Косынка

Казань. Вторник. 19 Октября, 1987 год. Вера Жданова ненавидела школьную раздевалку. Здесь всегда воняло мокрыми тряпками и хозяйственным мылом, а по вторникам, когда вечером устраивали учебные дни для дошкольников, еще и резиновыми сапогами. Прелая листва, принесенная с улицы детьми, прилипала к кафельной плитке, из-за чего становилось сложнее мыть полы. Школа стояла в глубине квартала. Если поднять голову, из окна раздевалки было видно вывеску "Дом Быта". Днем там продавались мебель, бытовая химия. Оказывались услуги разного ремонта: ключей, обуви, часов. А по вечерам у черного выхода терлись парни, державшие этот район. Вера никогда не подходила к ним. Бабушка строго-настрого запретила: «Никогда не связывайся, Верка, это не твоя компания. Учиться надо, в люди выбиваться». Она и не связывалась. Мыла полы, ждала небольшую символическую плату, которую директор назвал «трудовая помощь школе», и мечтала о Ленинграде. Сегодня был вторник. Восьмой час вечера, последние дошкольники разбежались по домам, и Вера осталась одна, доделывая мокрую уборку. Вода в ведре остыла, пальцы рук сморщились, суставы затекли. На посту охраны, который представлял из себя небольшую кабинку, никого не было. На улице были отдаленно слышны шаги. Вера подумала, что Андрей Петрович — школьный охранник — делает обход. Но шаги были не тяжелые, старческие, а быстрые, сбивчивые. — В подвал шарахнулся, падла! Осмотри черный ход, на всякий, мало ли не один! — донеслось с улицы. Вера замерла. Швабра выскользнула из рук и с глухим стуком упала в ведро, расплескав грязную мыльную воду по только что вымытому полу. Сердце будто упало куда-то в живот и забилось там чаще, чем обычно. Она знала эти голоса, точнее слышала во дворе много раз, когда парни с района гоняли кого-то с чужой территории. Дверь раздевалки распахнулась с такой силой, что ручка врезалась в стену, отбив кусок штукатурки. На пороге стоял парень. Высокого роста, спортивная фигура. Широкие плечи обтягивал мягкий, темно-серый свитер крупной вязки — вещь, которая казалась здесь, среди маек-алкоголичек, чем-то из другого мира. Поверх свитера накинута расстегнутая куртка на молнии. Одной рукой он зажимал другую, и сквозь пальцы, редкими каплями, падала на кафель кровь. Темная, почти черная в тусклом свете почти перегоревшей лампы. Он увидел Веру. Она не двигалась. Ноги приросли к мокрому полу, а мозг лихорадочно пытался сообразить: свой или чужой. Секунду они смотрели друг на друга. Парень оглянулся на дверь, прислушался к топоту за стеной. Школьные двери открылись. Был слышен звук ключей, которыми закрыли выход, видимо, чтобы он не сбежал через них. — Есть где спрятаться? Быстро. — вдруг выпалил он, переводя взгляд с двери на девчонку. Вопрос был таким неожиданным, таким абсурдным в этой вонючей раздевалке, что Вера сначала просто хлопала глазами. Крики за стеной становились громче. — Ну и где эта гнида универсамовская, до смерти изобъю, когда увижу! — стараясь как можно тише, произнес кто-то грубо. —Колик, Цыган, проверьте второй этаж!Я в раздевалку! — отозвался другой голос, командирский. Чужой. «Универсамовский»? Месяц назад была драка на танцах в Доме Культуры, какого-то молодого парня избили до смерти. В газете писали, что нашли его только на утро у трамвайной остановки. Потом вроде стенка на стенку поножовщину устроили. — Быстро, — повторил он, и в голосе прорезалась злость. — Я не шучу. И Вера, сама не зная зачем, кивнула. — Там, — она мотнула головой в сторону дальнего угла, где стоял старый дубовый шкаф для тряпок, швабр и ведер. — За шкафом. Лаз в старую котельную. Еще со времен, когда школу строили. Он рванул туда, споткнулся о чью-то оставленную сменку, сматерился сквозь зубы. Вера смотрела, как он шарит руками по стене, как пытается отодвинуть шкаф, и у него не хватает сил. Пальцы скользили по дереву, оставляя кровавые разводы. Времени оставалось мало. Девчонка подбежала к нему с тряпкой в руках и уперлась в шкаф. Лена его сто раз двигала, когда баба Шура — старая уборщица — просила помочь. Отодвинула, будто он пустой. За шкафом — черная дыра, ржавые трубы, несет холодом и сыростью. — Лезь! — зашипела она. Парень нырнул в темноту, снова споткнулся о какую-то