Только Матильде не рассказывай

      Робер вообще в Альдо всецело верит. Не как в божество, на первородство которого позарились гоганы, и не как в гениального стратега, способного одним планом смешать противникам карты. Просто по-человечески. Идёт за ним, куда попросят, прикрывает спину и доверяется в ответ тоже абсолютно искренне. Без единой задней мысли.       Возможно, именно это и приводит его в ситуации, о которых говорить не принято. Ни в приличном обществе, ни в неприличном, ни в кругу друзей. О том, как едва ли не на руках относишь загулявшего сюзерена домой, тоже говорить не стоило — они и не говорят. О жаре случайных касаний, о хриплых выдохах, о ежедневно сбивающемся на тренировках дыхании, когда шпага утыкается под сердце. Убит. Смертельно ранен. Отчаянно хватается за спасение и нуждается в помощи. Именно так Робер себя и ощущает последний год. Или, может, два. С того момента, как Альдо, всё ещё будучи по-юношески тонким и звонким, впервые ухватил за ладонь, лукаво прищурил глаза и очень-очень заискивающе попросил сопроводить его в город. Он даже не мог вспомнить, что конкретно будущий король хотел, память всякий раз услужливо подкидывала лишь чужой взгляд и довольную улыбку. Альдо понял, каким оружием обладает, а Робер понял, что никогда не сможет отказать.       В чуть не случившемся спокойной, душной ночью поцелуе тоже было весьма удобно винить безусловную харизму, усыпляющие бдительность прикосновения и сладкие речи. Только не собственную слабость, почти пересилившую здравомыслие, когда ладный и непривычно расслабленный Альдо оказался в родных руках и потянулся к лицу. Окрик раздражённой Матильды оказался как никогда кстати, ушатом холодной воды опрокинувшись за шиворот. Чисто механически сдав растерянного внука родственнице, Робер раскланялся и в первый и последний раз ушёл ночевать на постоялый двор. Затолкал поглубже предательские мысли — нет, нельзя думать о мягкости кожи своего товарища, нагло глядя на него со стороны, — и забыл об этом, как о страшном сне. Альдо ни капли не изменился, по-прежнему выкладываясь на тренировках, взбалмошно проносясь по улицам и утаскивая за собой Робера. Месяц тишины. Можно расслабиться, его принц наверняка был вусмерть пьян и ничего не вспомнил ни тогда, ни уж тем более позже.       И поэтому, понимает Робер, он оказывается именно здесь. Перед дверью Альдо, вновь окликнутый просьбой о помощи. Памятуя, как того однажды пришлось вытаскивать из драки с толпой недовольных чуть ли не под самыми окнами, он немедленно стучит. Дверь не заперта, и по обыкновению залитая солнцем комната встречает духотой и бликами от многочисленных зеркал. Уже сотни раз Альдо было сказано убрать хотя бы половину, пока не случился пожар или чего похуже, но Ракан упёрся рогом и всячески не желал выбрасывать ни одно. Роберу не единожды доводилось смотреть, как тот крутится у самого большого, поправляя незначительные детали и стряхивая несуществующие пылинки. Но ничего из виденного ранее не могло подготовить к тому, что обрушивается ему на голову сейчас.       Альдо. Голый по пояс и с платьем в руках. Смотрит прямо на него до того невинно, что впору поверить. Если не знать, что он способен учинить. Но Робер знает. И всё равно прикрывает за спиной дверь, слегка дрогнув. Спрашивать, зачем звал, бессмысленно хотя бы потому, что вопрос читается на ошеломлённом лице. — Ты как раз вовремя, — ярко улыбается ему сюзерен, комкая в руках летящую тёмно-пурпурную ткань. Нет, он точно сходит с ума. Он просто не переживёт, если Альдо это напялит. Хотя, после изучения его настроения и повадок, можно смело утверждать, что «если» меняется на «когда» в девяти из десяти случаев. И нынешний явно не станет исключением. — Представляешь, Матильда собиралась выкидывать свои старые платья, мол такое уже никто не носит, но ты посмотри, какая красота…       Вдохновенное потрясывание