Наследство Спрута

В закрытом крыле особняка воздух казался застывшим желе. Здесь не жили годами — здесь хоронили вещи, которые не имели права на свет. Валентин шел по анфиладе, и звук его шагов тонул в пыльных коврах, словно он спускался на морское дно. Пахло непривычно и удручающе: сухая пыль, старое дерево и едва уловимый металлический привкус застоявшейся воды. Его привела сюда не ностальгия — Спруты не посещают могилы без веской причины. Ему нужны были счета старой мануфактуры, скучные колонки цифр, затерянные в хламе времен деда. Но интуиция, это странное чувство «давления воды», заставила его свернуть в едва освещенный коридор. Там, под нагромождением старых гобеленов и сломанной мебели, он заметил раму. Тяжелая, золоченая, с подозрительно свежим блеском там, где лак не успел поблекнуть. Она была на две трети скрыта тяжелой портьерой, по которой за годы успела расползтись серая паутина. И все же в полоске тусклого света, пробивавшегося сквозь заколоченные ставни, предательски ярко вспыхнул блик — золото волос, которое невозможно было не узнать. Валентин потянул за край ткани. Она соскользнула с сухим шорохом, обнажая безумие. Это была не просто живопись — это был приговор. Художник (будь он проклят или благословлен талантом) не поскупился на детали. Темная копна волос того, кого в Кэртиане звали Первым маршалом, была лишь фоном, грозовой тучей, на которой ярким всполохом горело лицо Джастина. Его брат. Гордый, сдержанный наследник Волн... здесь он казался обнаженным до самой души. Запрокинутая голова, полузакрытые глаза, экстаз, граничащий с агонией — каждая ресница была выписана с пугающей точностью, даже родинка на бледной шее казалась живой. Свет на холсте был распределен с иезуитским коварством: темноволосый мужчина, чьи руки сжимали Джастина, оставался в милосердной тени — при желании его можно было принять за любого дворянина, если бы не едва заметные, словно случайные кляксы, три вороньих пера в левом углу. Доказательство. Неоспоримое, грязное, смертельное. Валентин почувствовал, как в груди медленно проворачивается ледяной осколок. Слева, словно подпись Леворукого, тянулись щупальца спрута — они не защищали, они оплетали фигуры, затягивая их в бездну. Художник не просто изобразил грех, он сделал герб Приддов участником этой страсти. Спрут на картине не карал — он указывал на Джастина, словно предлагая его Ворону, словно одобряя этот союз. Валентин понимал, что для семьи, чья гордость была глубже океана, именно это стало последней каплей, вкупе с письмом, о котором так неосмотрительно упомянула Габриэла в разговоре с отцом. Случайно услышанный разговор. Отвратительные сплетни. С этим он тоже обязательно разберется. Позже. Валентин коснулся пальцами изображения лица брата. Теперь он знал наверняка: это не была случайность в заброшенном саду. Джастина уничтожили, чтобы смыть позор, предотвратить политическую катастрофу, а саму картину не сожгли лишь потому, что Придды патологически не умели уничтожать ценности, даже пропитанные ядом. Они предпочли спрятать её в пыли, надеясь, что забвение надежнее огня. — Ты всегда был слишком честным для нашей глубины, Джастин, — едва слышно произнес Валентин. Было ли это предательством? С точки зрения герцога Придда-старшего — безусловно. Двойное. И, если в первом вины брата Валентин не чувствовал, то второе подписало ему приговор. Если в письме была хоть толика правды, Джастин выставлял герб на посмешище. Он вплел соленую кровь моря в черные перья Ворона, не имея на это никаких прав. Он нарушил главный закон их рода: оставаться невозмутимой толщей воды, о которую разбиваются любые бури. И все же Валентин, глядя на то, как его погибший брат продолжает вечно сгорать в объятиях Ворона на куске старого холста, чувствовал, не было там правды. «Ты не предал нас, Джастин, — подумал он, и эта мысль была острее любого стилета. — Ты просто оказался единственным из нас, кто рискнул всплыть на поверхность. Ты захотел подставить лицо солнцу, зная, что оно тебя испепелит. Разве это трусость? Нет, это высшая форма дерзости, на которую способен достойный». — Спи спокойно, — прошептал Валентин, бережно прикрывая раму старой портьерой. — Твой секрет больше не принадлежит мертвецам. Теперь это моя ноша. Он подхватил тяжелую раму. Спрут возвращался на глубину, но теперь в его руках была скрыта истина, способная однажды стать либо щитом, либо самым изящным кинжалом.