Ты мой Байкал, а я твой лёд

Холодный ветер кусал щёки, что те едва ли не горели, уже покрываясь румянцем, от двадцатиградусного мороза. И не важно, что уже наступила весна — здесь ещё долго будет пробирать до самого сердца прохладный, свежий воздух. Тишина и покой — именно так, ощущалось прославленное озеро, сейчас, когда никого не было на ближайшие километры. Петру было не в первой присесть на скрипучий, сверкающий снег, пряча подбородок в чёрный мягкий шарф, пока пальцы, обтянутые тёплыми перчатками, умело шнуровали коньки.  Стоило коснуться лезвиями льда, местами покрытого частицами белоснежного снега, подобно сахарной пудрой, как дыхание на короткий миг замерло. Солнце танцевало на льду своими лучами, порой играя с разумом в незатейливую игру — заставляло опустить взгляд. А далее оторвать глаз было невозможным, ведь это не могло сравниться с тем привычным белым льдом, на котором он привык кататься. Бирюзовые полосы, что плавно перетекали в светло голубой, и конечно утопали в непроглядной тёмной глубине, сражали своею красотой. А вокруг заснеженные горы, укрытые белыми шапками, точно, как и Пётр, кутались от холода.  За спиной раздался характерный звук лезвия, касающегося льда, вынуждая фигуриста обернуться, выдыхая изо рта пар.  Когда Илья решил отдохнуть перед чемпионатом мира и не на долго остаться в России, тем самым осуществляя свою давнишнюю мечту, для Петра было главнейшей целью привести его сюда, и позволить тому испытать первое знакомство с этим льдом. Ведь такое лучше один раз увидеть и прочувствовать, чем сотни раз слушать рассказы людей или видеть фотографии в интернете. Всё-таки, это было совершенно другое. Наконец они оттолкнулись, начав движение на льду, оставляя за собою белоснежные линии — для них это обыденность, то, к чему они привыкли с ранних лет. Но то был обычный, искусственный лёд, а это живой, дикий, местами неровный. – Ну что? Как тебе наш лёд? - спустя пару десятков метров спросил Пётр, разворачиваясь корпусом, но не прекращая движения. Он пристально глядел на блондина, почти не отрываясь, желая запомнить каждую эмоцию. И ведь посмотреть было на что — Илья то, сроду не бывалый здесь, испытывал потрясение, а от того и реагировал словно ребёнок. Эта эмоциональная открытость, присущая всем американцам, не могла оставлять кого-либо равнодушным, вселяя желание ответить улыбкой на улыбку. Нет, эта открытость не была просто американской. Она была неповторимой, солнечной, Ильинской.  И ох, как же эта открытость нравилась Петру. Она не вызывала раздражения, как порой бывало при виде иностранцев, столь не замкнутых, по сравнению с «суровыми русскими».  – Я то думал, что на катках лёд никакой! - отталкивался ото льда парень, глядя под свои коньки, словно увидел покрытую льдом воду впервые. Светлые брови изогнулись в эмоции, которую было сложно прочесть, но улыбка на губах говорила за себя. – А ты хочешь сказать, что прямо здесь проходили какие-то выступления?  Нет, в голове не укладывалось.  – Ну да, не всё же нам на катке сидеть. - засовывая руки в карманы, усмехнулся Пётр, тут же жалея о своей легкомысленности — едва заметный бугор льда, чуть не отправил его в полёт. Вслед за ним, Илья притормозил, критически оглядывая этот лёд, то переключая внимания на Петра.  Небесно голубые глаза, не веряще глядели на Петра, словно тот сейчас не про открытия Байкала в двадцать пятом году говорил, а утверждал, что земля квадратная. Эмоция на грани подозрительного прищура и мыслью об сумасшествии другого. Илья хмыкнул, уперев руки в бока чёрной куртки. Пётр ожидал чего угодно — шутки, комментария или же закатывания глаз. Однако в этих самых кристально чистых глазах, внезапно возгорался факел дикого пламени. Именно после этих мерцающих глаз и на мгновение закусанной нижней губы, Илья переставал быть мальчишкой с блондинестыми, кучерявыми волосами и ангельской улыбкой. После едва заметно напрягающейся челюсти, он бросал вызов — себе, другим, льду и даже законам физики.  