SexWithFeeling.com

Атсуши не знает, как это произошло. Точнее, да, это, конечно, обычный день, рутина, — на его лице отражается фильм из-за яркого экрана ноутбука — он часто смотрит неглубокие фильмы после тяжёлого учебного дня. Просто дело не в фильме. Проблема в том, что рядом с ним сидит Акутагава. Тот самый Рюноске, который в первые месяца университета на дух не переносил Атсуши. Их познакомил Дадзай на очередной громкой тусовке. Ну, как познакомил — Осаму просто сказал их имена и ушёл куда-то в толпу. Несложно было догадаться, что Осаму пошёл за Чуей. Но это другая история. Самое главное — то, что Атсуши не знает, куда себя деть. Они, вообще, поладили только недавно, где-то в середине декабря. Акутагава был тем, кто сделал шаг вперёд, и молча начал помогать Атсуши украшать ёлку после пар. Атсуши не может сказать, что влюбляется в каждого слишком быстро, или что он верит в любовью с первого взгляда, однако Акутагава манил к себе всегда. У него была такая комфортная аура, несмотря на грозный взгляд. Это и подтвердилось в тот день, хотя им понадобился не два и не три взгляда, а несколько тысяч. Дальше пошли многозначительные да тихие намёки. То в шкафчике Атсуши окажется черно-белый связанный шарф, — Накаджима только неделю назад выяснил, что этот шарф самодельный — он заметил в чужой квартире набор по вязанию и кручок — то Акутагава, слыша, что Атсуши позади желает чего-то сладкого в буфете, не берёт последний шоколадный батончик. Атсуши не знает, что именно переклинило в голове Акутагавы, однако он не жаловался. Просто очень сильно волновался, как, например, сейчас. Все эти знаки, бесспорно, внимания льстят до небес, вот только они разговаривали очень редко, из-за чего пощупать границы дозволенного очень сложно. Акутагава в принципе не особо делится своими желаниями или своим комфортом, и Атсуши не хочет даже и в такой уютный момент стеснять его. Это некрасиво. А ещё Атсуши просто по уши влюблён. А ещё у него горят щёки. И тело. И вообще, его бросает в дрожь. Абсолютно всё разделились на «до» и «после», посему он не может нормально переварить это. Чужое желанное внимание, это, безусловно, круто и окрыляет, но в то же время это физически сложно переносить. Особенно, когда такое в новинку. Он даже перестал обращать внимание на фильм, и вместо этого пытался переключить своё внимание на что-нибудь попроще. Например, на вид за окном. Он сейчас не в своём общежитии, а в квартире Акутагавы. Может показаться, что за окном целый город способен уместиться в ладошку. У Акутагавы ладони холодные. Он чувствует это прямо сейчас. Он старается сосредотачится на чём-то полегче и спустя несколько правильных попыток просто начинает внимательно слушать чужое дыхание. Оно было спокойным и умеренным. Вот так и должно быть. Это Атсуши навыдумывал себе всякого. Точно. — Ты живой? — неожиданно спросил Акутагава. Атсуши резко выпрямился спину и подал голос: — Да… А что такое? — Расслабься. Ты почти не дышишь. Чужой голос звучал настолько твёрдо, что хотелось послушаться и не мешать. Вот именно такое и добавлял переживаний. Господи, он опять делает что-то не так. Акутагава берёт чужие кисти в свои руки, — Атсуши надеется, что он не заметит, насколько они вспотели из-за всего этого — и прикладывать палец к пульсу. Окей, Атсуши сейчас сойдёт с ума. Царство ему небесное. Аривидерчи. Адиос. К сожалению, он не умирает, а только глупо пялится на Акутагаву, не понимая, что происходит. — Что происходит с тобой? Ты сам предложил посмотреть фильм. Если бы Атсуши знал. — Да, я просто… — Если не хочешь смотреть, то мы можем выключить. — Не надо! — Атсуши сказал это настолько громко и пискляво, что ему хочется ударить себя по лбу. — Мне… Я не знаю как себя вести с тобой. — То есть, ты не хочешь здесь быть? У Акутагавы такое нечитабельное лицо, да и голос, как сталь — понять его невозможно. Атсуши вот-вот