птицы не кричат в тумане.

Бушующее, ночное море билось об острые скалы высоких берегов. Брызги от столкновения летели в разные стороны, задевая нижние кирпичи могучего маяка. Высокая трава колыхалась от сильного ветра, идущего от таинственной воды. Дазай стоял, облокотившись острыми локтями на холодные перила. Порывистый воздух развевал его каштановые волосы, превращая прическу в один большой беспорядок. Мокрые пряди надоедливо лезли в глаза и нос, но его это не волновало. Беспорядочных дней становилось всё больше, а разум застилала непонятная тревога. Хотелось вкусить лёгкими разрушительный никотин, но тревожное дуновение ветра не позволяло даже свободно открыть глаза. Частички воды, летящие с моря, холодили редкие открытые участки кожи. Мурашки пробирали, несмотря на накинутое на плечи пальто. Пока карие глаза всматривались в чернеющую линию горизонта, за спиной постепенно стихали огни в окнах — местные жители небольшого села, большинство которых — смотрители маяка, укладывались спать после тяжёлого рабочего дня. Завтра всё повторится — чёртов день сурка. Когда тело окончательно пробила дрожь, Осаму вздохнул, потирая заледеневшие ладони. Досада от так и не выкуренной сигареты осталась витать в воздухе, а он уже устремился в тёплое место. Туман за окном сгущался, накрывая посёлок загадочной дымкой. Кто же знал, какие звери водились в такие непроглядные моменты? Под шагами в массивных ботинках раздался еле слышный скрип. Уже чувствовался запах пороха, хоть они ещё не начали. Фёдор приветственно кивнул вошедшему Дазаю так, словно и не ждал его появления. Будто они вновь не договорились о безумном поединке, который по стечению судьбы и подаренной миром удачливости решит их будущую участь. Жизнь или смерть? Люди при самом первом осознании себя знали — они хотят жить. Есть цель, нет цели — без разницы. Но даже это базовое желание у них нагло отобрали. С самого раннего детства они оба, ещё не знакомые друг с другом, знали — в жизни нет смысла, нет цели, одна лишь скука, преследовавшая их до самого знакомства. Удивительно, как всего один человек, некогда совсем незнакомец, может добавить столько красок в эту заурядную, скучную, неистово банальную жизнь. Им хватило одного взгляда, чтобы понять — скоро их будни развернутся на сто восемьдесят градусов. В лучшую или в худшую сторону — решать не им. Серая местность и повторяющаяся рутина смотрителей маяка давно въелась в разум. Одежда пропахла солёной водой, которую не вымоешь даже через сотню стирок, а от одного взгляда на берег уже тошнило. Осаму отодвинул стул возле старого комода и присел, разглядывая привычные зелёные обои. Незамысловатые узоры кораблей, мелкие россыпи островов и рваные паруса украшали стены, но через время начинали действовать на нервы. Фёдор, как одно из важнейших лиц в этой глуши, просчитывал очередные траты на обеспечение жителей водой, светом и газом. Нудятина, да и только. Возле его левой руки стояла переполненная окурками пепельница — он даже не удосуживался выйти на улицу, чтобы отвлечься. Всегда занят. Такой ответственный, аж смешно. Дазай помнил их первую встречу — Достоевский с мрачным видом выходил из церкви, а он, по привычке не глядя перед собой, врезался в управляющего. С обычного человека наверняка спустили бы шкуру за такой проступок, но Осаму не обычный человек, если человек вообще. Зацепило Фёдора тогда что-то в этих плещущих горечью янтарного виски глазах. Что-то неживое, но такое притягательное. Хотелось смотреть в них и терять себя, позволять ерошить свои смольные волосы и целовать с неземной нежностью. Такие мысли показались ошибочными. Он всю жизнь был нелюдимым, тогда какого черта один невнимательный прохожий вызвал такую бурю? Казалось, что незнакомец смотрел на него так же растерянно. Колокол под золотым куполом грозно забился, напоминая людям о начале вечерней службы. Мерные удары по бронзовым стенкам разносились по всему поселению, добираясь даже до самых скрытых углов. Церковь — святое место, но Дазай всегда был убеждён, что мысли, которые преследуют людей в таком чистом месте — далеко не