Он становился богом квадов. И Пётр знал, что если Малинину взбрело потягаться с природой, то его будет не остановить. По этому он не был удивлён, когда Илья резкими толчками начал набирать скорость, но всё же дёрнулся при виде этого вихря. – Да ты не гони так! - только и успел он крикнуть в спину, обессилено разводя руками. Для того чтобы не наворачиваться каждые десять метров нужно было потратить не одну тренировку на озёрном льду, но и при этом нельзя быть застрахованным от падений. А тут перед ним ни меньше ни больше — сам Малинин, что на Байкале то с роду не был, а уже стремился откатать и отпрыгать всё возможное и невозможное. Только потому что Пётр сказал, что сам уже программу здесь катал, и не он один.  – Расшибиться хочешь? – Я и не гоню! - крикнул в ответ Илья, и Гуменнику на долю секунду показалось, что в звенящей тишине заледенелого озера, столь пронзительный голос мог вызвать ранний сход снега с ближайших сопок. Нет, он не сомневался в способностях Малинина, но стоило ему увидеть, как парень начал заходить на аксель, как сердце сбилось с привычного, размеренного темпа. Ну расшибётся ведь, дурачёк, и что тогда Пете нужно будет говорить родителям фигуриста?  «Простите, ваш сын не знает тормозов. Ах, да, в заводских настройках Ильи вообще кажется забыли об этой не нужной детали.»   И Илья прыгнул. Резко, легко, оставляя за собой шлейф из ощущения, что ему всё даётся с лёгкостью. И четверной аксель, и сальто на одну ногу, и дикий российский лёд. Однако в момент приземления, не привычная неровность дала о себе знать, а потому, блондина резко накренило ко льду. Лишь выставленная вперёд рука, что пальцами задержалась на льду, не дозволила королю четверных упасть. Круто повернув лезвием, оставляя за собой белёсую дугу на тёмно синем хрустале, послышалось ожидаемое:     – Oh Fuck!  А Пётр не смог сдержать тихого смеха, сокращая дистанцию между ними. Он чувствовал себя так, словно выгуливал ребёнка, с которым ещё попробуй договориться. Должно быть именно сейчас из разница в возрасте давала о себе знать, но парня это не злило — совсем наоборот. – Понял, да? - с весельем в тёмных глазах, спросил он, глядя на выпрямившегося Илью, чьи бледные щёки постепенно окрашивались всё более ярким румянцем от морозящего ветра. В совокупности с натянутой на лоб шапкой, искрящимися небесными глазами и озорной белоснежной улыбки — Пётр почувствовал, как не смотря на холод снаружи, внутри разлилось тепло.  Казалось бы — простой вопрос, даже не требующий ответа. И видимо Илья решил точно также, качая головой и вновь отталкиваясь ото льда, пусть на этот раз и делая более спокойный способ проката.  – Я начинаю думать о том, что всё не так уж и плохо. - вдруг отозвался Малинин, разворачиваясь спиной вперёд, выпуская облачко пара из приоткрытых губ.  – Но зато ты только почувствуй этот свежий воздух. - обводя рукой в широком жесте Байкал, Пётр и сам невольно задержал дыхание, ощущая, как морозный воздух проникает в лёгкие. – Почувствуй, как тело насыщается кислородом!  Пётр говорил об этом без наигранности, без прикрас — с той же открытой невинностью, коей его одаривал Илья. Казалось, что Гуменнику действительно нравятся столь не очевидные вещи, как свежий, чистый воздух. В ответ Малинин тяжело вздохнул, быть может от неудовлетворённости, а быть может и от того, что всё же пошёл на поводу у фигуриста, невольно проникаясь атмосферой и звенящей тишиной, замёрзшего озера. Однако молчаливое перемирие не продлилось долго и уже спустя пол минуты, Илья вновь принялся за своё, очерчивая полукруг. А затем свершилось то, что должно было настигнуть бесповоротно — Пётр и сам присоединился к той игре, что безгласно началась.  