The Other Hinata

Она дрожала. Не от усталости. От беспомощности. Она всё ещё слышала резкие голоса её товарищей в Нияме, впивающиеся в её шею, словно ножи. — Сестра Хинаты Шоё. Они говорили с насмешкой и восхищением — словно её фамилия была неподходящим ей костюмом. И глубоко внутри она соглашалась. Шоё был солнцем — яркой звездой в японском волейболе. У него брали интервью, выпускали вирусные клипы его невозможных прыжков, компиляции на ютубе озаглавливали «Мальчик, который бросает вызов гравитации». Были девушки, которые носили его номер на рюкзаках и парни, которые старались скопировать его удар на тренировке. Он был гением. Символом надежды для многих. А она была его тенью — похожей, но смутной. Незавершенной. Формой, выкованной из семейного наследия, треснувшей и пустой. — Она ужасна. — Она не похожа на ниндзя Шоё. Может, она приёмная? Смех. Ещё один голос: — Ну же, Айко, она практически его близнец. Такие же волосы. Нацу подавила смешок. Её волосы были жестоким напоминанием, что она принадлежала к другой лиге — той, где имя Хината не было поводом для гордости, а палкой для битья, когда у неё что-то не получалось. — В любом случае, она достаточно высокая только для волейбола. Я не вижу в ней смысла. Она помнила усталость в тот день, однако всё тренировалась и тренировалась, когда пришла домой. Ночной воздух резко бил её по лицу — холодный и влажный — пока она пересекала задний двор. Она не могла стоять без дела; ей казалось, что если она остановится, то эти голоса догонят её и прочно укоренятся в её голове. Она начала бесцельно играть с мячом. Каждый удар раздавался эхом — пустой, тревожный, громче, жёстче. Мяч, потертый и усталый, отскакивал от стен и с тихим звуком падал на землю. Её плечи болели, её руки были красными, её колени были ободраны. Но она не останавливалась. Сильнее. Ещё раз. Сильнее. Она не знала, тренировалась ли она, чтобы исправить ошибки, или же наказывала себя за них.

***

Вспомнив всё это сейчас, в середине матча, она так разозлилась. Мяч перелетел через сетку со скоростью, которая поразила ее чувства. Нацу действовала инстинктивно — согнув колени, выпрямив руки, приняв низкую стойку. Легкий прием, подумала она. Чёртов свободный мяч. Но удар по ее предплечьям отразился вибрацией вплоть до зубов, и мяч взлетел — криво, слишком близко к сетке. Неудачный пас. — Хината! Голос тренера Кэби прорезал прощадку, словно кнут. Нацу сжала челюсть. — Я знаю! Она ответила слишком быстро, слишком громко. Кэби даже не посмотрела на неё. Только небрежно махнула рукой, словно отгоняя муху. — Замена. Мей, выходи. Мир уменьшился и затих. Не снова. Мей, другой либеро, уже двигалась, обменявшись с ней взгядом. Маленькой, почти доброй улыбкой. Нацу не нуждалась в доброте. Ей надо было стоять на площадке. Она хотела потеть, нырять за мячом, ударяться коленями о пол, пока они не горят. Она хотела быть здесь. «Я сестра Хинаты Шоё и я не могу сохранять стабильный прием.» Она сжимала кулаки, пока костяшки не побелели. «Я не он», с горечью подумала он. — «Но я всё ещё Хината». Она выпрямилась, идя к скамейке. Каждый шаг был тяжёлым, словно она тянула цемент на лодыжках. Она села. И смотрела. Горя изнутри. Она ненавидела Мей. Но она не могла ненавидеть её. Мей не была злодейкой. Она не была жестокой. Она не насмехалась над ней. Иногда она даже предлагала Нацу бутылку воды на перерывах, улыбаясь так тихо и искренне, что по коже Нацу пробегали мурашки. Именно эта доброта ранила больше всего. Было бы проще, будь Мей высокомерной: если бы она усмехалась, или шептала что-то колкое за её спиной. Но это было не так. Она была… хорошей. Прилежной. Любимой и стартовым составом, и запасным. Она обладала такой энергией, что люди без вопросов принимали её. И это было хуже всего. Ведь её друзья смеялись с Мей на площадке, а Нацу сидела на скамейке, сжимая свою форму — словно это было знаком, что отмечал её, как запасную. Её челюсть сжалась. Её ноги ныли от необходимости двигаться, кричать, требовать места. Ей хотелось схватить Кэби за лицо и умолять ее: — Позволь мне играть. Дай мне доказать. Что она не была только его сестрой. Что она была важна. Но она не двигалась. Она всё ещё сидела неподвижно. Чувство, растущее внутри неё — плотная, извращенная масса уязвленной гордости, унижения и яростной любви к волейболу — крепче прижалось к её ребрам. «Однажды я буду там», она пообещала сама себе. «А когда это случится, я буду так хороша, что ни один тренер не станет снова во мне сомневаться. Ни на секунду.»