святые. Одна из этих милых на вид старушек, стоящих возле икон, наверняка накануне утопила с десяток пищащих котят, а прямо сейчас стояла и молилась за нежность своей души, за лёгкий упокой и за отсутствие ломоты в теле, стесняющей движения. Вторая встреча казалась насмешкой судьбы, в которую Осаму никогда не верил. Какие цели преследовал Фёдор, находясь в паре шагов от подножия маяка, он не знал, но странная аура, исходящая от угрюмого управляющего, притягивала своей резкой раздражительностью на мир. Упрямое любопытство зудело под самой кожей, Дазаю невыносимо захотелось разузнать о нём больше. Кто он? Как здесь оказался и почему выглядит так, словно его послал сам Бог на Землю следить за никчёмными людишками? Грозный взгляд лиловых глаз, сверкнувших в темноте кроваво-чёрным оттенком, пресёк будущие попытки сблизиться. Но кто такой Дазай, что бы это его остановило? Череда случайных встреч продолжалась и дальше увеличивалась, словно насмехаясь над ними. Ветер вновь нещадно хлестал своей силой по лицу, пока Достоевский сосредоточенно проверял прибывшие поставки на берегу. Листы документов, прикреплённые к пластмассовому планшету, так и норовили разлететься, но плотная хватка тонких пальцев сдавливала, словно тиски. Нервы и так натянуты от бесконечных проблем, снова и снова наваливающихся на худые плечи управляющего, так ещё и этот странный прохожий, повстречавшийся ему накануне, будто специально каждый раз оказывался рядом. Прямо сейчас он мирно стоял в паре десятков метров от грузчиков и тонны коробок, разглядывая распространяющийся водный штиль. Особо надоедливая прядь заправлена за ухо, острая линия нижней челюсти полностью расслаблена, и весь его вид выражал чистейшей воды меланхолию, которой невольно заразился Фёдор. Дальше коридор в здании администрации: Осаму нужно было подписать договор о своей платёжеспособности. Достоевский заметил его быстро — этот громкий, шутливый голос не спутаешь ни с чем на свете — до того он раздражающий, что Фёдору казалось, что у него пойдёт пар из ушей от ярости. Дазай будто преследовал его на каждом шагу, в итоге оказываясь в центре чужого внимания, но замечая его напускную незаинтересованность. Управляющий отвернулся к окну, голубое небо, украшенное пушистыми, словно перина, облаками, намного интереснее, чем неуравновешенный, но такой притягательный прохожий. Он отравлял мысли, заставляя чувствовать не изведанные до этого эмоции. Достоевский превращался в клубок раздражения, который рано или поздно рванёт, и тогда милости никому не ждать. Дазай очевидно видел его скрытую заинтересованность, специально выводя из себя постоянным мельтешением неподалёку. В будни очередь в местную лавку с домашними приблудами собиралась, длинная, как каждый второй житель. Люди недовольно гудели, превращая заполненную улицу в жужжащий улей. Спина впереди чуть не заставила Фёдора развернуться и пошагать назад, будто ему ничего и не надо было, но почему он должен из-за кого-то срывать свои планы? Поэтому твёрдым шагом он уверенно встал в возмущённую очередь. Осаму, почувствовав подозрительно знакомую ауру, обернулся, заглянув прямо в глаза, и мило улыбнулся, невзначай заведя будничный разговор. Он хоть когда-то вообще стыд чувствовал? Достоевский, поняв, что от раздражающей компании не избежать, пробубнил себе под нос: — Это проклятие какое-то… Дазай переходил все границы дозволенного, но Фёдор почему-то позволял ему. То ли это эмоции, скрытые до этого многолетней стужей, решили вырваться на волю, словно птица из клетки. То ли здравый смысл покидал его вместе с титаническим терпением. Осаму постоянно маячил неподалёку, оставляя предметы в самых неожиданных местах: на рабочем столе в кабинете администрации маленький камешек, острые грани которого стёрлись от времени и воды; в кармане брюк то и дело находились записки из почтовой бумаги, на которых был написан несвязный бред; или на голову резко прилетала чужая шляпа, ставя Достоевского в неловкое положение и заставляя его оправдываться перед ошарашенным владельцем. Хотелось затащить Дазая в тёмный переулок и выбить из него