Жили-были дед да баба, или Что случилось с арбузами и гусями

Жили-были дед да баба, ели кашу с молоком.

Рассердился дед на бабу, трах по пузу кулаком!

А из пуза — два арбуза, из арбузов — два гуся.

Вот и сказка вся!

      Нет уж, малятки, не вся... Для меня сказочка токмо начала сказываться. Сижу на лавке, слезами горячими умываюсь. Пропал, пропал муженёк-то мой! Сказал, на рыбалку пойдёт, дак какая там рыбалка, в полдень-то! Ой, напьётся, напьётся опять окаянный, будет буянить с утра до ночи! А матушка говорила мне, воскресную школу не бросать ради этого обалдуя! Но сейчас без толку причитать... Упущена молодость моя! И красота молодая в болоте утонула, и грамота церковная забылась за ненадобностью, туды её растуды...       Чую — зашевелилось что-то за пазухой. Глядь — а из-под юбки, между фартуком и пузом, арбузик махонький появился, да в Дом Союзов покатился. Катился да не докатился — треснул, добравшись до калитки. Я с перепугу по привычке перекрестилась, чуть Кондратий меня не хватил! Видать, бес попутал. Из арбуза бежит ко мне серый гусь, глаза красные, гогочет, за подол щиплет. Я от него на утёк, он за мной бяжит! Запнулася я за тряпку, в огороде брошенную, и прям на пузо свалилась. Вот и второй арбуз покатился, а из него — гусыня беленькая, красива да величава.       Поднялась я с земли, отряхнулась, да репу чешу — что ж с животинкой-то делать? Кормить их нечем. Арбузы, из которых они вылупились, они уже на двоих доели. Делать нечего — надо растить. Это ж детки мои, получается. Поскребла я по сусекам, по погребам помела, из остатков муки да молока лепёшки испекла, да давай гусей кормить. Вышла я во двор с лепёшкой свежей — диву даюсь. Гусятки-то мои друг за другом бегают, шейками труться, он ей одуванчики таскает, а она ему пёрышки чистит. Эх, и почему только у людёв не может быть такой любви? Без кулаков, без ругани, без битья посуды? Понятное дело, что на счастье, но счастья-то и не прибавилось. Мы с дедом то вместе, а то поврозь, то грызёмся как кошка с собакою, а то милуемся, как в старые добрые.       Вышла я в поле, сено собирать, а сама вспоминаю, да как он меня на руках носил, да как лелеял, как хвалил... Работящий был, хороший, мой ненаглядный, первый мужик на деревне! А потом жаловаться всё стал, и кашу ты не так варишь, и потолстела ты чего-то, запил, а выгнать его жалко. Люблю я его, пропадёт без меня, с голоду и холоду не дай Бог помрёт. Избаловала я его, не уберегла, дурёха старая!       Я сенка гусятам моим принесла, гляжу — нету их! Весь двор обошла, нет моих кровинушек нигде! Я за сердце схватилась, на лавку упала и давай реветь: — Ой! Пропали гуси! Один серый, другой белый, гуси, мои гуси!       Слышу — из канавки они гогочут, ко мне бегут, ластятся, кланяются да сенко щиплют. — Ах, вы мои золотые! Ах, вы мои ненаглядные! — причитаю я радостно, а слёзы уже не от горя текут, а от радости. — Где ж вы намокли, где ж вы так замаралися? Простудитесь, касатики вы мои!       А они в ответ гогочут, кланяются да глаза в пол опускают, стыдно им. Тогда-то я и поняла, любовь это. Окромя них мне любить-то и некого. А деда я своего видеть не хочу, домой придёт — вовек в дом не пущу!       Так и жила я с гусями с месяц. Кормила их, поила, мыла. Они яйца снесут, а я еду на рынок их продавать, богатею ни по дням, а по часам. Кольца бронзовые купила да платье новое. Так и дожила я до зимы, похорошев. Мороз трескучий, сугроб по колено, сосульки висят, метели свистят. Слышу — у калитки кто-то скребётся. Дед вернулся, скотина пьяная — немытый да небритый, голодный да холодный. Нос красный, руки в карманах прячет, да с ноги на ногу переминается. Стою я на крыльце со своими гусями — Белянкой да Дымком, но к калитке не спешу. — Чего пришёл, трусы нашёл? — спрашиваю я с холодом на сердце. — Пусти, старая... — кряхтит он. — Замёрз я... Есть охота... — Вот ещё! — гаркнула я, а гуси мне в такт загоготали. — Ты меня кочергою бил, сковородкой бил, ухватом бил — ступай на все четыре стороны!       