***

Когда она пришла домой, небо уже поглотила ночь. В воздухе пахло супом и слабым запахом дерева старой двери, которая никогда не закрывалась до конца. Нацу молча шла по коридору, с рюкзаком на плече и наколенниками на ногах. У нее не хватило сил снять их после ухода из клуба. Ее мать стояла у плиты и напевала старую мелодию. Когда она повернулась и увидела дочь, то улыбнулась. Не осознавая бурю, что Нацу несла в своей груди. — Как прошёл матч, милая? Нацу закрыла глаза. — Я была бесполезна, — пробормотала она. На кухне наступила тишина. Воздух наполнял только звук кипящей кастрюли. Её мать выключила газ и подошла, вытирая руки о фартук. — Почему ты так сказала? Нацу провела руками по лицу, прячась за пальцами. — Я не могу правильно принять мяч. Мои удары ужасны. Мои атаки отстой. Мои пасы катастрофа. А я играла много лет, мам. Много лет. Её голос сломался, дрожа: — И я до сих пор на скамейке. Я Хината, но я до сих пор на чёртовой скамейке запасных. Её мать тихо вздохнула. Она присела перед ней. — Никто не рождается, зная, как делать всё это, Нацу. Некоторые люди растут быстро, пока другие… у них есть только голод, который не даёт им остановиться. Она нежно взяла Нацу за подбородок, вынудив посмотреть ей в глаза. — И у тебя, моя девочка, есть этот голод. Не теряй его. Знаешь, сколько бы спортсменов убили, чтобы иметь такое желание? Какова цена таланта, если за ним нет воли? «Но даже если я пойду вперед, я всегда буду позади них», горько подумала Нацу. Её грудь сжалась. Иногда комфорт ранил сильнее критики. — Что, если я не создана для такого? — прошептала она. — Никто не создаётся для чего-то, — её мать сказала, лаская большим пальцем щеку. — Ты строишь всё сама. Ты делаешь всё своим, кучочек за кусочком. Ты любишь волейбол. Сейчас этого достаточно. Нацу слабо кивнула. Но стена разочарования не разрушилась. Что-то внутри неё отказывалось замолчать. — Я в душ, — пробормотала она. Она тихо поднялась по лестнице. Сидя на краю кровати, она прослеживала фиолетовые следы на ногах — старые синяки, свежие ссадины, маленькие напоминания о том, как сильно она старалась. Она провела по ним пальцами с чувством, которое было чем-то средним между гордостью и стыдом. В зеркале перед ней отражалась девушка, которую она едва узнавала — с растрепанными волосами и тусклыми глазами. Не спортсменка. Просто кто-то, кто пытается ею стать. Когда она наконец зашла в душ, горячая вода окутала её, расслабляя мышцы — но не давление, что горело в её горле. Она закрыла глаза, позволяя пару слегка задушить себя. Она медленно и методично натирала кожу мылом. Каждый раз, когда губка касалась кожи, боль от синяков напоминала ей о том, где она была, сколько раз падала и сколько раз поднималась. Ее бедра, живот, колени — карта ударов. Некоторые синяки были фиолетовыми, некоторые желтоватыми, а некоторые настолько свежими, что ещё пульсировали. Волейбол — и особенно задача либеро — были безжалостны. Ей приходилось вставать, поглощать, вставать и делать так снова. Снова и снова. Без славы. Без пауз. Её тело было её щитом и её наказанием. Но ей было всё равно. Боль была частью всего. Она принимала её. Нуждалась в ней. Она хотела контроля. Идеальное тело — сильное, подтянутое, настроенное, как натянутая струна перед прыжком. Она хотела чувствовать, что каждый мускул ей подчиняется, что ничто в ней не является ограничением. Мысли о том, что другие игроки могут сделать с ее ростом, наполняли ее яростью. Она чувствовала себя запертой в собственном теле — огромный ворон, запертый в крошечной клетке. У неё были крылья, но не пространство. Страсть, но ей нигде гореть. Её тренер отказывался дать ей другую роль, несмотря на то, как усердно она работала. А она… даже если и не признавалась в этом, тоже не хотела уходить. Она хотела остаться со своими товарищами по команде, с шумом мяча, запахом резины, потом, электричеством игры. Она до жути любила волейбол. Она сжала челюсть. Она пообещала себе: «Однажды я буду так хороша, что ни один чёртов тренер не посмеет усомниться во мне. Ни разу».