всю дурь вместе с ответами на вопрос, зачем он всё это делал. Но Фёдор знал, почему. Достоевский сидел за столом в небольшом кафе, на ноутбуке перебирая папки с таблицами. Знакомый запах дешёвых сигарет и пряного апельсина ударил в нос. Опять этот? Фёдор обречённо вздохнул, краем глаза заметив, как фигура шатена в бинтах приближалась к его столику. ─ У тебя такое хмурое лицо, что аж страшно, ─ вместо приветствия сказал Дазай. ─ Неужели ты не рад меня видеть? ─ игриво спросил он и сел на стул напротив, хотя рядом было много свободных столиков. ─ Никто бы не обрадовался, увидев тебя. ─ Как грубо! ─ драматично вскрикнул Осаму, махнув рукой. Фёдор фыркнул, проигнорировав разворачивающуюся перед ним клоунаду. Внешне он был холоден и спокоен, но буря раздражения разрасталась внутри. Он особенно громко нажал на клавишу пробела, рассеянно смотря на цифры на экране. Дазай рушил его привычную изоляцию от мира своими идиотскими выходками. Звёздная ночь виднелась за высокой башней маяка. Осаму был словно назойливая муха, которую хотелось прихлопнуть, но рука не поднималась, потому что муха слишком уж красивая. Он появлялся в любое время суток, в любую погоду и в любом состоянии, разрушая все планы. К этому пора было привыкнуть. Достоевский не раз ловил себя на мысли, что знал расписание Дазая от корки до корки, что начал невольно искать его взглядом, надеясь вновь заглянуть в эти карие глаза. Когда тот не появлялся, Фёдор начинал волноваться, хоть и злился на себя за такую внимательность к нежелательному человеку. Он вглядывался в тёмное небо, соединяя взглядом яркие звёзды. С появлением Осаму в его жизни всё перевернулось совершенно в другую сторону. Сначала он раздражался, но этот жгучий интерес, появившийся при первой встрече, разрастался в груди. Отчаянно хотелось дотянуться до этих перебинтованных рук, провести пальцами по неровным краям ткани и заглянуть в самую душу, узнать все тайны, скрытые в этой неряшливой, но умной голове. Подобные мысли уже не пугали, но отторжение собственной человечности брало за горло. Так хотелось, но так странно… Дазай всегда появлялся, но не сегодня. Он не мелькнул рядом утром, когда Фёдор в очередной раз проверял поставки с кораблей. Управляющий привычно раздражался, думая, что это очередная игра Осаму, и он вот-вот проскользнёт мимо, подкинув что-нибудь холодное за шиворот. Но он и не подсел на обеде в кафе, упрямо задавая неудобные вопросы об управлении посёлком, не пришёл и не пошутил громко вечером, когда Достоевский курил возле маяка. Лёгкое беспокойство разлилось по телу, перерастая в тревогу, которую Фёдор не хотел признавать. Достоевский сдался под натиском своих эмоций и брёл искать нерадивого «прохожего», мысленно себя ругая. Знакомый силуэт в скрытом от глаз переулке тут же вцепился в мозг. Осаму еле стоит, придерживаясь ладонью за шершавую поверхность дома и склонив голову. Нездоровая бледность, появившаяся точно не от освещения, поверхностное и прерывистое дыхание, растрепавшиеся бинты, открывающие вид на множество выпуклых шрамов разных размеров — Фёдор сразу понял, в чём дело, поспешно подходя к Дазаю. Сознание вот-вот покинет его тело, оставляя лежать на холодной и сырой земле. Достоевский впервые увидел его таким слабым, до невозможности уязвимым и без привычной защиты из сарказма и язвительности. Тело Фёдора среагировало быстрее, чем мозг, задушенный противоречиями чувств. Прямое касание плеча обычно пробило бы током и жгучей ненавистью, но сейчас лишь беспокойство руководило действиями Достоевского. Он развернул Осаму лицом к себе, вглядываясь в глаза, заполненные теперь пустотой и болью, а не тем ранее плещущим, искренним интересом. Дазай, медленно понимая, кто именно стоял перед ним и тряс его за плечи, попытался улыбнуться — привычный защитный механизм, обычно работающий как положено, но сегодня сил не было даже на привычное отшучивание. Уголки губ лишь слабо дёрнулись, а Осаму попытался придать себе уверенный вид. В ушах звенело, словно колокол в церкви, картинка перед глазами плыла, будто неаккуратный художник пролил воду на не высохший