ворохом юбок, переходящим в корсет, Робера, говоря честно, впечатляет мало. Доводит до ручки и желания их немедленно выкинуть с глаз долой — да, но вот до впечатления пока далеко. — И что ты собрался с ними делать? — он знает ответ на свой вопрос. По всем поступкам в жизни принца, продуманным и не очень, можно заранее составить картину, где ярчайшими точками отметятся самые сумасбродные идеи. — Носить, конечно же! — почти возмущённо выпаливает тот, подбирая подолы, и приближается. — И именно ты мне в этом поможешь. Кому, как не своему маршалу, я доверяю больше всего. — Для таких дел существуют камеристки. Или в целом любые другие слуги, — Робер звучит так, будто смог бы доверить такого Альдо кому-то другому. Умоляющий взгляд, покатые оголённые плечи, доверчиво протянутые руки — всё это только для него. Даже если соткано из умелого притворства. — Как обычно, ты сейчас немного поворчишь, начнёшь нравоучать и грозить Матильдой, но в итоге всё равно согласишься, — вот подлец, и ведь даже не оставляет шанса оспорить. — Ты пока можешь начинать, я как раз успею распутать юбки, — Альдо оставляет ткань перегнутой через одно предплечье, свободной ладонью отводит волосы от лица и заговорчески шепчет, — поможешь мне с корсетом.       И скрывается за плотной ширмой, оставляя Робера на подкашивающихся ногах принимать решение. Хлопнуть дверью и затеряться в узких коридорах уже не вариант, да и как можно скрыться от собственных воспоминаний и мыслей. Особенно когда их прямое продолжение всегда догоняет, всегда жмётся ближе, заставляет застыть и поддаться. От Альдо бежать оказывается ещё бесполезнее, чем от себя самого.       Робер обречённо падает на кушетку у входа, избегая взглядов в сторону трижды проклятой ширмы. Не лучше оказывается смотреть на себя в громадном зеркале, и приходится запрокинуть голову, жмурясь. Думать о том, как на его сюзерене будут смотреться женские одежды постыдно и обжигающе неправильно, но ни тело, ни разум не слушаются. Несмотря на скорую возможность увидеть это воочию, воображаемый Альдо продолжает мелькать под веками, маняще, без ужимок улыбаясь и шурша слоями платья. До мурашек хочется запустить под них ладони, провести вверх от самых лодыжек, бережно огладить нетронутые загаром бёдра и цепко сжать пальцы, оставляя несмываемые следы. Робер искренне надеется, что сбившееся дыхание и мечущийся взгляд его не выдадут, и уже почти начинает взывать к силе Четверых, моля о стойкости перед самым желанным из людей, когда Альдо, наконец, появляется.       Держит верх платья двумя руками, как будто это ему поможет, и медленно плывёт к зеркалу, останавливаясь почти вплотную, ровно у сомкнутых коленей Иноходца. Который тут же жалеет, что не сбежал хоть через то же окно, потому что Альдо выглядит невозможно. Прекрасно. На удивление ни капли нелепости в нагромождении лиловой ткани. Грация и привлекательность в истинном обличье. В самом Альдо. — Как тебе? Говорил же, красота, а Матильда заладила — выкинуть да выкинуть, — задушенный вздох в ответ тот воспринимает по-своему, полностью оборачиваясь вокруг себя и слегка шелестя. Несносный. — Очень изысканно, — находится Робер, отбросив с десяток более откровенных комплиментов. — Изысканно? — Альдо придирчиво осматривает отражение, краем глаза замечая расфокусированного маршала сбоку. Робер даже не планирует отпираться — да, разглядывает, да, своего принца, и да, без капли чистых помыслов. — Не уверен, что тут подойдёт именно это слово, но как скажешь. Сейчас ещё корсет добавим, и можно будет хоть прямо так на аудиенцию выходить.       