трубу, снова выматерился, но полез дальше. Вера, не теряя времени, задвинула шкаф обратно и вернулась к той луже крови. Руки тряслись. Она упала на колени и принялась тереть эту лужу той самой тряпкой, которой мыла пол. Кровь не оттиралась, а размазывалась по кафелю розовыми разводами. Пахло железом. Дверь снова распахнулась. На пороге стояли трое, постарше того, которого Вера запихала в котельную. Один — коротко стриженный, в драной куртке, с рассеченой губой — казался главным. За его спиной маячили еще двое — того же возраста. Первый чуть ниже ростом, в кепке. Второй худощавый, с румянцем на щека, видимо, физическая нагрузка в виде бега далась ему нелегко. Парень, что стоял впереди, оглядел помещение. Взгляд скользнул по стенам, по скамейкам, по шкафу. Задержался на лице молодой уборщицы. — Эй, мелкая, — сказал он, шагнув ближе, — Сюда пацан не забегал? — Какой пацан? — голос не дрогнул, от чего Вера слегка удивилась. — Такой, высокий, — парень объяснял спокойным тоном, — кудрявый, в кожаной куртке с кленовым листом на спине. Еще левую руку зажимает от пореза. Вера покачала головой. — Никого не было. Я пол мою. Вторник же, после дошколят всегда грязно. Его глаза долго рассматривали раздевалку. Пол действительно был грязным настолько, что кровь, которую оставил тот парень, была совсем незаметной. Кусочки истоптанного снега, который не растаял, мокрые листья, даже маленькие окурки. Вера чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как каждая секунда длится вечность. Она видела, как сжимаются его руки в кулаках от злости. Подняв глаза всего на секунду, она встретилась с ним взглядом. Его глаза были светлые, почти прозрачные, и в них не было злости. Там вообще ничего не было, кроме холодной пустоты, от которой внутри все обрывалось и падало в тошнотворный страх. Дальше он перевёл взгляд на шкаф. Вера посмотрела туда же. Шкаф стоял неровно и был не до конца прижат к стене — там осталась щель в сантиметров пять максимум. В полумраке ее почти не видно, если не знать, куда смотреть. Он медленно шагнул к шкафу, будто хищник, который уверен, что добыча никуда не денется. Девчонка не дышала, казалось, что ее ребра сжались так сильно из-за чего вскоре можно услышать треск. Он остановился, провел пальцами по дверцам и, дотронувшись до их ручек, открыл шкаф. Изнутри вылетела муха. Ничего, кроме бытовых предметов для уборки, он не увидел. И вдруг — разочарованно, устало, будто он понял, что здесь ничего нет и он ошибся — дернул плечом. Тот самый второй парень, худощавого телосложения, шагнул вперед: — Желтый, да пошли отсюда. Нет его тут. На улице проверим. Желтый не двигался. Он смотрел на Веру, а Вера смотрела в пол и терла, терла эту гребаную лужу, хотя та уже давно была чистой. Хищник направился к выходу, а те двое в дверях — расступились, давая ему пройти. Только когда шаги затихли совсем, когда где-то далеко хлопнула входная дверь и наступила та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после ухода большой опасности, — только тогда Вера позволила себе выдохнуть. Она еще долго сидела, вцепившись в тряпку, боясь пошевелится. Потом, очень медленно подошла к двери, выглянула в коридор. Пусто. Только свет мигает в конце коридора. Она вернулась к шкафу, прислушалась. Тишина. Отодвинула его ровно настолько, чтобы протиснутся, и нырнула в темноту. В котельной было холодно. Глаза привыкали к полумраку. Сырость пробирала до костей, пахло пылью и застарелой ржавчиной. Где-то в глубине мерно капала вода. Парень сидел на полу, прижимаясь спиной к ржавому котлу, и зажимал руку. Куртку он подложил под голову, образовав подушку. — Ушли, — сказала она, хотя он и сам, наверное, догадался. Парень не ответил. Только выдохнул — шумно, с хрипом, будто все это время не дышал. Вера сделала шаг внутрь, потом второй, аккуратно, чтобы не навернутся. Под ногами хрустел шлак и мелкий мусор. Лицо парня казалось бледным, глаза лихорадочно блестели, на лбу образовалась испарина. — Дай посмотрю, — сказала она, садясь на корточки рядом с ним. Парень убрал ладонь. На свитере виднелось небольшое темно пятно. Закатав рукав, Вера увидела на предплечье неглубокую, но длинную рваную рану. Из нее сочилась темная густая кровь. Девчонка