рисунок. Он почувствовал, как обмяк в желанных ледяных руках, погружаясь в мир небытия. Фёдор злился на него за то, что тот довёл себя до такого состояния, продолжая делать вид, будто ничего не происходит. Злился на себя за никчёмное беспокойство, за то, что ему не всё равно, но и одновременно на то, что не уследил за столь очевидным качеством Дазая. «Если с ним случилось что-то серьёзное, я…» — и тут пустота. Вновь эти проклятые мысли, мешающие хоть раз позаботиться о ком-то искренне. Раньше он думал, что ему плевать на всех, но Осаму умел разрушать все предрассудки, идеалы, цели и убеждения одним лишь своим появлением. Воистину удивительный и интересный человек. *** Светло-серый потолок с хрустальной люстрой по центру встретился взору уставших карих глаз. Истощённый мозг неторопливо приходил в себя, пытаясь вспомнить прошедшие события. Точно. Вот чёрт. Если бы он только знал, что так произойдёт, то точно бы не потащился в город. Худая фигура Фёдора сидела в кресле напротив, читая толстый том родной русской классики. Воспоминания о прошедших днях, о том, как его мысли захватывали разум, а действия становились всё безрассуднее, калейдоскопом пронеслись перед самым носом. Дазай приподнялся на локтях, виновато почесав затылок с пушистыми, кудрявыми волосами. — Ты за мной следишь? Это мило, — слова хриплым голосом вырвались из горла после нескольких часов молчания. Привычная маска беспечности теперь не работала на Достоевского. Управляющий оторвал глаза от строчек и бесконечных букв, смотря серьёзно, но не злобно. — Ты идиот, Дазай, — не поддержал шутку Фёдор, вставая и толкая костлявой ладонью его на кровать, плотнее укутывая одеялом. Он отвернулся, чтобы скрыть лицо. — Это же надо было додуматься… Бормотал Достоевский, меряя шагами комнату. Конечно, когда тело слишком выносливое и выдерживало попытки от него избавиться, первая мысль — ослабить его отсутствием должного отдыха, сна и пищи, чем, собственно, и занимался Осаму последние дни, параллельно «стреляя» в себя эмоциями Фёдор. Он знал, на что шёл, знал, зачем и знал, какие чувства Достоевский испытывает на самом деле, но, несмотря на это, продолжал саморазрушаться, мечтая избавить себя от этого бренного мира. Но управляющий прекрасно понимал — как было, теперь не будет никогда. Больше нет смысла прятать от себя реальность — он уже доказал себе, что всё это не выдумка, он правда смог или постарается суметь разрешить себе чувствовать. Шелест бумаг вырвал Дазая из путешествия по воспоминаниям прошлого. Ах, эта история знакомства настолько плотно засела в его голове, что даже самыми мощными плоскогубцами не удастся вытащить. — Ты закончил? — поинтересовался он у сидящего рядом Фёдора. — Да, — тот снял очки, потирая переносицу от усталости. — Ты уверен, что мы должны сделать это сегодня? — Конечно! — сказал Осаму, наклонив пальцем стеклянный стакан, грозясь обречь будущее веселье на уборку осколков, а не на нечто более интересное. — Или ты передумал? — игривым тоном пропел он. — А ты только этого и ждёшь? — фыркнул Достоевский, открывая тяжёлый ящик стола и доставая из него револьвер, кладёт на середину стола. Тишина, только море за окном привычно бушевало. Редкие, приглушённые удары колокола — словно последний счёт перед их безрассудством. Дазай хитро улыбнулся, прекращая мучить стакан и приближаясь к оружию. Револьвер звякнул в его руках, он берёт один из патронов, заряжая лишь одну ячейку — сегодня покинет этот мир только один из них. Осаму крутанул барабан, который звуками трели разлился по комнате. Они оба привыкли полностью контролировать свою жизнь, свои движения и события, которые зависели от их действий. Но что, если чистая случайность — вершитель судьбы, которую невозможно предугадать? Холодный ствол пистолета приставлен к голове Фёдора, слегка путая чёрные волосы, отличающиеся фиолетовым. Палец надавил на курок. Глухой выстрел и щелчок. Ячейка оказалась пустой. Револьвер передали в другие, перебинтованные руки. Вновь щелчок и пустой выстрел. Азарт подстёгивал всё сильнее, дрожь пробивала пальцы от предвкушения. Часы на