шампанское с привкусом железа.

Все детали зала были слишком дорогими, чтобы источать честность. В хрустальных бокалах покачивалось, слегка шипя, золотистое шампанское с газовыми пузырьками. Массивный длинный стол, заставленный свечами и дорогими блюдами, так и кричал своей показностью. Переполненный статными людьми высшего сорта, особняк разил своим лицемерием и напускной добротой. Дазай сидел на одном из мягких стульев, сложив ногу на ногу, лениво, но внимательно наблюдая за каждым находящимся в помещении. Вид его ясно давал понять — «мне тошно от ваших глупых масок». Скука от подобных мероприятий давно следовала по пятам. Стоило стать владельцем крупной компании в Йокогаме, как сразу избавиться от непрошеного внимания стало почти невозможно. Важные встречи, дни рождения олигархов, имени которых он не знал и знать точно не хотел, совещания и бесконечные договора знатно отвлекали внимание от более важных тем. Он в сотый раз провёл взглядом по залу. Не угадать владельца конкурентной компании — Фёдора Достоевского — просто невозможно. Тот тут же поймал взгляд, хищно улыбаясь в ответ и показательно заводя разговор с новым финансистом. Теперь этот вечер — лишь прелюдия перед чем-то намного более интересным. И они это оба понимают и принимают немой вызов. Раздражение Дазая растёт. Он видит, как легко Фёдор очаровывает полезного, но наивного партнёра, который был бы очень полезен компании. В ответ Осаму привлекает к себе внимание девушки, только что говорившей с Достоевским, демонстративно переключая её на себя. Они соревнуются, перетягивая гостей к себе, словно марионеток на верёвках. Появился ведущий, объявивший, что всех приглашённых зовут к столу. Под гул разговоров все заняли свои указанные места. Один из высокопоставленных помощников встал, держа алкогольный напиток, похожий на янтарь, застывший на коре дерева, в руке. Тост, с восклицанием о доставленном хозяину вечеринки удовольствии появлением многих лиц здесь, лился с уст. Банальность этих слов вызвала смешок у Дазая. Очевидная лесть, которую все прекрасно понимают, но ничего с этим не делают. Признаться честно, сам Осаму тоже не стеснялся врать в лицо и пользоваться своим обаянием в личных целях. Декоративно весёлая и дружелюбная атмосфера царила повсюду. Тосты и возгласы раздражали мозг своей громкостью и лживостью. Фёдор, проходя мимо, намеренно коснулся плеча Дазая, делая вид, что это произошло совершенно случайно. — Я сегодня довольно рассеян, прошу прощения, — очевидная ложь. Достоевский специально подошёл, чтобы завести разговор и добиться своей, неизвестной Осаму, цели. — Ничего страшного, поверьте. Иногда даже таким, как мы нужен небольшой отдых. — Вы, как всегда, сама проницательность, — милая улыбка озарила лицо Фёдора, заставляя ещё сильнее напрячься. Их разговор со стороны мог показаться любезным, но это было не так. В корне не так. Их отношения не допускали доброжелательности. Каждая фраза — укол, звонкая пощёчина, проверяющая на стойкость и выдержку. Достоевский удивляется устойчивости компании Дазая, потерпевшей недавний провал. Осаму же, в свою очередь, не давая ему преимущества, интересуется его здоровьем, прямо говоря об усталом и болезненном виде. Их слова — публичные пощёчины, которые никто, кроме них, не понимает. Разговор прерывает подошедшая девушка в юбке-кокетке, плотно обтягивающей её округлые бёдра. Она приветливо улыбается, настойчиво прося Дазая пройти с ней. Очередное банальное предложение от компании, планирующей показаться свету за счёт главных гигантов города. Фёдор не подаёт виду, но скрипит зубами, когда провожает пару улыбкой. Недовольство от незавершённого разговора оседает на кончике языка, отдавая горечью. Он берёт стакан и запивает этот вкус жгущим горло алкоголем. Тусклый разговор с представительницей, предлагающей акции своих работодателей, обещая незамедлительный рост в финансовой составляющей. Классическая схема, придуманная уже много лет назад. Осаму когда-то даже сам её использовал, но теперь, когда владения возросли и опыт бежит по венам — становится смешно с каждого, произнесённого ею слова. Официант, учтиво поклонившийся перед обращением, протянул ему записку. Автор попросил