***

Она повторяла эти слова днем, когда Кэби казалась особенно разозленной, расхаживая по спортзалу с блокнотом в руке, как надвигающаяся буря. Они только что проиграли 3-0 против Некома. Каждый сет был резней — десятиочковое отставание, которое оставило в спортзале запах пота и унижения. — Ваши атаки неряшливы! Никто из вас не открывает грудь, как следует! — Голос Кэби отскакивал от стен, как кнут. — Вот почему ваши атаки так легко принять! Её взгляд упал на Нацу. Одна секунда показалась ножом между её рёбрами. Её руки дрожали. Она впилась ногтями в руки, чтобы сдержать крик: «Я открываю мою грудь!». Но она прикусила язык. Её челюсть болела от сдерживания. Каори — ее ближайшая подруга в комнате — рядом с ней издала тихий смешок, стараясь ослабить напряжение. — Мы знаем это, так что остынь, львица, — прошептала она. Нацу подняла взгляд и увидела тёплую улыбки подруги. На краткий миг ярость пропала. Она задалась вопросом, ее горло сжалось, будет ли волейбол по-прежнему интересен без той небольшой группы девочек, которые облегчали ей тяжесть усилий.

***

Она повторила это снова на другой тренировке, когда Кэби крикнула на нее за то, что она пропустила мяч в глубине поля. Крик пронзил ее грудь, как стекло. Но больше всего ее укололо осознание, через несколько секунд, что это даже не был ее мяч. Это был мяч Мей. Несправедливость гудела в ее ушах ещё долго после того, как эхо мяча затихло.

***

Она повторила их снова во время схватки, когда она не смогла сделать ни одного паса, и Кэби без колебаний убрала ее с площадки. — Хватит, Хината. Без колебания. Без сочувствия. Нацу шла к скамейке, каждый шаг казался тяжелее, чем прошлый, смотря, как Мей идёт на площадку, чтобы заменить её. Она не играла весь оставшийся день. Скамейка была её наказанием. И её клеткой.

