Богрового нет, лишь алый огонь.
Он вялый, кормящий, колеблящий взор,
Как нити, что тащат треску на ладонь.
И только ее безжалостный принцип:
"Крепись, мы должны быть сильнее врага",
Кричит об убийствах, что лучами искрится
В безжизненной пустоши ада и зла.
Порог наш высок, не достигнем его.
Бесконечность не рай, а лишь мука сего,
Чей импульс не можем сквозь слезы разжать,
Не в силах с судьбой, королевой, болтать.
А он здесь не пленник, по воле своей
Родился у матери, ее звезд-дочерей.
Однако лишь в муках замкнулась в себе.
Звезда одинока, не нравится ей,
Что дети ее не такие, как надо.
Неправильные, странные, не то же самое стадо.
Тревога сжирает ее изнутри,
И крайние меры здесь не спасли.
И сколько угодно мы можем их бить,
Кричать, ненавидеть, об камни долбить,
Их ласка и чувства останутся здесь,
Во власти тирана, в своей голове.
А наши герои не статут сидеть.
И чувства их будут, но только теперь
В них поселилась известная злость,
Что гадами таилась, а теперь ей "апорт".
Удар ее был беспощадным и точным.
Раскаяние будет, но не таким,
Чтобы вину смогло оно искупить
По головке погладить, сказать им "прости".
Он мог бы помочь, что и сделал тогда.
Его отрекли, исказили всю правду,
Не дав даже публике сплетню о ней.
Не можем быть честными из сути нелады.
Годами он ждал, охранял, томил бремя,
А друг захлебнулся в совести яда.
И если не то заточение сердца,
Быть может тогда все было бы ясно?
И правда, и гнев, что обрушатся солнцем,
И гадость, и гниль, их желаемый очерк.
Сюжет их короткий, раз партией, стаей.
По едине способны ли выжить они?
Тогда и вселенной существа невозможно.
Всегда мы едины, хоть и с придурью мы.
Не можем раздельно, не может без сердца,
Колотящимся слева не под ребром.
Жестоки здесь месть и воля полей,
Где ветры гуляют в привычном тендеме.
Их серые льдинки скозят по оправе:
Оправе невиданной ими черты.
Его исцелили, приютом оттаяли,
Поведали планы и цель их раскрыли.
Хоть и кричала она: " ужасны все мы",
Но вспыхнет ядро от прошлых "не мы".
Тогда пелена и мести, и зависти,
Ожогами теплевшимися в закладках души,
Одурманили, врезали с силой тех лет.
Ему было больно.
И эта лишь часть.
Черный уголь помог, заразил, залечил.
И страдания тех не должны быть вечны.
Он это пытал, а хотели они?
Отвечая скорее, то твердое "нет".
Но смелости им хватило первее,
Пока в тех руках сжималась вся влась.
Могла ли она помочь им в грядущей войне?
Могла ли утешить их?
Стать опорой в борьбе?