сдернула с головы косынку — казенную, школьную — и приложила ее к ране. Парень дернулся, зашипел сквозь зубы, но руку не убрал. — Держи, — скомандовала она. — Крепко держи. Он послушался. Вера отвернулась, полезла в карман фартука. Там всегда лежало все — бабушка научила: «Без своего куска мыла из дому выйдешь — считай, голая». Нашарила скомканный чистый носовой платок, потом —Английскую булавку, которой подкалывала подол, когда тот распарывался. — Давай руку, — снова скомандовала она. Она примотала платок поверх косынки, закрепила булавкой. Косынка слегка пропиталась кровью, стала теплой и влажной. Парень смотрел на ее руки — красные, слегка распухшие от воды, которые только что мыли пол за три рубля, а теперь перевязывали чужого, с враждебного района. — Валера, — сказал он вдруг. —Чего? — Вера подняла глаза. — Зовут так, Валера. — он поморщился, поправляю повязку. — Вера, — ответила она, потому что так было правильно. Назвали имя — назови в ответ. Бабушка учила: «Вежливость, Верка, последнее, что у бедного человека остаться может». Он кивнул, будто запомнил. Потом оглянулся на ржавые трубы, на тонкую полоску света из раздевалки, пробивавшуюся сквозь щель между шкафом и стеной, и вздохнул так, словно только сейчас до конца осознал, где оказался и в какую переделку вляпался. Вера сидела на корточках напротив, привалившись спиной к холодному бетонному столбу и рассматривала его профиль — с напряженными скулами и неровно подрагивающими губами, которые он сжимал в попытке унять боль. — Долго тут сидеть? — Пока не стемнеет, — Вера пожала плечом. — У них дела, они долго не ищут. Если на улице не найдут, то уйдут греться в «Дом Быта». Там у них комната своя. — Знаю, — невесело усмехнулся Валера. — Я вообще-то не сам сунулся сюда. По делу. Она не спросила — по какому. Не ее дело. А он и не стал объяснять. Только прикрыл глаза и откинул голову на котел. В темноте было слышно, как он хрипло дышит. Вера продолжала сверлить его взглядом. Чужой парень, из "Универсама", в дорогом свитере, который сейчас был безнадежно испорчен. Руки его были, как у пацанов с ее района — мозолистые, с ссадинами на костяшках пальцев. — Чего смотришь? — спросил он, не открывая глаз. — Думаю, — сказала Вера, — почему ты не на заводе, как отец твой? Он дернулся так, будто она его ударила. Его глаза распахнулись, и в них не было больше ни усталости, ни той беззащитности, которая мерещилась ей минуту назад, — теперь оттуда, из самой глубины зрачков, на нее смотрела холодная, колючая злость, готовая в любую секунду выплеснутся наружу, чтобы защитить ту единственную рану, которую он носит в себе. — Откуда знаешь про батю? — Догадалась, — она повела плечом. — У нас тут каждый второй такой. У меня бабушка в Доме Культуры убирает, знает все про вас. А пацаны ваши...— она запнулась, — ну, не ваши, наши... тоже чьи-то дети. Вон, сосед мой, так у него отец из тюрьмы вообще не вылазит. А у его дружка — пьет по черному и мать бьет. — Она замолчала, поняв, что сказала лишнего. Валера молчал долго. Потом сказал тихо, в стену: — Не хочу я на завод. Не для того мать...— он осекся и замолчал. Про мать неизвестно ничего, и спрашивать Вера не стала. Так было не принято, ведь, если спросишь, то либо соврут, либо по морде дадут. — А ты? Ты всю жизнь полы в школе мыть будешь? — спросил он, чтобы сменить тему. — Уеду я, — сказала Вера. — В Ленинград. Там институт, общежитие, стипендия. Не надо будет полы мыть. Он хотел усмехнуться, но усмешка не вышла. Застряла где-то в горле. Губы сжались, желваки на скулах заходили, но не от злости, а из-за уважения. Валера молча кивнул. Он будто проглотил то, что хотел сказать. Молчание продлилось недолго. Она поднялась, отряхнула подол. — Сиди. Я пойду, посмотрю. Если чисто — выйдешь через черный ход, там калитка во дворы, — она запнулась, задумалась, — они вроде бы на нейтральной стороне. Вера вылезла из котельной. Шкаф встал на место с тяжелым, глухим звуком, который в пустой раздевалке показался ей оглушительным. Она замерла, вжав голову в плечи, и прислушалась. Где-то далеко, на улице, тоскливо и протяжно завыла собака. Вера обернулась. Раздевалка выглядела обычно. Скамейки, крючки для одежды, ведро с грязной водой посреди