Нет, Пётр не был азартным и пристрастий к безоговорочным выигрышам у него не было, однако было нечто гораздо фундаментальное — он был спортсменом. Даже, зная, что сейчас никто на них не смотрит, судья не выставят своих оценок и никого не поставят на пьедестал, щекотливое чувство в грудной клетке пробудилось, вынуждая действовать прямо здесь и сейчас.  Это продолжалось снова и снова — прыжок, чистое приземление, прыжок, чудом не сорвавшийся баланс.  И ничего кроме дыхания, колотящегося сердца, и звука разрезающегося льда под коньками.  – Can you just jump normally? - в ответ на очередную Петину бабочку, вклинился Илья, поправляя шапку на своих светлых кудрях, глубоко вбирая воздух в лёгкие. Ему-то только не хватало прыгнуть четверной аксель и завершить всё фирменным сальто назад, не то что расслабленному Гуменнику.   – А что не так? - едва ли сдерживая предательски приподнявшиеся уголки губ в тёплой улыбке, спросил парень, ощущая на себе чужой укоризненный взгляд.  – You're kidding, right? - светлые брови скептично свелись к переносице, а губы сжались в тонкую линию, выглядя так, словно его только что обманули самым очевидным образом. – Ты будто не стараешься.  Илья знал, что это не правда. И о том, что Пётр трудолюбив он знал, как и о том, что он может снять гипс со сломанной ноги через четыре дня, только чтобы снова выйти на лёд, и работать, работать, работать. Такому трудолюбию, завёрнутому в обёртку непринуждённости, завидовали многие.  Илья же так не мог. Они были с Петром в этом схожи, точно также, как и различны. Словно отражение в застывшей водной глади, где вроде ты, но уже выглядишь иначе. Глядя на Илью можно было сказать, что ему легко, ведь он бог квадов — ему это по своей сути предписано, какой бы удушающей не была правда.  Глядя на Петра, казалось, что ему легко, ведь он нисколько не волнуется, катая в собственное удовольствие и не о чём более не думая, хоть в его голове то и дело всколыхались мысли, подобно диким птицам, сорвавшимся с веток.    – Ты слышал что-то про экономию энергии? - продолжая скользить по льду, вырисовывая узоры лезвием, усмехнулся Пётр, лишь на короткое мгновение опуская взгляд к ногам. Ему не было нужды изводить себя до сбитого дыхания и головокружения, хотя и несомненно он был на это способен, при всём желании. – Если понимаю, что сил почти нет, то просто делаю бабочку.  И снова молчаливое качание головой, с едва отразившейся улыбкой, которая оголяла ровный ряд белоснежных зубов. Это же лицо у него было, когда репортёры задавали вопрос, что Илье казался странным или же обескураживающим. – it’s stupid – Вообще-то, это золотое правило, известное каждому русскому. - заводя руки за спину, ответил Пётр, таким тоном, словно делился самой очевидной вещью на всём белом свете.  – What’s rule? - не сдержался от вопроса Илья, покосившись на фигуриста, звуча так, словно он уже морально готовился к самому странному. – Зачем напрягаться, если можно не напрягаться?  Между ними снова воцарилась тишина. Такая родная, едва ли неловкая, но от того не менее комфортная — такая, что от неё на лице вырисовывается улыбка, а сердце ускоряет ритм, сбиваясь, пока грудь заполняется тёплым светом, сравнимым разве что с объятиями любимого человека.  – А по моему это только твоё правило. - хмыкнул Илья, огибая Гуменника, чуть насмешливо склоняя голову и заглядывая тому в глаза. – Хорошо вписывается рядом с банановой кожурой and... other things.  