***

Но она повторила обещание ещё раз — после удачного удара. Мяч ударился о пол на противоположной стороне с тем резким, священным звуком, ради которого жили все игроки. Трибуны взорвались аплодисментами. Ее товарищи по команде кричали ее имя. И на мгновение мир выдохнул. — Превосходно, Нацу, — Кэби сказала ровным тоном, словно слова обжигали её язык. Рыжеволосая девушка отвела взгляд, проглотив желание ответить. Она не нуждалась в похвале. Она нуждалась во времени. Минутах. Пасах. Играх. Последовавшая тишина за этим безжизненным комплиментом была суровее, чем любой крик. *** Отсюда Нацу не переставала тренироваться. Она докажет это — себе, если никому другому. Она способна на большое. Она заглушит каждый голос, что когда-либо сомневался в ней. Раздвижная дверь на террасу открылась с резким звуком. Тишину нарушил голос ее матери. — Нацу, хватит. Руки на бедрах, брови опущены. — Ты всю неделю тренировалась в две смены. Ты сегодня сыграла. Тебе надо отдохнуть, юная леди. — Нет, — Нацу сказала, даже не отвлекаясь. — Ещё один раз! Она прыгнула с деревянного стула, который она притащила из кухни, тяжело приземлилась и прыгнула снова — мышцы горели, легкие были в огне. Упражнение было самодельным и глупым, но ей было всё равно. Если было больно, значит, оно работало. Если горело, значит, был прогресс. Ее мать вздохнула — раздражение смягчилось ниточкой нежности. — Ты прямо, как брат. От слов она замерла. Нацу медленно опустила руки, выдыхая в воздух. Ей нравилось слышать такое. Что она была похожа на Шоё. Что она несла малейшую частицу его вечного огня. Она любила и восхищалась им всю свою жизнь. Она хотела быть похожей на него. Если бы только она могла доказать это. Если бы только она проводила столько времени, наблюдая со стороны. Может, тогда она бы достигла своей цели. Может, тогда её наконец-то будет достаточно.

***

Но это было не так. Не важно, как сильно она старалась — этого никогда не было достаточно. Она ела правильно, спала правильно, промокала до нитки в спортзале и бегала, пока не дрожала ноги. Она следила за диетой, растяжкой, дыханием. Она никогда не пропускала ни одну тренировку. И всё же — ничего не менялось. «Это окупится», она говорила себе снова и снова, как молитву, эхом раздающуюся в голове. Но когда она выходила на площадку, её заживо сжирали сомнения. Простая подача. И всё же — мяч отлетел от её рук под неправильным углом, бесполезно вращаясь к сетке. Нацу издала сухой, животный звук разочарования. Она чувствовала, как энергия уходит из ее костей, а уверенность в себе тает. Каждая ошибка наносила новую рану, шепча одну и ту же правду: Тебе здесь не место. Она не могла вернуться на скамейку. Она отказывалась. Это холодное место пахло дезинфицирующим средством и смирением — она сгниет, прежде чем сесть туда снова. Но она знала, что приближалось. — Хината, — голос Кэби прорезал воздух, ровный и безжалостный. — Поменяйся с Мей. Слова ударили как пощечина. Мей уже стояла на ногах. Нацу не успела вдохнуть, как подошёл другой либеро, улыбаясь той крошечной, извиняющейся улыбкой, отчего ей хотелось кричать. В ярости Нацу пробежала до боковой зоны. Их пути пересеклись. Она вне игры — Мей там. Кэби даже не взглянула на неё. Она села, сердце стучало так сильно, что у неё скручивало желудок. Наблюдая, как её место — её место — без колебаний забирают. Впереди Амайя, Дая, Джин, Каори и Хираки — все сверкали под ярким светом спортзала. Все её подруги там. А она… нет. Она сжала кулаки, ногти впились в кожу. Посторонняя.

***

На следующее утро у Нацу сжался желудок, пока она смотрела на телефон. Верху экрана светилось уведомление от японской волейбольной ассоциации ОБЪЯВЛЕНИЕ СОСТАВА ВНЛ: Доигровщики: Бокуто Котаро Хината Шоё Сакуса Киёми Её сердце разрывалось от гордости и чего-то уродливого. Гордость, потому что это был Шоё. Мальчик, который прыгнул выше, чем мир позволял ему. Её брат. И зависть — она никогда не сможет приблизиться к нему. «Я жалкая», подумала она. — «Я даже не могу быть, как он». Однако она написала длинное сообщение, наполненное сердечками и эмодзи, и преувеличенным восторгом. Она поздравила его, сказала ему, как гордится. И подразнивающе добавила, что она поздравила и «зятя» Тобио. Ответ Шоё пришёл быстро, полный заглавных букв и смущенных эмодзи. Она тихо рассмеялась. Она почти видела его красное лицо через экран. Но под нежностью и юмором тот же самый тихий голос безжалостно прошептал: «Я посредственна». «До жалости посредственна».