остаться анонимным, говоря, что «он и так поймёт, от кого это». Очевидно, Достоевский. Никто в этой комнате, в этом доме, в этом городе не решится вторгаться к нему столь наглым образом. Лишь одному Фёдору хватает смелости и ума. На бумажке написано только одно слово — «уборная». Он рассчитывает на их схожесть, с вызовом передвигая фигуру на шахматной доске. Этот поединок не закончится никогда. Когда нервы трепещут, ожидая новых подстав, мозг работает на износ, только бы придумать, как же сбить противника с пути. Не принять вызов было бы огромным ударом по гордости. И Достоевский прекрасно это понимал, поэтому отрезал все пути, кроме заманчивого и цепкого. Прийти туда — словно добровольно наступить в капкан, давая вгрызаться в свою плоть, разрывая до кости. Именно поэтому сейчас Дазай толкает тяжёлую дверь мужского туалета, врываясь в единственно тихий уголок. ─ Ваше любопытство, как я и предполагал, пересиливает гордость, ─ сказал Фёдор с самодовольной улыбкой. ─ Не льстите себе, ничего, кроме вашей жалости, меня не привлекло, ─ расстояние между ними опасно сократилось. Напряжение трепетало, натягиваясь, словно струна. Достоевский протянул руку, невесомо касаясь мягкой щеки. Новый, запретный контакт, предвещающий неминуемые последствия. Пахнет дорогим мылом и шлейфом пряных духов с кислым, алкогольным апельсином, дурманящим мозг. Приглушённый свет и скрип подошвы налакированных туфель разрывали тишину, создавая особую атмосферу наглядной близости. Слышится стук чужого сердца, бьющегося в грудной клетке, как несвободная птица, запертая в клетке. Скрытые эмоции, прорывающиеся наружу сквозь тину, затянувшиеся в самую глубь болота. Осаму воспринял прикосновение, как самую высшую форму наглости. Унизительная снисходительность, которую Фёдор демонстрировал ему. Дазай хватает того за запястье, сжимая до побелевших следов пальцев, оттягивая от своей щеки, но не отбрасывает её, а лишь удерживает с силой. — Вы позволили себе слишком много, Фёдор. Теперь моя очередь поиграться с вами. Их взгляды полны чистейшей ненависти и вызова. Спина прижата к холодному кафелю. Чужие руки, будто заколдованные, свободно гуляют по телу, очерчивая каждый изгиб. Язык настойчиво углубляется в рот, изучая границы зубов и розовых дёсен. В этом поцелуе не было страсти, только лишь грязь, сквозившая от каждого их действия. В нём не было нежности, а грубость и язвительность держали строгую планку у победы. Здесь нет проигравшего и нет победителя, лишь звенящая ирония. Они не подпишут контракт, они не перестанут враждовать. Происходящее сейчас — чистой воды ошибка, которую они позволили себе совершить. Будут ли они жалеть? Точно нет. Они оба видят абсурд: два человека, ненавидящих фальшь, стоят в самом фальшивом месте и признают одну единственную правдивую вещь — взаимное уничтожение. Фёдор углубляет поцелуй, чувствуя, как забинтованные руки тянут его за волосы. Пахнет табаком и горьким ликёром. Во рту появляется кровавый привкус от яростно прокушенной губы. Война за главенство и активную роль — вот что ведёт их продолжать. Они оба слишком гордые, чтобы прогнуться и отдать поводья врагу. Их поцелуй — акт агрессии, способ заткнуть надоедливый рот оппонента, ощущение физической власти и контроля там, где слова стали оружием. Осаму наклоняет голову на жалкие миллиметры, кидая взгляд на припухшие губы. Они отрываются друг от друга. Дыхание — тяжёлое, прерывистое, предательски выдающее ярость и возбуждение, текущее в крови. Взгляд, полный не смущения, а презрительной оценки: кто сдался быстрее? Кто потерял контроль, отдавшись в грубые руки? Это новый раунд, который начался ещё до окончания поцелуя. Достоевский проводит пальцем по своей нижней губе, собирая слюну и капли крови. Смотрит на палец, холодно оценивая улики произошедшего. Дазай поправляет воротник с преувеличенной медлительностью, будто издеваясь. Они не будут упоминать это. Через пятнадцать минут они окажутся в зале, разделённые толпой, шампанским и былой ненавистью, как будто с ними ничего только что не случилось. Ничего, кроме факта, который они будут носить в себе, словно занозу, — постоянно напоминающую о себе и пульсирующую где-то в недрах души.