Робер не знает, как отговорить того от последней идеи, и молча встаёт за спиной. Неспешно тянется к шнуровке, подцепляя пальцами и немного натягивая, чтобы посмотреть на чужую реакцию. Принц перестаёт крутиться на месте, доверяясь привычным тёплым рукам, и стойко выдерживает тяжёлый взгляд через зеркало. Понимает, что его маршал повёлся, уцепился за него всеми силами, и не собирается отпускать. Медленно, не отводя глаза, убирает руки от груди и прогибается в спине, ладонями упираясь в крепкую раму. Такого не удостаивалась ни по-детски наивно влюблённая Мэллит, ни любовница в возрасте, о которой тот рассказывал. Чем-то средним между безоговорочным доверием и слепым обожанием он одаривает только Иноходца. Робер знает, потому что смотрит так же.       Можно тянуть, и он начинает медленно, на пробу. Откровенно рискуя, проводит кончиками пальцев по открытой спине, слыша в ответ сдавленный выдох. — Что-то не так? — собственный хриплый голос не удивляет, как и следующий за этим крохотный шаг, почти незаметный, которым довольный принц пытается приблизиться. — Не перестарайся только, рёбра мне ещё понадобятся, — он даже не начал. Альдо стоило подготовить более убедительные отговорки, если собирался отыгрывать святую невинность до конца. Робер ведь почти верит. — Слово моего сюзерена — закон, — рад бы согласовать слова и действия, но руки зажили отдельной жизнью, накрепко стягивая шнуры нижних креплений и заставляя Альдо дёрнуться. Ещё ближе. Пока тот не окажется на расстоянии в ладонь, раскрасневшийся, но всё так же неотрывно смотрящий в глаза через зеркальную поверхность.       Робер делает немыслимое, собирая завязки корсета в одну руку, а вторую перемещая на переднюю часть, прямо под разлёт острых ключиц. Кончиками пальцев невесомо пробегается по алебастровой коже — на ощупь оказывается ещё приятнее, чем представлялось. Альдо завороженно следит за ладонью, самым дорогим украшением лёгшей на грудь, и не может промолчать. — Сильнее… — раздаётся вполголоса. Наедине, в дальней спальне, не повысив тона для Робера он звучит так непреклонно, как иной раз не звучали команды на поле боя.       Просьба кристально чиста и понятна. Несмотря на это, удержаться от самовольства не выходит — Альдо поражённо хватает ртом воздух и откидывает светлую голову на подставленное плечо, когда вместо сковывающих шнуров сильнее начинает давить широкая ладонь. Давить, прижимать, обездвиживать не хуже любых пут. Робер не был самым искусным игроком, в изворотливости до своего принца ему далеко, но эффектом оба остаются довольны. С одной стороны — внезапной ответной инициативой, с другой — одуряющими звуками, сорванными с пухлых губ.       Альдо со всей присущей наглостью притирается, ощутимо даже сквозь отвратительно раздражающие сейчас слои, мешает стон с чужим именем и тянется свободной рукой к тёмным прядям. Робер начисто игнорирует собственный вставший член, по которому принц норовит провести ладонью, и подаётся на бесхитростную ласку пальцев, путающихся в волосах. Под разочарованный вздох отстраняется, оставляя лёгкий поцелуй на протянутых костяшках. Как и положено верноподданному — мягко касается простираемых дланей, не больше. Соглашаться на авантюру с платьем тоже не стоило, особенно зная, что перед облачённым в непривычные, но невероятно ему подходящие одежды сюзереном устоять не получится. Хочется бросить кошкин корсет, забыть про отвратительно длинную и кривую шнуровку, или лучше сжечь всё, чтоб не мозолило глаза, но Альдо наверняка расстроится. Как расстроился бы он сам, попроси принц помощи у кого-то другого.       Мелко подрагивающие от нетерпения пальцы Альдо тянутся развязать на нём штаны, вслепую и безуспешно. Однако Робер помогать не спешит. Сюзерен дорвался, конечно дорвался, почти получил желаемое, как и всегда. Намеренно усложнять ему задачу он не станет, сам так долго не продержится, просто немного понаблюдает. Нахальному юнцу полезно узнать, что не всё достаётся с первого раза с каплей приложенных усилий. Альдо дрожит, растеряв всю спесь и хитрость, поглощённый новыми ощущениями, которых с каждой секундой становится всё недостаточнее. Ему нужно больше, и под общий облегчённый стон упрямые завязки поддаются, вместе с последними оплотами разумности в этой комнате. Робер не уверен, уснул он, бодрствует, подвергся чьим-то коварным чарам, или просто повредился умом, когда Альдо, его ласковый и привычный Альдо, сжимает твёрдую плоть и позволяет припадать размашистыми поцелуями к шее. Жмётся ближе, будто пытаясь вплавиться в раскалённое тело, сжимает, царапает и бессвязно шепчет. Они оба сумасшедшие.       