Пётр хотел было спросить о каких, прочих вещах, говорит парень, однако в последний момент сдержался от столь внезапного желания. Не осталось не замеченным, как чужой голос стал чуть хриплым, стоило ему произнести эти слова на английском. И что бы не скрывалось за этими простыми словами, но сердце уже подскакивало к горлу, застревая между тем, чтобы выскочить наружу, и тем, чтобы с гулким звуком, рухнуть вновь в грудную клеть.      – Это всё стратегия, причём очень даже рабочая.  И какой бы тактикой Пётр не прикрывался, какими бы молитвами не открещивался — всё в один прекрасный момент рушилось, заходилось трещинами. Не давящими, причиняющими боль и страх, словно лёд рассыпется в пыль прямо под ногами. Это скорее походило на облегчение, спавшую цепь, сковывающую руки — утяжелители, по тонне каждая, рухнули с рук и ног, даруя лёгкость.  С той же лёгкостью взлетал над льдом Илья, вновь и вновь выбивая ледяную стружку во время приземлений, зная, что на него устремлены глаза. Зная, чьи это глаза. Он прыгал не так, как Пётр — в каждом его действии была энергия, импульс, отзывающийся мурашками по коже, что влёк за собой.  И Пётр вёлся. Совершенно по-глупому, по-азартному, но вёлся, точно также, как и когда увидел Илью впервые. Когда заговорил с ним на не устойчивом английском, на что получил ту понимающую улыбку, которая била под дых. И вот уже не один Малинин всем весом приземляется на лёд, и не один Гуменник загнанно дышал, после каскада, борясь с желанием расстегнуть, а то и вовсе стянуть с себя куртку. Один прыжок за другим, и вот Пётр уже и сам движется едино с свистящим в ушах ветре, наблюдая за тем, как Илья падает на лёд, распластавшись в форме звёздочки. Гуменник не может сдержать хриплый смешок, что очень схож с попыткой не задохнуться, за что получает пинок в ногу, от собравшегося Малинина.  Они сменяют прыжки и дорожки шагов, неспешным катанием под диалоги не о чём — не для того, чтобы заполнить пространство пустоты, но потому, на сколько было легко сменять одну тему другой. И не важно о чём это было: фигурное катание, или личная жизнь, на которую порой было так мало времени. Голова заходилась кругом, пока в один момент Пётр не приземлился со всей присущей ему грациозностью, на свои бёдра, да так и оставаясь сидеть, покачивая стопами из стороны в сторону.  – Yeah.. это не олимпийский лёд.. - подъезжая ближе, грузно выдохнул Илья, опираясь руками о собственные колени, вбирая холодный воздух ртом.  – Ну конечно. - дёрнув уголком губ, пожал плечами Пётр. – Это и не Милан, если так подумать.  Они замолчали. Солнце, выглянувшее из-за облаков, слепило в глаза, вынуждая не на долго поддаться желанию и сомкнуть веки, пока сердце продолжало загнанно биться. Тогда же в голову Гуменника пришла мысль, которой он не стал противиться.  – Ты что делаешь? - Илья наблюдал за тем, как другой фигурист просто лёг на лёд, складывая руки на животе и сцепляя их в замок, словно именно сейчас была прекрасная возможность вздремнуть. Но стоило этой мысли только закрасться в разум Малинина, как зелёные глаза открылись, и уставились на него с прищуром. – Давай, ложишь рядом. - и в подтверждение собственных слов, Пётр похлопал пространство рядом с собой, не видя в этом ничего сверхъестественного. Светлые брови американца тут же изогнулись в немом вопросе, который всё же сорвался с пересохших губ.  – Why? – Байкал будем слушать. - окончательно ощущая, как сердце пришло к естественному ритму, выдохнул Пётр, безотрывно глядя карими глазами на задумчивое лицо блондина. Молчаливая игра в гляделки подошла к концу довольно быстро — уже через пол минуты, Илья подъехал ещё чуть ближе, опускаясь на лёд. Сначала он сел, выпрямляя ноги перед собой, тут же ощутив, как они привычно загудели, и помедлив некоторое время, он медленно опустился на спину. Место было полно — Байкал имел достаточно пространства, но сейчас слишком ощутимо было то, как они близки друг к другу. – И что дальше? - тихий вопрос Ильи прервал повисшую тишину. – А дальше — просто слушай, вдыхай воздух и чувствуй. - облаком пара, сорвавшегося с губ, растворились эти слова, звучащие, сродни колыбели. Его веки медленно сомкнулись, под равномерное вздымание груди. Что-то было в том, чтобы вырваться из шума, где ото всюду виднелись камеры и микрофоны репортёров. На фоне прошлого месяца это казалось тихим райским уголком, предлагающим не на долго своё укрытие.   