***

Волейбольная лига закончилась всего несколько дней назад, и Япония показала лучший результат за всю историю — вышла в полуфинал, где встретилась с Францией. Шоё закончил турнир вторым в списке лучших нападающих, его имя было на слуху у всех. СМИ прозвали его «Рыжей молнией Японии». Нацу повторяла это прозвище в уме до боли. Она смотрела матч в прямом эфире на своем мобильном телефоне, и ее сердце горело. Неважно, что игра проходила посреди ночи — она была там. Она кричала, когда был забит последний мяч, плакала, когда Шоё обнимал своих товарищей по команде. Она хотела быть частью этой радости, даже на расстоянии. Теперь он был дома на коротком перерыве. Она ждала этого несколько месяцев. И все же всё, что она хотела, — это спрятаться. Она не хотела, чтобы он видел, кем она стала. Она прислала ему только несколько коротких клипов со своих матчей в Нияма — всегда обрезанных, всегда с лучших ракурсов. А он, всегда добрый, всегда теплый, отвечал ей словами поддержки и ободрения. Но сообщения — это не то же самое, что зрительный контакт. Если бы он увидел ее глаза — тусклость в них — он бы всё понял. Их мать, конечно, тоже знала. Она не давила. Она давала ей пространство. Пространство, чтобы тихо развалиться. В тот вечер они были только вдвоем. Шоё назвал это «ужином только для брата с сестрой». Он сам приготовил рамен, напевая, пока бульон кипел. Какое-то время все казалось легким. Знакомым. Они говорили о лиге, о французских блокирующих, о нелепых интервью Бокуто после матчей. Затем Шоё спросил: — Как… дела в волейболе? Палочки в руке Нацу замерли. Она посмотрел в свою тарелку. — Я не хочу говорить об этом, Шо. Он удивлённо моргнул. — Мы только что говорили о волейболе несколько часов, о лиге- — Ты говорил о Кагеяме, — она перебила его. — Волейбол был оправданием. Впервые Шоё не покраснел или запнулся от имени. Вместо этого он нахмурился. — Дело в тренере, да? Кэби? Желудок Нацу сжался. Она подняла голову и хрипло сказала: — Мама рассказала тебе. — Это не было вопросом. Шоё колебался, его щеки покрылись румянцем. — Я спросил у неё, — признался он. — Ты перестала выкладывать посты о волейболе. И… ты моя младшая сестра. Ты всегда говоришь о любимых вещах. Когда ты замолкаешь, что-то не так. Даже Тобио заметил. Нацу вскинула бровь, с лукавой улыбкой на губах. — Так сейчас он Тобио? Он покраснел ещё сильнее. — Не меняй тему. Она вздохнула. Притворяться было бессмысленно. — Полагаю, у меня нет выбора, да? Она рассказала ему. Всё. О Кэби — её невозможные ожидания, её противоречия, её пустые обещания. О скамейке запасных, невидимости, наблюдением за игрой Мей. Как каждый крик оставлял шрам. Как её вера в себя ломалась. Как она иногда ей казалось, будто она единственная, кто ещё считала, что ей место в спорте. Когда она закончила, её горло было сухим. Мгновение Шоё молчал. Затем: — Я тоже чувствовал такое. Она удивлённо посмотрела на него. Её брат — неостановимый, отвергающий гравитацию, гений — чувствовал такое? — Ты? Ты всегда был прирождённым спортсменом. Он посмеялся, качая головой. — Это ничего не гарантирует, На-чан. Я был всего 160 см. Маленьким. — Был? Он проигнорировал подколку, слабо улыбаясь. — Тогда я был центральным блокирующим. В элитной программе тренера сказали мне, что я не заслуживаю места на прощадке без Кагеямы. — Это неправда, — яростно сказала она. — Тогда было. — Его взгляд смягчился. — Но я не останавливался. Если меня не хватало, у меня не было времени на обиду. Я сказал себе, у меня есть только тело. Это мой единственный союзник. Я буду тренировать его, кормить, толкать, и я выиграю. Он замолчал, улыбка стала резкой. — Был один тренер — Вашинджо, из