Касаться своего принца оказывается легко — тот податливо вьётся под руками, не заботясь о разошедшемся платье, трясёт кудрями и требовательно подставляет открытые плечи под укусы, неровной россыпью ложащиеся до самых лопаток. От особенно ярого следа зубов, который Робер оставляет из всколыхнувшегося желания присвоить такого Альдо, оставить на нём напоминание, которое невозможно проигнорировать, того выгибает со всхлипом. — Робер, пожалуйста, сделай что-нибудь, — голос звучит надломлено, абсолютно неподобающе для будущего короля. Но так невероятно правильно для нынешнего Альдо. В этом весь он — замахнуться на крупный кусок, имея безупречный план, и, поддавшись сжиравшему изнутри желанию, оступиться. Прямиком в чужие руки.       Пальцы на члене перестают двигаться, подталкивая к активным действиям, и Робер длинно выдыхает, обжигая горячим шёпотом покрасневшее ухо. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Тебе разве недостаточно? Посмотри, до чего ты меня довёл. Себя довёл. Нас обоих, — ладонь с пояса плавно перетекает на подбородок сюзерена, прихватывая и разворачивая того лицом к зеркалу. — Ну же, не отводи взгляд. Ты должен брать ответственность за то, что сотворил своими руками.       В доказательство собственных слов Робер втягивает специально — в этом он уверен, в их ситуации ничего не могло оказаться случайностью или банальным упущением, — не снятую серёжку Альдо в рот, слегка прихватывая кожу. Не болезненный укус, но достаточно для отрезвляющего напоминания. Смотреть. Альдо должен смотреть. Как Робер свободной рукой приподнимает слои платья, один за одним, смешивая шорох ткани с отзвуками сбитого дыхания, как он наскоро комкает лиловые юбки, продолжая удерживать чужую крепко стиснутую челюсть и пристально вглядываться в затянутые поволокой бесстыжие глаза, лишившиеся цвета. И как он переступает через собственные штаны, сбрасывая последнюю преграду, наконец прижимаясь кожей к коже. Тёплыми бедрами льнёт к Альдо, подрагивающему и беззастенчиво обнажённому, не держащему ни единой разумной мысли в голове. Он хочет своего Первого Маршала целиком, единолично и неотвратимо. — Масло на столике за ширмой, — Альдо безошибочно считывает его желание, и завершает их невнятные обжимания чётким выстрелом в голову. Стрелок из него вышел бы преотличный.       Робер замирает, переваривая услышанное, и размеренно кивает, отступая на шаг. Потянувшегося за ним принца приходится останавливать, скрепя сердце. Сам отсылает, и сам же хватается всеми силами, норовя уцепиться следом. — Стой, где стоишь, — командный тон действует не совсем так, как Робер предполагал, но Альдо, кажется, доволен низким рокотом. И покорно замирает, с кривоватой улыбкой убирая руки от крепкого тела. — И держи платье, мой светлый принц.       Впихнув задранную ткань в свободно висевшие вдоль тела ладони Альдо, Робер волевым усилием заставляет себя отвернуться. Ну конечно, тот не надел исподнее. После выходки с платьем можно было сразу догадаться, что правила приличия и предписания о внешнем виде — не единственное, чем сюзерен сегодня пренебрёг. Но один вид светлых ягодиц, больше не скрытых дурацкими слоями одежды, вышиб почву из-под ног и слова из головы. Не только подходящие — вообще все. С этим Альдо всегда справлялся на ура. Робер не оборачивается, пока тянет вниз нательную рубаху, стремясь прикрыть острое возбуждение, и не проверяет, чем занят оставленный у зеркала принц. Сомнений нет и быть не может — он смотрит. Иноходец не знает, что на него нашло. Стоя у закрывшейся двери меньше часа назад, Робер даже помыслить не мог, что его сиятельный анакс позволит… всё то, что уже позволил, и что ещё только собирался.       