расплачется. — Я не говорил такого! — Тогда почему ты волнуешься? Я сделал что-то не так? Атсуши так долго молчит, что Акутагава также безмолвно отпускает руку и смещает взгляд. Уже не на фильм, а куда-то ниже, словно уходит в свои мысли. А потом вздрагивает, когда чувствует своём на плече чью-то голову. — Я боюсь не тебя, — шёпот Атсуши едва ли приглашает звуки из фильма. — Я боюсь сделать что-то не так. Я не знаю, как тебя касаться и можно ли мне вообще. Наша дружба завязалась не внезапно, всё-таки, мы шли к этому, но… Мы редко разговариваем. Ты редко разговариваешь. Я не знаю, как себя вести, не потому что ты плохой и я тебя боюсь, а потому что я не хочу тебя обидеть. В своём монолог Атсуши брал крошечные перерывы между предложениями, чтобы хорошо обдумать. Он не ожидал от Акутагавы прямого ответа, — скорее жеста — и не знал, чего ему на самом деле ждать. Да, Акутагава молчалив, но Атсуши не знает, будет ли он молчать и во время откровенных диалогах. Атсуши вообще дальше положенного не знает. И не догадывается — лишь гадает. Однако, вопреки всем мыслям, Акутагава заговорил и одновременно дотронулся дальше. — Тебе… Знаешь… — он мнётся, и, Батюшки, краснеет. Атсуши никогда такого не видел. Ему кажется, что он благословлён. — Тебе… Можно всё. Они поменяли своё положение после первого «знаешь» и теперь сидели лицом к лицу, соприкасаясь коленями, а фильм давно позабылся. Судя по реакции обоих, позабылся он давно. Взгляд Акутагавы растерянно метался от вещи к вещи, пока под конец не воссоединился с взором Атсуши. — Я доверяю тебе, — продолжил Акутагава. Он приложил ладонь к чужому лицу и, не ожидая от себя такого, погладил щеку. — Я знаю, что ты не навредишь мне. Помимо включённого ноутбука, их освещала луна, падающая прямо на них. Она разлила свой свет по всему миру, но казалось, что она выбрала именно их. Что они — это единственное, что имело значение в этот момент. Луна была единственной, кто наблюдал за первым, робким, поцелуем. Каждый касался чужих губ так, будто от этого зависит душа. Что, если сделать что-то не так, то она разобьётся вдребезги и своими осколками порвёт сердце до крови. А комната их была полна светлого. Ничего кровавого, кроме облитых сердец, щёк и губ. Хотелось ли им видеть это кровь в обличии или что-то пошло не так — лишь Богу известно. С каждой секундой их поцелуй терял свою робкость и приобретал что-то большее — хищность. Они кусали друг другу губы так, чтобы вцепиться намертво. Под ними шуршит одеяло, рядом играет фильм, а из окна доносится привычный ночной гул. Но ничего из этого не имело значение, пока холодные ладони залезали под футболку. — Ты хочешь? — спросил Акутагава, отстаняясь. По тому, как он теребил край ткани, было видно, что он нервничает. — Мы можем… Атсуши, не говоря ни слова, снимает с себя футболку и откидывает на другую часть постели, и приблизился ради ещё одного поцелуя, такого же жадного и мокрого. Казалось, что всего кислорода не хватит чтобы вдохнуть, ведь с каждым выдохом выходили и недосказанные слова, и страхи, и признания. Вот оно, признание. Самое желанное и уже полученное. Бабочки в животе Атсуши не перестают пархать и своими крыльями щекотать его изнутри. Он в бреду, но сходить с ума из-за любви — это приятно. И приятно, когда ноет в области паха. Приятно, когда вообще просто Акутагава. Его касания были такими нежными, ласкающими, как тёплое молоко и мягкое одеяло. Когда Атсуши откинули на подушки, он прикрыл рот тыльной стороной руки, прикусывая кожу. Из него выходили такие звуки, каких он от себя не ожидал. Не то, чтобы это было чем-то развратным, просто… непривычно. Но с ним всё непривычное хочется изучить. Хочется изучить и запечатлеть то, как чужие губы стекают от шеи к груди, а после ещё ниже. Атсуши кое-как поднимается, чтобы опереться на локти, и кладёт руку на макушку Акутагавы. Чтобы покраснеть гуще прежнего