стене отбили десять вечера, мелодия разлилась по комнате, пробираясь под корку сознания. Размашистые ветви пихты качались за окнами от морского бриза. Запах металла и пороха ударил в нос. Последний выстрел за Дазаем, он приставил дуло к своему виску, выдохнув. Тут точно патрон. — Если я сейчас умру — ты будешь скучать? — внезапно спросил Осаму, вглядываясь в лиловые глаза Фёдора, не убирая револьвера от головы. — А ты? — после недолгой паузы — честный вопрос в ответ. Дазай прикрыл глаза и уже собирался нажать на курок, но Достоевский прервал его несвойственным ему откровением: — Я злился на себя тогда за то, что не уследил. Больше не хочу. — Я не стою того, чтобы за мной следить. — А это уже не тебе решать, — Фёдор нежно улыбнулся, наблюдая, как Осаму окончательно надавил на курок. Пустой звук — и ничего не произошло. Дазай растерянно посмотрел на холодный револьвер в своих руках, скользя взглядом по каждой мелкой детали. — Предохранитель, — прошептал ошарашенно Достоевский и, почувствовав резкую слабость, сел на стул. Он поймал себя на том, что забыл, как дышать. Надо же… такой глупый просчёт… — Мы идиоты, — глупо фыркнул в кулак Осаму. Они только что чуть не убили друг друга. Дазай почувствовал странное разочарование, смешанное с облегчением. Он действительно хотел умереть, но не так, и не здесь, и не напротив этих глаз. — Боже… — ощущение нереальности происходящего пробило Фёдора. Осаму дрожащими пальцами достал пачку, прикурить сигарету получается далеко не с первого раза. Он сделал глубокую, долгожданную затяжку — первый вдох после того, как он чуть не сделал свой последний. Эта мысль заставила его усмехнуться, глядя из-под густых ресниц на так же затягивающегося Достоевского. *** Стоя на пошарпанной кухне, всё так же преданно служащей хозяину, Фёдор варил кофе на двоих. Природа, будто знавшая о ночном безумии, сейчас дарила спокойное, ясное утро с поющими мелодии птиц. Дазай сидел неподалёку, закутанный в одеяло, и наблюдал за неторопливыми движениями рук, готовящих напиток. Достоевский ставит чашку перед ним, смотря на плескающийся океан янтаря в родных глазах. Ночь была наэлектризована адреналином и страстью, а утро — тихое. Как после шторма — ещё мокро, холодно, но тревоги уже нет. Они пили кофе молча. Это была не та напряжённая тишина, что висела между ними раньше — когда каждый ждал подвоха. Теперь молчание стало другим, тёплым, почти домашним… Дазай первым нарушил его, когда чашки уже опустели: — Знаешь, я ведь правда хотел умереть. Всю жизнь хотел. Фёдор не ответил сразу. Он смотрел на море за окном — утреннее, почти спокойное. — Знаю. — А теперь… — Осаму запнулся, подбирая слова. — Теперь не хочу. Странно, да? Достоевский перевёл взгляд на него. На эти растрёпанные после сна волосы, на бинты, выглядывающие из-под одеяла, на глаза, в которых вместо привычной тоски плескалось что-то живое. — Не странно, — тихо сказал он. — Просто… теперь есть ради чего. — Ради чего? Ради кофе по утрам? — Дазай усмехнулся, но усмешка вышла мягкой, без привычной язвительности. — Ради этого, — Фёдор кивнул на окно, на море, на маяк, на птиц за стеклом. — И ради того, чтобы чувствовать. Осаму ничего не ответил. Он просто протянул руку и накрыл ладонью холодные пальцы Фёдора, всё ещё сжимающие пустую чашку. За окном крикнула чайка. Вторая отозвалась ей где-то над морем. — Пойдём на маяк, — вдруг сказал Дазай. — Хочу посмотреть на это без желания прыгнуть. Они поднялись наверх медленно, не спеша. Ветер на площадке оказался таким же сильным, как вчера, но теперь не мешал — просто трепал волосы, холодил щёки, напоминал, что они живые. Они стояли плечом к плечу, глядя на бесконечную воду. Море дышало ровно, успокаиваясь после ночной бури. Внизу, у подножия маяка, о скалы всё так же бились волны, но теперь этот звук не пугал и не давил. — Кажется, я начинаю понимать, зачем люди просыпаются по утрам, — Дазай по-настоящему улыбнулся впервые за долгое время. Фёдор ничего не сказал, просто смотрел на горизонт, где небо встречалось с морем, и чувствовал, как холодные пальцы наконец-то начинают согреваться.