Искомый бутылёк обнаруживается на столе, как Альдо и сказал. И больше там нет ничего. Спланировал, понимает Робер, или, по меньшей мере, невероятно сильно рассчитывал на подобный исход. Тот издавна виртуозно балансирует на грани между абсолютной хитростью и глуповатым доверием, но ножа в спину от него можно не ждать. К его выдержке Альдо искусно подбирает новый ключ каждый раз. Пока не вскрывает самообладание, подцепляя за совершенно незаметный изъян. За невольно проявленное желание, оказавшееся взаимным.       Выглядывая из-за ширмы, Робер первым делом цепляется взглядом за высоко поднятую голову, прямую спину и с трудом удерживаемое платье. Корсет совсем распадается, как будто и не было всех попыток на совесть его утянуть. Над сведёнными лопатками наливаются цветом оставленные следы, и это не может не радовать. Где-то в глубине души, самую малость краснота чужого тела отдаётся приятным покалыванием. Напоминает, что всё это происходит взаправду, каким бы нереальным ни казалось.       Робер в два нетвёрдых шага приближается, утыкается в загривок и обводит измеченные плечи, одной рукой откупоривая бутылочку, а другой перехватывая поперёк судорожно вздымающейся груди Альдо. Тот прощается с остатками своего достоинства, рассыпаясь прямо на глазах, не желая концентрироваться ни на чём, кроме удовольствия. Почти распускает руки, но успевает подхватить спадающее ниже безвозвратно измятое платье и капризно кривит губы. — Робер, сними это с меня сейчас… — конец возмущённого предложения тонет во всхлипе, когда грубые пальцы подцепляют соски и потирают, — сейчас же, — Альдо пытается выглядеть грозно, но сейчас и сам бы себя не послушал.       Отражение в зеркале безжалостно выставляет его напоказ, разнузданного и открытого. Но Роберу это нравится. Весь Альдо нравится. Доведённый до подобного состояния принц, стелящийся перед собственным маршалом. Можно было хоть сейчас написать с него картину и несказанно обогатиться, не желай Робер сохранить этот образ только в своей памяти. И не сказать об этом кажется кощунством. — Не отпускай, тебе оно так подходит, — снова шёпот, снова в самое ухо, снова обжигает, пробирает до кончиков пальцев. Его принц красив, неподражаемо прекрасен в любом облике и заслуживает знать о чистосердечном восхищении. — Ты просто не представляешь, насколько сейчас хорош. Я бы нарисовал сотни и тысячи твоих портретов, сложил бессчётное количество поэм, — каждое слово сопровождается новым горячим отпечатком прикосновения на светлой коже, — завоевал для тебя любой трон. Я принял бы за честь умереть с твоим именем на губах.       Альдо в любое время падок на комплименты, но сейчас Роберу кажется, что они открывают новую грань. Где-то между таимой правдой, которую наконец не стыдно преподнести, и самым недвусмысленным откровением. Его сюзерен повержено стонет, явно не ожидав подобной отповеди, и обессиленно упирается обратно в раму двумя руками, прижимаясь лбом к холодной поверхности. Удивительно, что ещё хоть что-то в этой комнате не нагрелось от горячечной связи.       Перекатывающиеся мышцы узкой спины кажутся одним из многочисленных за этот день приглашений, и Робер выливает масло на ладонь, позволяя вязко стекать на обнажённую кожу сквозь пальцы, капля за каплей, от которых Альдо беспрестанно дёргается, за всё это время даже не попытавшись прикоснуться к себе. Его желание почувствовать на возбужденной плоти уверенную грубоватую хватку становится с каждым мигом всё очевиднее. — За такие слова ты достоин самой лучшей награды, — Альдо пытается обернуться и посмотреть через плечо, но терпит неудачу. — На деле докажешь потом. А сейчас возьми то, что тебе полагается.       