Типичная вечеринка

До сих пор слышны взрывы салютов, и громкая музыка кроет уши. Матерный рэп, заслушанный до дыр, набатом бьëт по хмельной голове. До сих пор везде светло, хотя какой-то бухой одноклассник ещё час назад порвал своей тушей гирлянду. Пахнет дешёвой водкой и шампанским, слышны причмокивания и скрипы дивана, но уже похуй. Почти на всё похуй. Эта вписка почти не отличалась от других — кроме того, что сейчас наступил ещё один блядский год. Чуя даже не надеется, что он последний. Бутылка пива в его руке сталкивается с пьяным звоном другой — стеклянная тара валяется по всему полу. Где-то она уже разбилась, и видны осколки да розочки. Чуя поднимает одну, убирая в мусорный пакет. Правда, поняв, что это пакет с пакетами, и закатив глаза, перекладывает её в ведро. Пробираясь между заснувшими телами подростков, Чуя аккуратно переступает каждого. На ковре с замысловатым узором растекается чья-то рвота, а пролитая алкашка уже несколько часов тухнет в ворсе. Где-то ещё слышны пьяные стоны и даже разговоры, но Чуя не замечает ни единого человека в адекватном состоянии. Даже себя он не может назвать таковым. Наступив на тонкий пакетик, Накахара округляет глаза. Надо сматываться отсюда, пока их не накрыли. Чуя не может больше здесь находиться — не после того, что случилось пару часов назад. Ему лишь оставалось надеяться, что он уже ушёл. Чуя хватает тонкую кожанку и чью-то оставленную одинокой пачку сигарет. Вылетает из квартиры, на ходу надевая куртку и направляясь на балкон подъезда. Где-то слева лежат разбитые шприцы. Пиздец. Чуя выходит на лестничную клетку, обходя белые плевки и доставая сижку из полупустой пачки. И тихо выдыхает сквозь зубы, осознав, что оставил зажигалку внутри. Возвращаться вообще не хочется. — Надо подкурить? — голос тихий и сиплый — ну конечно, так горланить в первый час после курантов. Чуя вздрагивает — он то думал, что один стоит на грязном общем балконе. Оборачиваясь влево, он раздумывает о том, стоит ли вообще говорить с ним. После того, что случилось, не хочется смущать себя боле. — Да, спасибо, — его благодарность тонет в пьяных криках с улицы. Чуя наклоняется с сигаретой в зубах к возгоревшей зажигалке. И, глядя прямо в мутные от алкоголя — ну конечно он налакался — глаза, поджигает отраву. Кажется, Чуя обжигает указательный палец, но боль быстро утихает, когда он видит ком слюны, стекающий в чужом горле. Невыносимо. Чёрное небо, раскрашенное яркими взрывами, сереет от дыма. Двое юнцов, по ошибке стоящих друг с другом, молчат в неловкой тишине. Чуе нечего обсуждать с тем, в чьих глазах живёт сама тьма. Таких, как он, пиздят за заборами — Чуя не должен был отходить от этой простой непрописанной истины. Но всё решилось за него. — Бей, — слово остаётся эхом по подъезду. — Бей, я же знаю, что так надо. Вот же сука, сам напрашивается. — Ещё что-нибудь скажешь — реально без зубов останешься, — Чуя не хочет возиться с ним. Чуе хватает Овец, чтобы наняньчиться вдоволь. — Нахуя? Вопрос отражается от панельных, окрашенных в тошнотворный зелёный, стен. Чуя знает, что он не ответит — его вопрос сам по себе абсолютно тупой. Зачем пацану целовать другого в темноте под бой курантов среди десятков подростков? По приколу, блять? Чуя слышит, как он расстёгивает куртку, от чего бинты издают противный шаркающий звук. На грязный пол опускается ткань с запахом пота и больницы. Чуя окидывает подростка прищуренным от раздражения взглядом: — Надень обратно. Замёрзнешь. В ответ он видит лишь блестящую от надежды бездну. — Карапуз беспокоится обо мне? Как трогательно, — фальшь кричит о попытке перевести тему, но Чуя не даст ему возможности. — Зачем? Тишина. Тишина, разбавленная лаем бродячих псов. — Я думал, в темноте меня не будет видно, — всё правильно: около двенадцати все дружно решили выключить свет, оставив только мерцание гирлянд. — Решил рискнуть. — Рискнуть лишиться нескольких рёбер? — Чуя мотает головой из стороны в сторону, отмахиваясь от чужих слов и развеивая ладонями дым возле лица. — Не без этого, конечно, — тихая усмешка прерывает фразу, — Рискнуть испытать это хотя бы на миг. В волшебную ночь должны случаться чудеса, м? Накахара молча глядит на тлеющую сигарету в руках собеседника. Он прав: в новогоднюю ночь должны исполняться мечты — в это беспрекословно верует каждый ребенок до шести. А потом Дедушка Мороз становится пьяным дядей Валей из соседней квартиры, принося не радость и мандарины, а тяжесть перегара. — Ты прав, — Чуя медленно движется к слишком высокому для своих шестнадцати лет пацану, хватая его за грудки. Его глаза жмурятся, он готовится к резкому удару. — С новым годом, пидор. И их губы соприкасаются в момент разрыва какой-то шпаной очередной петарды. Это краткий миг, не больше, чем мираж, не больше, чем кумар под потолком. Но волосы Чуи оттягивают бинтованные пальцы, а их зубы вновь сталкиваются. Это вгрызание, это голое отчаяние: прошу, ещё немного. — Пожалуйста, — шёпот вклинивается между чередой поцелуев, и Чуя сдаётся ему. Холод отбирает чувствительность пальцев, губы немеют, и ресницы покрываются инеем от мокрого дыхания. Вкус выпитого спиртного портит абсолютно всё, становится хуже, чем оно уже есть. Но Чуя всë ещё стоит, всё ещё с закрытыми глазами. И, кажется, его руки тоже путаются в коротких волосах. — Пиздец у меня белочка ëбнулась. Чуя распахивает глаза и видит одноклассника, еле державшегося одной рукой за фактуру стены. На его футболке рвотные разводы и пятна от пота. Он красными глазами всматривается в них двоих, видимо, не понимая, находится ли он в реальности. — Пшëл отсюда, — Чуя подходит к пацану и хватает за шкирку, оттаскивая в квартиру, — пока тебя не накрыло ещё больше. Кажется, эта ситуация слегка отрезвила. Он пиздец как пожалеет об этом с утра. Возвращаясь на балкон, Чуя встречает тяжёлый взгляд чёрных глаз. В одном из них лопнул сосуд, по щеке катится кровавая слеза. Чуя проглатывает раздражение: — Пойдëм ко мне, я обработаю. И идя по грязному снегу, они молчат. Хрущёвки разрушаются, и крошится последняя стена меж ними. Тёмные улицы скрывают каждый их вздох, скрывают мысли, припорошенные снегом. Чуя закидывает голову и всматривается в чёрную мглу — она смотрит на него в ответ его глазами. И Чуя кротко улыбается. Завтра они, наверное, проснутся с отвратительной болью в голове и ужасным сушняком от похмелья. Увидят друг друга и... и Чуя точно знает, что не сбежит. Что бы ни случилось, он заставит его разговориться. Объясниться. Даже если это означает дурацкие отмазки и издëвки — Чуя вытерпит. Или заткнëт способом, которому научился недавно. Но пока что они идут, и ладони цепляются друг за друга в темноте.