Соль на твоих ресницах

Лето, в котором ломаются боги «Боги не умирают от старости. Они рассыпаются в прах, когда в них перестают верить те, кто любил их больше жизни». Сеул в июле — это раскалённая сковорода, приправленная запахом дорогих духов и выхлопных газов. Воздух застыл, превратившись в липкое марево, которое не в силах разогнать даже кондиционеры элитных кварталов. Клуб «Octagon» содрогался от басов, выплескивая наружу неоновое свечение, которое смешивалось с густым, влажным воздухом набережной. Внутри всё казалось нереальным: лазерные лучи разрезали пространство, словно хирургические скальпели, отделяя касту «неприкасаемых» богачей от тех, кто им прислуживает, словно безликие тени. Тэхён поправил воротник белой рубашки официанта. Она была ему слегка велика в плечах, подчеркивая его хрупкую, но жилистую фигуру. Дешевые контактные линзы нещадно жгли глаза, скрывая их природную, пугающую глубину, но он терпел. Каждое подношение дорогого шампанского — это еще один шаг к новому платью для Мины. Каждая колкость, брошенная пьяным мажором — монета в копилку их выживания. Чонгук был эпицентром этого хаоса. В своей расстёгнутой на три пуговицы шелковой рубашке он выглядел как падший ангел, которому наскучил рай, и он решил устроить свой личный ад на земле. Его смех был громким, заразительным, но глаза оставались мертвыми, как лед в стакане односолодового виски. — Ещё одну, — бросил Чонгук, даже не удостоив Тэхёна взглядом. Он лишь властно щелкнул пальцами, как подзывают дрессированную собаку. Тэхён замер. Чонгук его не узнал. Для наследника империи «Jeon Group» Тэхён был лишь деталью интерьера, функциональной подставкой для напитков. Тэхён же видел его насквозь — он помнил это лицо еще по детским фотографиям в газетах, которые когда-то читал их отец. В тени величия В приватной комнате, скрытой от клубного грохота звукоизоляцией, пахло дорогой кожей и застарелым гневом. Чон Чжихун, отец Чонгука, стоял у панорамного окна. Его мощная фигура, облаченная в костюм стоимостью в годовой бюджет небольшой страны, казалась высеченной из черного гранита. Когда дверь за Чонгуком закрылась, тишина в комнате стала осязаемой, тяжелой, как свинец. — Ты подвёл меня, — голос отца был лишен эмоций. Это было страшнее крика. Это был приговор. — Акции упали на три пункта из-за твоей несдержанности на переговорах. Ты вел себя как уличная девка, а не как мой наследник. — Я всё исправлю, отец, — Чонгук сжал кулаки так, что костяшки побелели, а ногти до крови впились в ладони. — Исправишь? — Чжихун медленно обернулся. — Ты — грязное пятно на моей безупречной репутации. Хлёсткий удар ладонью разорвал тишину. Голова Чонгука дернулась в сторону, на бледной щеке мгновенно расцвело багровое пятно. В этот момент Чонгук поднял взгляд и через узкую щель в приоткрытой двери увидел его. Тот самый официант. Тэхён стоял в коридоре с пустым подносом. Его глаза за линзами были расширены от ужаса, в них плескалась такая неприкрытая, жгучая жалость, что Чонгука передернуло. «Он видел. Этот нищий видел, как меня ломают, как комнатную собачонку», — пронеслось в голове Чонгука ядовитой змеей. В этот миг его безразличие к «персоналу» переродилось в концентрированную, едкую кислоту ненависти. Столкновение стихий Университет Ханян встретил их через неделю не менее жестоко. Здесь, в царстве стекла и бетона, иерархия была еще жестче. Чонгук, облаченный в кожаную куртку от Saint Laurent, которая сидела на нем как броня, преградил путь Тэхёну в главном холле. — Ты думал, что если мы из одного потока, я буду тебя опекать, официантишка? — прошипел Чонгук, с силой толкая Тэхёна в грудь. — Ты — мусор, который посмел заглянуть в замочную скважину. Я выдавлю тебе глаза, если еще раз увижу в них это выражение. — Какое? — Тэхён выпрямился, и в его взгляде не было страха. — Я просто увидел маленького мальчика, которому было очень страшно и обидно. Ты злишься не на меня, Чонгук. Ты злишься на то, что я стал свидетелем твоей слабости. Это был детонатор. Взрыв произошел мгновенно. Первый удар Чонгука пришелся Тэхёну в скулу, отбрасывая его к стене. Но Тэхён, закаленный годами выживания на задворках жизни, не остался в долгу. Он рванулся вперед, сбивая наследника с ног. Они сцепились в яростной, грязной драке прямо посреди холла. Это не было похоже на изящный бокс — это была борьба за право дышать. Они катались