Принц подаётся назад, вжимаясь до зажёгшихся перед глазами звёзд. Альдо нарывается, вызывающе и безрассудно, удивительно, как голос ещё не срывает. Робер чувствует, что недостаточно старается, раз тот в силах проговаривать настолько длинные предложения. Нагретое масло с ладоней оказывается размазанным по внутренним сторонам чужих бёдер, и их мягкость трепетной пульсацией отзывается в паху. Он неаккуратно отбрасывает бутылочку и заливает всё платье, которое удачно скомкалось где-то на тонкой талии. Плевать. Так глубоко плевать, как не было ещё никогда. Потому что Альдо впервые в его руках — не упавший на тренировке, не перепивший в таверне и не радующийся внезапным деньгам, а добровольно отдающийся. Льнущий под прикосновения, искренне стонущий и готовый принять всё, что Робер ему даст. Он обводит сжавшийся вход пальцем, откровенно дразня, улыбается в ответ на скрежет ногтей по огранке зеркала и судорожные вздохи. Ему даже не требуется смотреть в наверняка потемневшие глаза, чтобы знать, что в них сейчас застывшая мольба. Но как бы обоим ни хотелось дорваться друг до друга — не сегодня. — Сожми ноги крепче, — Робер собирает остатки масла, размазывая по собственному члену, и осторожно двигает замершего в неверии принца. — Это подло, — Альдо недовольно бубнит, сразу же закусывая губы, чтобы не вскрикнуть. — И в крайней степени нечестно. Нельзя так людей обманывать, — рука Робера обхватывает чужое возбуждение, пару раз небрежно проходясь по всей длине, прерывая поток возмущений. — И очень, очень подло, я уже говорил? — Говорил, — он слушает, как Альдо скрывает нервозность за громкими словами, и не может подавить улыбку. — И ещё раз скажу, — сбитое дыхание, взлохмаченные вихры и блестящие от слюны мелькающего языка губы. В глазах Робера это не походит на досаду даже близко.       Обещание нарушается сразу же, как Робер толкается между влажных, липких бёдер. Изо рта рвутся сдавленные ругательства и хриплые выдохи, пока Альдо порывисто стонет, завешиваясь волосами, и позволяет положить руку поверх собственной, сжимаясь сильнее. Робер правда собирался держаться и быть обходительным, одаривать разморённого сюзерена щедрыми ласками, но контроль стремительно покидает его, оставляя на двоих только безумие. Альдо под ним дрожит, когда член размашисто двигается, выскальзывая и вновь оказываясь в тесном жаре сжатых ног. Стоять неудобно, колени подгибаются, и тот едва не падает, чудом удерживаясь под несдержанным натиском, но наслаждение перекручивает внутренности, затмевая все неудобства.       Робер чувствует приближающуюся грань — так быстро и ярко, с Альдо во всём именно так. Он хочет видеть чужое искаженное лицо на пике удовольствия, и тянет на себя растерянного принца, отрывая от прохладной поверхности. Тот разочарованно скулит, когда вместо твёрдого ствола, рывками проходящегося между бёдер, ощущает лишь пустоту и прохладу растёртого масла, смешанного с естественной смазкой. Безвольной игрушкой разворачивается в сильных руках, и оказывается вновь припечатанным к зеркалу, на этот раз спиной, поплывше улыбается, глядя на загнанно дышащего Робера. Рад, нескрываемо рад быть причиной подобного состояния. Этого и добивался своими вечными намёками, фиглярством, звенящим смехом и дразнящими случайными — Робер никогда в это не верил, и оказался прав, — касаниями. Стон раздаётся в унисон, когда Альдо обхватывает оба члена рукой, умело — и где только понабрался — проводит до верха, сжимая. Накрывает головки, потирает, и вновь двигает пальцами вниз, к основанию. Стоит до боли, и Робер не думает, уже ни о чём не думает, стискивая изящную ладонь своей, усиливая хватку. Ощущений становится слишком много, но все они правильные, как ласковые прибрежные ветра и щекочущий ноги песок, как совместные вечера и самые сладкие вина.       