пола. Она перевела взгляд на пол у входа. Там, где стоял Желтый, темнело мокрое пятно от его ботинок — натоптал с улицы. Рядом, место, где она терла лужу, было идеально чистым. Вера заставила себя убрать этот контраст чистоты и грязи. Она машинально, как заведенная, подняла швабру, протерла лужу и отжала тряпку в ведро. Девчонка выпрямилась, вытерла мокрые руки о фартук и только тогда позволила себе подойти к двери и выглянуть в коридор. Все также пусто. Вера выдохнула и вернулась к шкафу. Оказывается, все это время она не дышала. — Никого, — сказала Вера. — Вылезай. Из котельной донесся шорох, потом тяжелое дыхание. Валера появился из-за шкафа, пригибаясь, чтобы не задеть трубы. — Идем. Вера пошла первой. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Она толкнула тяжелую дверь черного хода — та поддалась с протяжным скрипом, впуская внутрь клуб холодного воздуха. Валера встал на пороге, втянул носом уличную сырость, будто только сейчас понял, что выбрался. Сзади — темный школьный коридор, впереди — узки дворик, заваленный ящиками и мусором, а уже за ним — гаражи. — Слушай, — он поморщился, будто решаясь на глупость, — косынку я, выходит, забираю? — Забирай, — Вера пожала плечом. — Она казенная. Усмехнувшись, он сунул здоровую руку во внутренний карман куртки, вытащил мятый, разорванный по сгибу конверт — из под фотографий или писем. Вырвал зубами уголок, присел на корточки прямо на пороге, положил бумажку на колено. Шариковая ручка нашлась в другом кармане. Написал быстро, коряво. Протянул ей, глядя в глаза. Смотрел на нее в упор. В темноте глаз не видно, только поблескивают. — На, мало ли. Вдруг в свой Ленинград поедешь или еще чего. — Он поднялся, уже взявшись за косяк двери. — Не ссы, я не навязываюсь. Просто так. — Не напишу я, — честно отозвалась Вера, но клочок бумажки все же взяла. Он не удивился. Кивнул, будто другого ответа и не ждал. Только скулы напряглись, да пальцы впились в косяк. Где-то в коридоре хлопнула форточка от сквозняка. Такое часто бывает. Звук ударил по нервам, раскрываясь эхом по пустым коридорам. Валера дернулся, оглянулся, но не ушел. — Спасибо, Вера. — поблагодарил еще раз, — Косынку верну когда-нибудь. — сказал он и выдержал паузу, — Бывай. Валера тепло улыбнулся. Он развернулся и ушел, закрыв дверь черного выхода почти без звука. Вера постояла, глядя на пустой дверной проем. Потом подошла к ведру в раздевалке, забрала его и унесла в подсобку, где сполоснула вместе с тряпкой. Закончив подработку, она натянула старое пальто — бабушкино, перелицованное три раза — и застегнула пуговицы дрожащими руками. Выходя, посмотрела на пол. Там, где стоял Валера, темнели четыре крупные капли крови. Они уже начали подсыхать, но вместо того, чтобы убрать их, Вера перешагнула через них и вышла на улицу. На улице было холодно. Октябрь в этом году выдался суровым. Ветер гнал по асфальту обрывки газет и прелые листья, липнущие к мокрым ботинкам. Вера подняла воротник пальто и засунула руки в карманы. В правом —дыра, палец проваливается наружу, но она привыкла. Фонарь у школьных ворот мигал. В темноте двор казался чужим, хотя она выросла здесь. Где-то за гаражами лаяли собаки, а им отзывались другие — с "Универсама". И где-то там, между этими гаражами, идет Валера, зажимая руку с ее косынкой. Никакой открытки она никогда не напишет. И не потому, что жалко открытку или боится, а потому, что незачем. Через год его, может быть, убьют на очередной поножовщине, а она об этом даже не узнает. Или просто все забудется. Вера остановилась. Она смотрела на вывеску «Дом Быта». Там, на втором этаже горел свет — наверное, их комната. Возможно, Желтый сейчас сидит у окна, пьет чай и материт сегодняшнюю неудачу. Может, уже знает, что кто-то помог тому парню, и завтра они придут спрашивать. Убрав из головы эти мысли, Вера пошла к своему подъезду, шаркая листьями и считая трещины в асфальте. Дома ждёт бабушка, горячий суп и койка у стены. А завтра — снова школа, вонючее ведро с тряпкой и три рубля. Подойдя к подъезду, она подняла голову. В небе, между редкими облаками, висела луна — острая, как лезвие. "Просто так", — сказал он. Она вошла в подъезд и дверь за ней захлопнулась с глухим металлическим стуком.