Шираторизавы. Он назвал меня посредственным. Знаешь, что я сделал? — Что? — она спросила, наклонившись вперед. — Заставил его подавиться этими слова. Затем он помог мне исправить мои недостатки и нашёл мне учителя в Бразилии. И вот где я сейчас. Она моргнула, на губах появилась улыбка. — Вот ты где сейчас. — И ты тоже доберешься туда, — мягко сказал он. Но она покачала головой. — У тебя не было Мей. — Это либеро твоей команды, да? — Она моя замена. Если Кэби вообще помнит о моем существовании. Шоё отложил стакан. — Ты не должна считать её соперницей. — Но это правда. — Она твой товарищ по команде, Нацу. Не твой враг. — Возможно. Но я хочу играть больше неё. Я хочу быть на площадке с друзьями. — Тогда сосредоточься на этом. На улучшении. На отношениях с волейболом. Команды временны, Нацу. Но любовь к игре не должна быть. Она покрутила стакан между пальцами и тихо сказала: — Иногда я хочу заткнуть их всех. Кэби, Мей, всех. Я хочу тренироваться, пока тренер не сможет сказать ни слова. Пока я не останусь на площадке. Он тепло улыбнулся. — На-чан… почему ты начала играть в волейбол? Она моргнула. — Что? — Почему ты начала? — Потому что… наблюдать за тобой было весело, — честно сказала она. — Я хотела играть. Так веселиться. — А когда ты начала тренироваться со мной? — Даже когда ты дразнил меня, — она слабо рассмеялась, — я просто хотела стать лучше. Чтоб ещё больше веселиться. — Тогда вот что должно быть твоей причиной, — мягко сказал он. — Не задумывайся о признании. Не позволяй кому-то украсть у тебя это желание. Его тон был таким же, как когда она упала с велосипеда в детстве. Нежным. Защитным. Уверенным. — Честно? — добавил он. — Сорвенования отстой. Давление, тренера, бесконечные ожидания. Но потом ты проводишь идеальный прием или мяч ударяется о пол с этим «ВЖУШ!» звуком, а твои товарищи кричат и обнимают тебя. Именно эти моменты стоят всех тех усилий. Он посмотрел ей в глаза. — Тренера всегда будут амбициозными, упрямыми и непостоянными. Не позволяй их неготовности влиять на твою игру. Не позвлляй никому из них забрать любовь к волейболу. Они не имеют такого права. Её глаза наполнились слезами. Шоё потянулся и опустил руку ей на голову. — В волейболе всегда найдутся такие люди. Тренеры, инструкторы, директора. Не дай им сломить тебя. Она рвано рассмеялась между рыданиями. — Это такой хаос. — Да, — он согласился, усмехнувшись. — Но волейбол всё ещё чертовски весёлый. Он крепко обнял её. Его спина была широкой, твёрдой. Не тощее тело, что она помнила с детства. Теперь он полностью скрывал её. — Это твой спорт, На-чан. Твоё тело, твоя радость. Не играй ради признания — играй, потому что ты любишь его. Она выдохнула, купаясь в его тепле. — Спасибо, Шо. — В любое время, малышка, — он сказал, растрепав ей волосы. — Сейчас доешь рамен. Ты едва поела. — Ты отвлек меня разговором. Он нахмурился, жуя четвертую тарелку. — Ты стал таким дерзким, — подразнила она. — Ты похож на быка. — А ты ещё коротышка! — бросил он в ответ. — Я выше тебя. — Да, конечно. Ешь и молчи. Ты говоришь, как Кагеяма. — Ты всегда обязан упомянуть его, да? — она сказала, усмехаясь. Через десять минут их мама зашла на зону боевых действий: подушки летали, стул держался, как щит, Нацу вопила, а Шоё бросал в неё подушки. — Мам! Он издевается надо мной! — Она начала первой! Она назвала меня муравейником! — Вы оба! — она закричала, едва пряча смех. — Нацу, опусти стул! Шоё, подбери подушки! Вы почти взрослые, ради Бога! Её голос резко повысился. Они замерли- Затем посмотрели друг на друга- И залились смехом. Их мать пыталась оставаться строгой, но вскоре она тоже смеялась. «Было здорово, что они все были дома».