Дед ушанку почесал, сплюнул, чертыхнулся, да пошёл к куму ночевать. И поделом ему! Гуси ему вслед гогочут, будто бы смеются над ним.       Отпраздновала я Новый год в одиночестве. Гусей кормлю, пою да купаю, а они мне яйца несут. На рынке яйца продала — серьги серебряные купила да работников наняла. Стала хорошее прежнего. А зима всё холоднее становится, всё трескучее! Мороз трескучий, сугроб по колено, сосульки висят, метели свистят. Скрип-скрип-скрип — то сугробы скрипят. Идёт по снегу дед, до моей калитки — помытый да небритый, голодный да холодный. Нос красный, руки в карманах прячет, да с ноги на ногу переминается. Подхожу я к калитке со своими гусями — Белянкой да Дымком, но калитку не открываю. — Чего пришёл, трусы нашёл? — спросила я с обидой на сердце. — Наденька... Милая... — запыхавшись, молит он. — Впусти домой... В избе холодно, жрать готовить некому, стирать некому, пропадаю без тебя! — А я-то уж без тебя не пропаду! — отвечаю я с гордостью. — Вон у меня гуси, вон у меня корова, вон у меня целый погреб богатства, а ты за 50 лет нашего с тобой брака палец о палец не ударил! Ежели тебе предложить нечего — ступай на все четыре стороны!       Вздохнул дед, закручинился да и побрёл обратно. Жаль его стало, да вот только Белянка и Дымок вслед ему шипят, шеи гнут. Думаю, не погорячилась ли я? Всё ж люблю его, гада окаянного, да обида горькая всё не отпускает. Пропадает он без меня, да впустить его не могу, снова бить будет. Думаю — ладно, утра вечера мудренее.       Так прошёл ещё один месяц. Провела я Рождество Христово в гордом одиночестве. Гуси растут, размножаются, яйца несут, а я богатею. Стала уже почти как королевна — сапожки с овчинкою себе купила да бусы золотые. Пуще прежнего настали холода — мороз трескучий, сугроб по колено, сосульки висят, метели свистят. Дед ползёт к моей калитке в третий раз, седой, смурной, помытый да побритый, голодный да холодный. Весь трясётся, как листок на ветру, дрожит, букет подснежников в руке своей морщинистой держит. Я к калитке подхожу да приоткрываю её, одним глазком глянуть, а Белянка с Дымком из-под юбки моей выглядывают. Смотрит дед — диву даётся! Бусы висят, серьги звенят, кольца блестят. Дед от такой красоты рот открыл, да в сугроб свалился. — Чего пришёл, трусы нашёл? — спросила я со смехом. — Надюш... — шепчет он, опешив, да на коленях ко мне ползёт. — Умоляю... Прости меня, старого дурака! Пусти меня домой! Давай начнём заново жить, как раньше? Я тебе подснежников принёс, на свидание пойдём, как в молодости, хочешь? На ярмарку сходим... Я тебе петушка на палочке куплю, хочешь?       Слёзы горькие по щекам бегут, я к нему в сугроб бросаюсь обниматься, рыдаю, как девчонка! Люблю я его всё же, не могу! Понадеялась по наивности, что поумнел мужик да похорошел. Захотела поверить в него, да и впустила обратно. Надела платье лучшее, на ярмарку с ним сходила, на каруселях покаталась, у реки мы как молодые целовались.       Рано утром спозаранку снова дед кулаком стучит, кочергой гремит, кашу требует. Сготовила я ему каши, а пока он обжирался, я свои богатства собрала, выбежала во двор, к калитке, а гуси — за мной по цепочке. Убежали мы с гусями куда глаза глядят, а дед остался в пустой избе, у разбитого корыта, несолоно хлебавши.

Жили-были дед да баба, Ели кашу с молоком. Дед на бабу рассердился, Хлоп по пузу кулаком! Баба не стерпела И в подполье улетела. А в подполье сидел рак, Тот, кто слушал, тот дурак!