по мраморному полу, пачкая дорогую одежду кровью и пылью. Чонгук бил наотмашь, вкладывая в каждый замах всю ненависть к отцу, к себе и к этому нищему, который посмел его жалеть. В глазах Чонгука была кромешная тьма, в глазах Тэхёна — горькая соль разочарования. Джин и Намджун стояли неподалеку. Джин поморщился, глядя на порванную куртку друга, а Намджун лишь прищурился. — Глянь-ка, — тихо сказал Намджун. — Этот парень либо сумасшедший, либо смертник. Он первый, кто не просто ответил Гуку, а заставил его харкать кровью. Уважаю. Столовая: Театр абсурда Спустя два дня их новая стычка произошла в столовой. Чонгук, чье лицо «украшал» внушительный фиолетовый кровоподтек под глазом, нарочно подставил подножку Тэхёну, когда тот нес поднос с едой. Тарелка с рисом с грохотом полетела на пол. — Смотри, куда прешь , додик , — процедил Чонгук, вальяжно откидываясь на спинку стула. — Не привык ходить по чистому полу? Тебе больше идет ползать в ногах у господ. Тэхён медленно перевел взгляд с рассыпавшегося риса на Чонгука. Его губы тронула холодная, почти циничная усмешка. — Твоя серебряная ложка во рту так сильно блестит, что чуть мне глаз не пробила, — парировал Тэхён. — Трудно что-то видеть, когда перед тобой сидит кусок золоченого дерьма . — О нет, опять... — простонал Хосок, закрывая лицо руками, когда Чонгук вскочил, опрокидывая стол. Через секунду они снова валялись на полу, вцепившись друг другу в глотки. Это была ядерная война в миниатюре. Две стихии, два абсолютно равных по силе духа противника, которые могли бы править миром, если бы не пытались уничтожить друг друга. Урок сострадания и горечь родства Позже, когда небо над Сеулом окрасилось в тревожный багровый цвет, Тэхён возвращался домой вместе с Миной. Они наткнулись на группу подростков, которые с гиканьем кидали камни в облезлого бездомного пса. — Эй! Хватит! — крикнул Тэхён, не раздумывая, закрывая собой скулящее животное. — Уйди, придурок, это просто шавка! — огрызнулся лидер компании. Тэхён посмотрел на них так, что у парней по спине пробежал холодок. — Вы кидаете камни в него, потому что боитесь кинуть их в тех, кто сильнее вас, — спокойно, почти философски произнес он. — Жестокость — это не сила. Вы бьете беззащитное существо, потому что внутри вы пусты. Но когда-нибудь и вы окажетесь на месте этого пса. И тогда не просите небо о милосердии, которого не знали сами. У Тэхёна на медовой коже добавились новые ссадины — семеро на одного всегда оставляют след. Мина, стоявшая в стороне в своем новом шелковом платье, купленном на чаевые брата, лишь презрительно фыркнула. Если бы души были сосудами, то Тэхён был полон тягучего, целебного меда, способного лечить раны, а Мина — черного, густого дегтя, который лишь пачкал всё вокруг. Она была его зеркальным отражением, лишенным тепла. — Тэхён, твоя философия не купит нам еды, — отрезала она. — В этом городе из-за твоей мягкосердечности тебя раздавят. Этот город прожует тебя и выплюнет. Здесь выживают только те, у кого вместо сердца — счет в банке. — Пусть попробуют, — Тэхён ласково коснулся дрожащей головы собаки. — Если я стану таким, как они, я уже проиграю. — Ты всегда был глупым, — бросила Мина. — А ты всегда была пустой, сестра. Она со злостью ударила его по плечу, и они пошли дальше, не замечая черную машину в тени деревьев. Чонгук сидел за рулем, вцепившись в руль до дрожи. Он видел всё. И это «милосердие» бесило его больше, чем удары. Белый кабинет и ватные шарики Медпункт университета встретил их запахом спирта и усталым вздохом медсестры. — Снова вы? — женщина покачала головой, указывая на кушетки. Чонгук и Тэхён сидели друг напротив друга. У обоих из носа торчали ватные шарики, пропитанные перекисью, из-за чего их грозный вид испарился, уступив место чему-то нелепому. — Боже, — медсестра не сдержала смешка, — вы сейчас похожи на двух драчливых моржей, у которых бивни не выросли, а амбиции остались. Один — как побитый павлин, другой — как задиристый воробей. Сидите смирно, а то приклею ваши носы к затылкам. Чонгук злобно зыркнул на Тэхёна через ватные «тампоны», но промолчал. В этой стерильной белизне, среди запаха йода, ненависть на мгновение затихла, сменяясь странным, болезненным любопытством. «Самое страшное одиночество — это не когда ты один. Это когда тысячи людей смотрят на твою улыбку, и ни один не замечает, как у тебя дрожат руки».