Илье подумалось, что ведь и в правду — несколько часов это действительно не долго. Это совершенно ничтожно. А ещё ему думалось, что вероятно время пролетит быстрее именно потому что рядом с ним Петя. Он чувствовал, как сердцебиение отзывается в ушах, а вслед за тем отражается в дрогнувших пальцах.  Что он должен услышать? Лёд — везде лёд, разве не так? Но не успев даже завершить ту мысль в голове, как ответом стал отдалённый звук, где-то в нескольких метрах в глубину, под затылком. – Петь, лёд трещит.. - если до этого голос Ильи был спокойным, то теперь он упал едва ли не до шёпота. И будто вторя словам фигуриста, лёд отозвался своим пением, подтверждая, успокаивая. Невольно думалось — стоит заговорить чуть громче, и всё прекратиться. Развеется дымкой на ветру, сливаясь с неосязаемым воздухом.   – Да, трещит. - отозвался, чуть запоздало парень, и даже показалось, что он успел задремать. – Мне мама говорила, что это Байкал так разговаривает. Можно лежать часами и думать о своём, когда никто не мешает. Даже, если и не с кем поговорить, то он выслушает, ответит, как может. Хороший собеседник.. – размеренно, не спешно, точно молитву, произнёс Гуменник, обволакивая этим спокойствием и Илью. Таким уж был излюбленный Россией стратег — самим воплощением слова спокойствие и штиль. Такому человеку, как Илья, бывало тяжело совладать со своими бушующими эмоциями, что походили порой на настоящий шторм. Приходилось справляться самому — прибегать к дополнительным тренировкам, любым отвлекающим факторам, что могли бы направить внутреннюю бурю куда угодно, но только не на саморазрушение. И пусть оно приходило неизбежно, но не было печали от того, что он даже не попытался ничего сделать, чтобы справится с этим.  Рядом с Петей справляться не надо было. Возможно, тот даже не догадывался о том, сколько раз Илья балансировал на грани, и прежде чем он бы снова рухнул в холодную пучину вод, оказывался он.  В форме сообщения, звонка, или же лично. А стоило услышать или же прочитать, ласковое «Илюш», как трос, обхватывающий грудную клетку, ослаблялся.  И всё что он мог — это смотреть в эти глаза, что иногда сияли, подобно изумрудам, а порой были так схожи с цветом шоколада, который любит Илья. Всё что он мог — поджать губы в тонкую линию и вновь понять, как же ему дороги эти глаза.  Как же ему дорог человек, рядом с ним.   А Петя, порой, чувствовал себя вновь влюблённым школьником из пятого класса, когда ему в первый раз кто-то понравился. Причём не простой симпатией и не детской влюблённостью, а так, словно это на всю жизнь. Словно сердце твоё в руках другого человека, и пусть он этого может даже и не знать.  Но Пётр уже давно не подросток, да и Илья не девочка с аккуратной косой, чуть ниже лопаток. Краски выцвели, а вера в «долго и счастливо» исчерпалась ещё тогда, когда Гуменник впервые прочитал детскую библию, подаренную ему отцом.  – Это.. ни на что не похоже.. - но при этом каждый из них видел одну и ту же картину, перед глазами. Треск льда: неудавшиеся прыжки, падения, укоризненный взгляд и повтор программы по десятому разу. Сон, во время которого не успеваешь отдохнуть, ведь возвращаешься с тренировки истощённым и опустевшим. Когда тебе говорят отстаивать честь страны и быть лучшим, но единственное чего ты хочешь — это немного отдыха.  