***

На следующее утро дом был наполнен запахом мисо и риса. Солнечный свет струился через занавески, мягкий и золотой, и впервые за недели Нацу проснулась без сильной боли в груди. Она слышала пение Шоё внизу, стук тарелок, пока он готовил завтрак. Её брат так и не научился тихому поведению. Когда она спустилась вниз, волосы всё ещё были растрепаны после сна, он уже, скрестив ноги, сидел за столом, уплетая рис, как голодающий человек. — Доброе утро, На-чан, — он сказал с набитым ртом. — Ты отвратителен, — она пробурчала, садясь напротив него. — Ты любишь меня. — Спорно. Он улыбнулся, той же самой солнечной улыбкой, что он освещал их маленький дом много лет назад. Они ели в комфортной тишине. Без давления. Без разговоров о волейболе. Просто брат с сестрой. Впервые она не ощущала себя оставленной позади.

***

После завтрака она нашла его на улице, подбрасывающем волейбольный мяч в воздух, прямо как в детстве. Он с широкой улыбкой подозвал её. — Иди сюда, На-чан. Разогрейся со мной. — …Ладно. — Ты пожалеешь об этом. — Одни разговоры и ничего больше. — Ха?! Они провели так двадцать минут: смеясь, подразнивая, бросая друг другу вызов. Мяч отскакивал между ними с ритмом, который могли понять только родные братья и сестры. В какой-то момент она бросилась, чтобы принять мяч, и чуть не упала лицом в траву. Смех Шоё раздался по всему полю. — Этот прием был ужасен! — Вырасти на три сантимента, а потом говори со мной! — она крикнула в ответ, усмехаясь. — Мелкая соплячка! С патио вмешался спокойный и ровный голос. — Она говорит правду, придурок. Они повернулись. Кагеяма стоял на краю сада, скрестив руки, с нечитаемым выражением лица, но с подергиванием губ, как будто он сдерживал улыбку. — И чтоб ты знала, — добавил он, — ты была бы отличным связующим, Нацу-сан. Ты владеешь хорошей техникой, а твой брат никогда не следует ей. Улыбка Нацу стала искренней. — Спасибо, Кагеяма-сан! Шоё громко застонал. — Не могу поверить, ты занял её сторону! Кагеяма с блестящими глазами пожал плечами. — Может, попробуй хоть раз быть честен. Шоё бросил в него мяч, Кагеяма легко поймал его одной рукой. Нацу расмеялась так сильно, что едва не упала.

***

В тот день, когда солнце начало садиться, а Шоё полулежал на диване в полудреме, Нацу сидела у окна и просматривала старые видеозаписи матчей. Ее отражение в стекле выглядело каким-то более спокойным. Может, её всё ещё было недостаточно. Может, её ждет долгий путь. Но боль в груди изменилась. Смягчилась. Не резкая боль от провала, а притупенное пульсирование от голода. Желание большего. Желание стать лучше. Ради любви — не от других, а от самой себя, и от спорта, что воспитал её. Она слабо улыбнулась, закрыв телефон. Завтра она снова будет тренироваться. Не ради Кэби. Не ради Мей. Даже не для того, чтобы доказать себя Шоё. Просто играть. Волейбол был и её игрой.