Хочется продлить мгновение как можно дольше, вжавшись в своего сюзерена, безвозвратно разделяя с ним горячий воздух и головокружительное трение. Альдо выгибается, крепко зажмурив глаза, льнёт то к раскаленной груди, то к спасительному холоду за спиной, и кусает губы. Сначала свои, а через краткий миг вслепую добирается до чужих, вцепляясь поцелуем в Робера. Прикусывает, жадно запускает язык внутрь, вылизывая с довольными всхлипываниями. Сильнее и глубже, ему нужно больше, и маршал не отказывает, позволяя вытворять с собственными губами всё, что взбредёт тому в голову. Если сейчас там водится хоть капля разума — ему кажется, что Альдо двигается исключительно на инстинкте захватить, сожрать и метафорически откусить побольше от всецело принадлежащего ему Робера. Воздух кончается, а принц и не думает отрываться, напротив, вцепляется короткими ногтями в плечо, расцарапывая, и стонет прямо в податливо распахнутый рот, пачкая их руки белёсыми брызгами. Не позволяет остановиться, выжимая досуха, и толкает Робера за край вслед за собой.       Без задней мысли вытирает потёки о подол платья, всё ещё висящего на нём перекрученным комом, и запускает их в короткие тёмные волосы. Даже не даёт время выдохнуть, пережить накатившую слабость и совладать с дрожью. Требовательно ластится, короткими поцелуями покрывая чужое лицо, а Робер укрепляется в подозрениях, что он спит. Отключился где-то на веранде за очередным разговором, и посмел в мыслях развратнейшим из способов осквернить своего сюзерена. Того, что сейчас отстраняется, не убирая ладони с плеч, лукаво смотрит, покрытый румянцем по самую измеченную грудь, с рваными выдохами и дикими глазами. Это он сотворил. Просто невероятно. — Если бы я знал, что ты так на меня набросишься из-за какого-то корсета, — Альдо с трудом контролирует дыхание, улыбаясь, — обнёс бы шкаф Матильды ещё год назад.       Год. Подумать только, изгнанный принц последние четыре сезона вместо престола все свои мысли возводил к нему. Хочется высказать ему за это, но Робер и сам не знает, что. Что вместо мыслей о Великой Талигойе, ради которой полегло и возможно прямо сейчас где-то складывают головы столько людей? Да и он хорош. Когда вера в эту идею превратилась в запылённую сказку, а желание увенчать Альдо короной сменилось обыкновенной необходимостью быть рядом? Он не знает. Не отследил, не заметил, и вот сейчас беззащитно стоит перед Раканом. Который, как оказывается, прекрасно знал, что делает, всё это время. В какой-то степени, Робер им восхищён. — Ты и без этого был достаточно обезоруживающим, — заверяет его Робер, пробегаясь мимолётными касаниями по изгибам. Теперь без зазрения совести и угрызений. — Но не думай, что нечто подобное сработает со мной на тренировочной площадке. — Я придумаю что-нибудь другое, не переживай, — Альдо тянется к чужим губам, запечатывая их спокойным поцелуем. Руки Робер сцепляет на талии, позволяя тому умиротворённо раскачиваться. — Платья можно оставить только для этой комнаты, ни к чему кому-то ещё об этом знать.       С этим поспорить сложно — он не уверен, что выдержит, если внезапно увидит своего сюзерена в таких тряпках где-то на улице. Осядет на землю прямо там, подкошенный непрошенными воспоминаниями. — Во имя Астрапа, сколько ещё их у тебя запрятано? — на всякий случай решает уточнить масштаб потенциальной трагедии. — Если Матильда внезапно не хватится пропажи, то вполне достаточно, — принц косится в сторону. Вопрос, для чего достаточно, отпадает сам собой, когда Робер натыкается взглядом на сундук. Огромный, устрашающий и, судя по довольному блеску смеющихся глаз, доверху набитый непотребством.       Робер измученно вздыхает, утыкаясь в светлую макушку. Остаток жизни будет тяжелым, сумасбродным и с множеством спланированных засад на каждом углу. В том, что Альдо именно это ему и обеспечит, сомневаться не приходится. Робер с невероятным спокойствием осознаёт, что в целом не возражает.