Вновь раздался треск: тебя всюду спрашивают о прогнозах на Олимпиаду, о готовности вершить великие дела, но приходиться улыбаться, не смотря даже, на порой, глупые вопросы. И хотелось поскорее уйти в комнату, ощущая, что сердце в любой момент может остановиться, если не наступит чудо. Их кончики пальцев сами собой потянулись друг к другу, однако соприкоснувшись, замерли на несколько долгих мгновений. Медленно, осторожно, они переплелись между собой, скрепляясь в замок. Но сердце билось.  Сердце билось не ровным метрономом, не заученным ритмом, а как удар коньков о лёд. Такой знакомый, что уже мерещился во сне.   Петя рискнул повернуть голову, и ни сколько не пожалел о совершённом действии. Голубые глаза Ильи очарованно смотрели на раскинувшееся над ними небо, грудь вздымалась ровно, а нос иногда морщился, стоило парню уйти слишком глубоко в свои думы. Он не уставал смотреть на Илью, сколько бы времени не проходило — всегда было нечто новое, за что сознание Гуменника цеплялось и откладывало в бережно хранимый сундучок, внутри души. Каждая улыбка, едва уловимая картавость, стоило только Илье заговорить на русском, уставшее бурчание, когда приходится рано вставать. Глупый Пётр, что собирал каждую деталь, как ювелир, находя ценность в каждом аспекте.  Глупый, потому что видел в обычном смертном человеке, настоящего ангела. Глупый, потому что находил идеальность там, где её нет.  Глупый, потому что вместо подготовки к финалу гран-при, он сейчас лежал на льду Байкала, мягко сжимая чужую руку своей.  – You're staring at me. - всё же боковое зрение Ильи заприметило то, как русский спортсмен уже несколько минут лежал, повернув голову к нему. Стоило ему сделать то же самое и встретится с выразительными зелёными глазами, как ему ответили не скрываемой улыбкой, от которой так и веяло теплом. – Не правда. - едва громче шёпота ответил Пётр, нисколько не смущаясь быть пойманным с поличным. – Может только самую малость.  Этого было достаточно прямо сейчас — две души, окутанные тишиной. Но вечер становится всё ближе с каждой минутой, и холодеющий ветер был тому прекрасным знаком. Можно было бы провалятся на этом самом месте до самой ночи, пока лёгкие не перенасытятся чистым воздухом, а ресницы не покроются инеем. Но рисковать было нельзя, ни своим здоровьем, ни уж тем более Ильёй, которому никак нельзя было слечь с простудой. И речь шла не о предстоящем Чемпионате Мира, а о банальном здоровье, о котором Петя волновался, и уж точно не смог бы простить себе, если бы по возвращению в отель, Малинин обнаружил бы себя с температурой. Тогда бы Гуменника вообще бы больше не подпустили к парню, что там говорить о подобных самовольностях и прогулках без посторонних глаз.   – Ну всё, чтобы не заболеть, надо знать меру. - Нехотя, Пётр разогнул пальцы, выпуская чуду руку из своей ладони и заставил себя принять сидячее положение. Он должно быть, сейчас выглядел, как строгий взрослый, но даже так, положительной реакции на его слова не последовало. Петя встал на ноги, ощущая, как те успели достаточно отдохнуть, в то время, как Илья продолжал лежать у его ног. – Not now. – То тебя не угомонишь, то не поднимешь.  Ну вот что ты за человек такой? - наигранно вздыхая, брюнет развёл руками, и оглядываясь по сторонам, глядя за бликами на льду. Заметив, что по-прошествии продолжительного времени, на него никак не реагируют, Пётр опустил взгляд к блондину, присаживаясь на корточки, на сколько коньки позволяли это ему сделать. – Илюш, что такое?  Некоторое время он молчал, не отзываясь даже на это уменьшительно-ласкательное, от которого сердце делало кульбит, а в животе пробуждались бабочки, щекотя внутренности своими тонкими крылышками.  – Nothing. - выдохнул парень. Конечно же это была наглая ложь и оба прекрасно понимали. Он помедлил, сводя светлые брови к переносице, но всё же ответил. – Не хочу уходить.. не хочу думать дальше.  Голос звучал тихо, почти хрустально — не осталось ничего от той яркой искры, сияющим ярче всякой медали. Пётр не мог его судить за минутную слабость, когда и у самого временами кошки скребли душу. Это было лишь вопросом времени, да и они не маленькие дети — всё понимают, не спорят с судьбой. У каждого своя жизнь, свой дальнейший путь. То, что эти две параллельные прямые вообще пересеклись, оставалось чудом.  – Значит не думай, побудь в мире с самим собой, пока на это есть возможность. - он коснулся чужого плеча, поддерживающе сжимая его, хотя прямо сейчас понимал, что он тоже не хотел двигаться.  Пётр вернётся в свой Санкт-Петербург, где продолжит тренировки и учёбу, продолжит ходить по воскресеньям в церковь. Илья вернётся в Вирджинию, где точно также продолжит тренировки и подготовку к следующим соревнованиям. Единственная связь, что между ними останется — социальные сети, обмены голосовыми, фотографиями и гораздо реже звонками. Бороться долго Малинин не стал, и через несколько минут всё же встал на ноги, отряхивая с одежды, налипшую ледяную крошку. Они сокращали расстояние с берегом, где на белоснежном снегу остались сумки с вещами. Стало так непривычно тихо, когда под головой не трещал лёд, проникая своим звучанием в недры сознания, что пришлось не на долго закрыть глаза.  – Ну ты чего, Илюш? - заметив, что фигурист отстал, Пётр обернулся. Им ещё предстояло переобуться и вернуться к оставленной машине. – Уже хочется снова вернуться. - достав из кармана куртки свой телефон, чтобы сделать пару снимков. Конечно же свет их никогда не увидит, ведь при желании люди способны вычислить абсолютно всё: когда, где, и с кем. Им это было не нужно — и так разговоров и вопросов, хоть отбавляй. А эта красота навсегда останется в памяти — на его телефоне и в его сознании. В телефоне, останутся солнечные блики на льду, голубое небо и снежные возвышенности в дали, может пару снимков, как Петя пытается на ходу снять конёк и обуть один из своих батинков на массивной подошве. – В этом наверное и есть волшебство. - расшнуровывая коньки, не громко отозвался Пётр, зная, что его услышат. – Стоит познакомиться с ним, и как вдруг одного взгляда становится мало — хочется большего.  Но что важнее — в памяти останется солнце, от которого приходиться щуриться, останется ветер, обжигающий кожу и лёгкие; останется глубокий треск Байкала под спиной и убаюкивающе спокойный голос Петра, смотрящего нежными, зелёными глазами. – Russian magic.. - убрав телефон в карман куртки, пробормотал Илья.  – А?  – Однажды надо вернуться сюда и повторить. - обернувшись, уже громче произнёс Малинин, понимая, что его не расслышали. От того на лице невольно расцвела улыбка, когда он подъехал к Петру, что уже заканчивал с переобуванием, и плюхнулся на снег, рядом с ним.   – Что? Будешь своим экскурсию проводить? - усмехнулся Гуменник, надевая чехлы на лезвия коньков и убирая их в сумку. Но ответа не последовало — ни кивка головой, ни приглушённого смешка. Петя даже повернул голову, чтобы поглядеть на парня, но тот задумчиво расшнуровывал свои коньки.  – Петь.. - немного погодя, наконец прозвучал голос американца, вновь, с тем же трепетом и осторожностью, как когда они лежали на льду.  – М? – Ты похож на Байкал. - от этих внезапных слов, Гуменник не сразу нашёлся с ответом, моргнув пару раз. Он не мог до конца понять о чем именно сейчас думает Илья, и что именно тот подразумевал под этим невинным сравнением. Но интуитивно душа отзывалась на это. – Правда? - уголки губ приподнялись, складываясь в мягкую улыбку, пока Илья продолжал возиться со своими коньками, переобуваясь. Голубые глаза лишь на секунду поднялись, встречаясь с взглядом Петра, а вслед за тем последовал кивок головы.  – Мне почему-то казалось, что он больше на тебя похож. - подтянув колено к груди и оперевшись о него локтём, протянул Пётр, переводя взгляд к линии горизонта. Пальцы начинало покалывать, обдавая лёгким онемением, какое возникает на холоде, даже в перчатках. Но волноваться об этом он будет потом, когда покрасневшие руки окажутся в тепле и начнут колоть ещё сильнее. – Веет чем-то неземным, когда находишься рядом и.. очень сложно оторвать  взгляд.  – Well, one doesn't rule out the other.. - Илья пожал плечами, чуть откидывая голову назад, глядя своими кристальными глазами на Петра. Они смотрели друг на друга какое-то время — не так, как это было на фотографиях в интернете.  – Ага.. Тогда ты будешь моим Байкалом? - он знал, что это звучит смешно, почти комично, ведь даже светлые брови Ильи невольно изогнулись в немом вопросе. – Будешь меня слушать и поддерживать, как можешь, а потом, даже спустя долгое расставание вновь принимать, как родного?  Это звучало на половину вопросительно, быть может чуть боязливо и не уверенно. Но с другой стороны слова звучали, подобно утверждению — небо голубое, трава зелёная, лёд холодный, а Илья не смотря на разные часовые пояса, вечеринки и соревнования, будет приходить.  – Так я уже.. - выдыхая эти слова, большего и не нужно было. Илья и сам знал, что за рамки «интрижки» на фоне стресса это всё давно уже перешагнуло. Мог ли он теперь представить свои яркие, красочные будни, без знакомого спокойного лица, без его голоса, без сообщений от него? Именно эта капля лёгкой русской меланхолии и делала его счастливым. Вероятно, в Америке всем будет всё равно на какого-то там Гуменника, с которым Илья Малинин, бог квадов, перебросился парой фраз, и репостнул пару фотографий. Но быть может так было и лучше — пусть то, что в его сердце, там и останется. – ..тогда и ты будь им, до моего следующего приезда.  Илья не сомневался в том, что однажды вернётся в холодную Россию, в величественную Москву, в пасмурный Питер, на застывший Байкал — ему было не важно куда. Если бы Пётр сказал, что они поедут высоко в горы, то Илья бы не стал отказывать, да и спорить бы тоже не стал. Оставался лишь вопрос о том, как скоро это случится, но к сожалению ответа на него не было, как такового. Пару месяцев уж точно им придётся видеться только через экраны телефонов.  – Только до приезда? - не удержался от подшучивания Пётр, поднимаясь на ноги, а за этим взгромождая сумку на плечо, ощущая её вес.  – Можно и дольше.. - последовав примеру Петра, Илья тоже встал на ноги, поднимая сумку с вещами, после чего, немного погодя добавил. – ..если хочешь.  Взгляд сквозил теплотой, солнечными лучами и сладким мёдом, проникающим к самому сердцу. У них и без того разница в росте в пол головы, но в массивных ботинках Петра, Илья едва ли доставал ему до подбородка. Чтобы встретится взглядом с чужими глазами, ему приходилось чуть задрать голову, глядя снизу вверх, а Пётр внутри погибал. Погибал от осознания, что это разрумяненное чудо с выбивающимися из под шапки светлыми локонами и есть Бог всей Америки. Да что уж там — всего мира фигурного катания.  – Хочу. - тогда же он сделал шаг вперёд, и обхватив руками чужие щёки, всматриваясь в этот ангельский взгляд под солнечным светом, которое медленно, но верно опускалось к горизонту. – И не волнуйся, дождёмся тебя.  Он склонился к чужому лицу, прикасаясь губами к чужому лбу. Это не было поцелуем в общепринятом плане. То было долгое прикосновение, в котором заключались всё, что можно было сказать вслух и выразить действиями.  То были они.