на гулком пространстве затормозил чёрный «Mercedes» . Двери распахнулась: из машины вышел Тахир Ханджиоглу. В костюме, наголо выглаженном, с тростью, но без малейших признаков слабости. Никаких бинтов, никаких следов недавней «комы». У Чаглы дрогнули губы. – Он… он ведь… – слова застряли. – Дьявол оживает, когда хочет, – тихо бросил Доган, не спуская глаз с отца. Бердан выпрямился, жёстко заглядывая в серые глаза старика: – Я выполнил свою часть. Дело мастера Юсуфа закрыто. Навсегда. Теперь твоя очередь. Тахир неспешно хлопнул ладонями по лацкану пиджака, будто сбил несуществующую пыль: – Я сдержу слово, не сомневайся. Махинур выйдет из тюрьмы. Потому что я представлю полиции истинного убийцу. Бердан сжал челюсть: – Без подлостей, Тахир. Моё признание покроет её полностью. – Моё имя всё чистит куда лучше, – усмехнулся старик. – Но благодарю за жертву. Интересно, что скажет Махинур, когда узнает, чьё спасение куплено твоей жизнью? Взгляд Бердана дёрнулся, как вспыхнувшая спичка, но тут же погас. Он склонил голову долей градуса – хватило бы для поклона, но этого едва хватало для удушённого «спасибо». За бетонной колонной Чагла прижала кулак к губам, чтобы не вскрикнуть. Доган напряжённо щурил глаза: – Видишь, – наконец выдохнул он, – не деньги. Он получит что-то более ценное. Чагла покачала головой: слёзы яростно блестели, но она смахнула их тыльной стороной ладони. – Мы должны во всем разобраться.