достаточно было посмотреть друг другу в глаза. Они оба покраснели. Б-о-ж-е. А потом Акутагава, не сводя взгляд, продолжил расцеловывать бледное тело. У Атсуши сжимались пальцы ног и весь торс. Каждый поцелуй ощущается сотней покалываний, это кажется неадекватным. Прелюдии — это наказание и наслаждение. Акутагава как будто совершенно не торопится, зная, что впереди целая вечность, однако Атсуши, который не был готов кончить с самого начала ничего не начав, решил взять ситуацию в свои руки. Он мгновенно, но несильно, поменял их местами, и сам начал раздевать Акутагаву, попутная целуя его то тут, то там. — А где у тебя… — начал спрашивать Атсуши, отстраняясь от лица Акутагавы. Он смотрит вокруг и возвращается к Акутагава под ним. — Ну… Смазка… — В тумбочке. Акутагава положил руку на бедро Атсуши, а другой потянулся к прикроватной тумбочке. В самом нижнем ящике было всё необходимое. Им понадобились пару секунд, чтобы полностью избавиться от лишней одежды. Атсуши снова хотел отвести взгляд, потому что держать зрительный контакт слишком неловко и он тупо не выдерживает всё это. Вчера он бы не мог представить, что за один день произойдут такие изменения. Он не жалуется, ему всё нравится, просто… Просто неловко. Но жажда есть. Она сильная, пульсирует, и стоит, истекая. — Скажи, если что-то станет не так, — Акутагава аккуратно целует в висок. Он спокойно сжимает тюбик себе на пальцы и старается не смущать Атсуши ещё сильней. В это время Астуши медленно становится в позу колено-локтевой и прижимает подушку в лицо. Спустя несколько секунд он почувствовал, как гладят его щеку. — Если я сделаю тебе больно, сразу говори, пожалуйста. После этих слов Атсуши почувствовал смазанные тёплой смазкой пальцы. Они бережно размазывали всё по входу, постепенно проскальзывая внутрь. Атсуши ничего не оставалось, кроме как сильнее сжиматься в подушку. Он старается расслабиться, потому что понимает, что напряжение только испортит ситуацию. Единственное, что помогает ему — это хаотичные поцелуи Акутагавы. Вся их дружба шла постепенно своими умеренными шагами, чтобы испортить абсолютно каждую частичку буквально за ночь. Атсуши не жалуется. Ему всё нравится. Он не ожидал, что его чувства окажутся взаимными, или, что, например, их доверие сможет стать чем-то имтимным. Акутагава такой аккуратный, ласковый. Спрашивает, всё ли хорошо, что ему можно, а что нельзя. Его свободная рука блуждает по всему телу, не оставляя ничего без внимания. Это льстило и распускало. Если сначала Атсуши ощущал себя перетянутыми струнами, то сейчас он потерялся в ощущениях. Хорошо — недостаточно, чтобы описать всё, что происходит внутри. — Атсуши, скажи, я точно могу делать что угодно? — Да, — сказал Атсуши, пачкая наволочку подушки своей слюной. — Я тебе доверяю. И скажу, если что-то пойдёт не так. Когда ласка спустя несколько минут прекратилась, Атсуши выгнул спину. Они оба знают, что дальше произойдёт — Атсуши слышит, как шуршит пакетик за его спиной. Акутагава сжимает чужую ягодицу и тянет её в сторону, полностью обнажая вид для себя. Он входит медленно, оставляя несколько секунд, а то и минуты, чтобы Атсуши мог привыкнуть. Поцелуи метились в спину, пытаясь успокоить. Придерживает член Атсуши, размазывая предэякулят по всему органу, не торопясь. Сложно сказать, сколько именно прошло времени, чтобы каждый из них ощутил в себе уверенность. Возможно, когда Акутагава становился быстрее. Или, возможно, когда Атсуши сам поворачивался и насаживался. В любом случае, это привело к тому, что они кончили довольно быстро. Как только они отцепились от себя, Атсуши постарался перевернуть на спину. Он смотрит на потолок, а потом на рядом лежащего друга. Пока что друга. Они ещё ничего не обсуждали. Эта мысль слишком сильно съедает его, поэтому он заглушает всё, что есть в голове, одним поцелует. Поцелуй мокрый, горячий, но выходит более уверенно, чем в первый раз. Зная, что им больше нечего бояться, взаимностью прёт их каждого: Атсуши старается касаться всё чаще и больше, наглея и не скрывая этого. Трудно сказать, что они поменялись ролями и теперь Атсуши берёт контроль на себя — нет, совершенно нет. Просто он не насытился. Ему хочется больше: касаний, контакта, глаз. Хочется смотреть в глаза и шептать что-то непонятное, но льстящее. Он утягивает Акутагаву за шею и они вместе падают на кровать. Серия поцелуев не заканчивается и возвращает их в обратному. Акутагава тянется за презервативом. Его права рука ложится на шею Атсуши и ползёт вверх, в подбородку и губам. Он приоткрывает чужой рот и засовывает пальцы внутрь. По тому, как Атсуши не возражает и выглядит вполне довольным, было ясно, что спрашивать лишний раз не стоит. Вместо этого он молча наблюдал за происходящим и зажал презерватив между зубами и помог себе открыть упаковку другой рукой. Атсуши выглядит расслаблено, хотя его язык то давят, то отпускают и просто остаются в полости рта. Он не напрягается как в первый раз, когда в него входит Акутагава — на этот раз ему хотелось взять и принять абсолютно всё, что ему предлагали. Многое происходит одновременно: Акутагава раздвигает чужие ноги и убирает руку со рта. Вместо этого он охватывают ею оба члена и начинает набирать темп. Простыня под ними давным давно испачкалась и помялась. Каждая вещичка в комнате была изменена, даже если буквально их не трогали и они стоят на месте. Луна тоже. Она сияет по-другому. Её свет мягче и ярче (или это несчастрый ноутбук — всё, кроме чувств, кажется таким неважным, поэтому чувства говорят, что это судьба). Да, размазано, зато чётко — каждое движение бёдрами и каждое трение выводит просто в совершенно новый вид счастья, где-то выше седьмого неба. Атсуши старался смотреть ему в глаза, но не получалось. Он мог только скулить и закатывать глаза. Ему ощущается, что он очарован и подчинён самым шикарным спобосом. Действия смешиваются в одну общую картину — Акутагава сцепляет руки над головой Атсуши, а другой рукой, той, что была занята, приподнимает ногу и кладёт себе на плечо. Атсуши кажется, что кто-то из них рычит, только кто именно уже непонятно. Они настолько близко друг к другу, что их действия смешаваются всецело. Они дышат дыханием друг друга, двигаются в одном ритме и пытаются целоваться. Дрожащие губы оставляют смазанные отметки то тут, то там, а зубы кусают всё, что могут: губы, шею, щёки, подбородок. Кажется, в общий шум влился звук скрипящей кровати. Она покачивалась вместе с движениями Акутагавы. Ещё Атсуши кажется, что где-то там, в реальном мире, а не в мире ощущений, слышатся слова. Очень невнятные, прерванные. Голос у Акутагавы приятный, с хрипотцой. Он что-то бубнит, наверняка не пытается сказать что-то всерьёз. Всё равно у Атсуши не выходит нормально ответить, из него выходят только звуки, да и голова перестала нормально функционировать. Ничего не существовало, кроме чувств, ощущений, касаний. Он иногда поглядывал на Акутагаву и время замирало. На самом деле проходили считанные секунды перед следующим поцелуем, но это не имело значения, когда слияние было намного сильнее, чем слова. Разве что-то имеет значение, когда Атсуши настолько хорошо? На груди ощущаются чужие руки, свои собственные тоже где-то на чужом теле. Тело жаждет ещё больше — жадно и горячо. Он сам суёт пальцы в чужой рот, чувствует, как их кусают, сам размазывает слюну по чужой щеке, и сам сжимается сильнее, заставляя Акутагаву тяжело выдохнуть. Последние толчки выходят чутка болезненными и грубыми, однако они становятся причиной их пика. Акутагава осторожно выходит из Атсуши и снимает с себя презерватив, завязывает у узел и кидает на пол к первому. — Я люблю тебя. Атсуши открывает глаза и смотрит на человека, сидящего рядом с ним. Люблю. Вот что Акутагава всё время говорил. — Я тоже тебя люблю.