Гарфилд

      — Я люблю вас, Андрей Борисович.       Фраза взрывается в моих барабанных перепонках и въедается паразитом в мозг.       Вот уж чего мне не хватало.       Этот шестнадцатилетний дрыщ краснеет. Голос дрожит.       Позанимался, блядь, с отстающим. Болел он, видите ли. На самом деле, он и до этого ничего не понимал. Но нет, меня попросили его подтянуть. Он ударник по всем остальным предметам, тройку не хотелось бы, сказала его классуха. Какая тройка? Это безнадёжное «два».       А теперь, оказывается, он в меня ещё и влюблён?       Ради какого хуя, спрашивается, более чем прилично выглядящему и не нуждающемуся в деньгах парню двадцати пяти лет работать в школе? Я б и не работал сроду, но моя двоюродная тётка по отцу здесь завуч. Позвонила летом, слёзно просила подменить хотя бы на год ушедшую во внезапный декрет физичку. Учителей дефицит, а я, так уж вышло, бывшая надежда отечественной физики.       — Серёжа. Мне, конечно, лестно, — пытаюсь сориентироваться на ходу, — но, боюсь, не могу ответить на твои чувства ни в какой плоскости.       — Я понимаю, — шепчет он, нервно забрасывает свою тетрадь в рюкзак и идет к выходу так быстро, словно вот-вот сорвется в бег.       Перед дверью, не оглядываясь, бросает еле слышное «до свидания», и растворяется.       Собираю свои вещи, отношу приборы в лаборантскую, запираю её и кабинет. Иду по пустым коридорам, глядя в пол. Как вообще с таким люди справляются? Что говорят? Как себя ведут? У меня конечно был уже опыт преподавательско-ученических отношений, но там всё было, скажем, несколько иначе.       На улице резко начинается ливень стеной. Хорошо что я сегодня припарковался прямо у крыльца. В машину запрыгиваю аки ниндзя за доли секунды и выезжаю из ворот.       Дворники еле справляются с потоком на лобовом, но я умудряюсь заметить, как по тротуару бредет фигура в куцем сером пальто, со знакомым рюкзаком и без зонта. Что ж ты такой нелепый, Серёжа.       Доезжаю до него, останавливаюсь, приоткрываю окно и окликаю.       — Садись, горе.       — Всё нормально.       — Какое нормально. Садись, я сказал, — рявкаю нетерепеливо, потому что сзади кто-то уже сигналит.       Он мелко кивает и тут же послушно забирается в машину, не глядя на меня. У меня от такой покорности внизу живота что-то ёкает. Он хлюпает. Промок до костей.       — Какой у тебя адрес?       — Нижегородская… Но…       — Что но?       — Я ключи потерял… А мама только часов через пять вернется…       — Перекантоваться у друзей?       Он смотрит на меня со смесью стыда и злобы.       — У тебя нет друзей?       Он мотает головой.       — А что ты делать-то планировал?       — Не знаю, я пытался что-то придумать, когда вы остановились.       Жалко его. Заморыш. Изгой.       — Ладно. Поехали ко мне. Посидишь, высохнешь, согреешься, дождёшься матери, поедешь домой.       — Х…хорошо…       У него стучат зубы. Включаю обогреватель и двигаюсь с места. Краем глаза вижу, как он греет руки в потоке тёплого воздуха, но тут же возвращаюсь к дороге. Вести по такому ливню то ещё удовольствие.       Заезжаю на парковку у своего дома. Выходим из машины, бежим к подъезду, но он успевает в восхищении поднять взгляд на здание.       — Вы здесь живёте?       — Да.       — Вау.       Усмехаюсь. Эта квартира в сталинской высотке не моя, но она в полном моём распоряжении, пока её хозяин торчит по работе в Берлине.       В лифте я уже прикидываю, что ему нужно будет выдать весь комплект одежды. Даже, наверное, трусы.       — У тебя рюкзак хоть непромокаемый?       Он пожимает плечами, глядя прямо перед собой. Его взгляд где-то на уровне моих ключиц. Мокрые волосы — каштановые, давно толком не стриженные, торчат во все стороны. Глаза серые. Растерянные. У меня где-то валяется старая конверсовская сумка через плечо. Отдам ему тоже.       Войдя, он озирается по сторонам. Квартира давно не ремонтировалась, но я поддерживаю её в чистоте. Не люблю срач. И ковры не люблю. Их неудобно чистить от биологических жидкостей. Поэтому здесь только старый, много что повидавший за свою жизнь паркет.       Я отправляю Серёжу в ванную, чтобы сходил в тёплый душ и переоделся. Сам устраиваюсь на диване. Пожалуй, посажу его здесь за столом, пусть делает домашку или читает. А сам в спальне посижу.       Внезапно в голове всплывают его пальцы у обогревателя. Они длинные и изящные. Люблю такие очень. У Эдуарда Альбертовича похожие. Вспоминаю, как красиво они смотрелись на моём члене, и с каким повиновением смотрели на меня в это время его глаза… Возбуждаюсь моментально. Подумываю о том, чтобы отойти подрочить, а то Серёжа сейчас выйдет и застанет меня в таком состоянии, но мне лень. Устал сегодня. Само пройдёт.       Слышу, как открывается дверь ванной и шлёпают шаги по коридору. Он появляется в дверях — абсолютно голый.       — Серёжа, что происходит?       — Мне нечего было надеть…       Странно, вроде доставал из шкафа вещи для него… Неужели забыл отдать? Мог бы хоть в полотенце выйти… От неожиданности встаю с дивана, он шагает мне навстречу.       — А что это такое? — спрашивает, протягивая что-то чёрное.       Чтоб я сдох. Это ошейник. Неужели я его в ванной оставил после последнего раза? Это как давно он там валяется?       — Долго объяснять, — бросаю, выхватывая ошейник из его рук и иду в другую комнату за одеждой.       — А вы попытайтесь… — доносится вслед.       Я оборачиваюсь. Он стоит, выгнув бедро и закусив губу. Мелкий засранец. Такого и наказать не грех.       Шагаю к нему, хватаю за запястье и выкручиваю руку так, что он сгибается.       — Попытаться? — тащу его за собой в коридор. — Попытка — не пытка, говорят. Что ж, тебе не повезло. У меня попыток не бывает. Только пытки.       Это я произношу перед дверью ещё одной комнаты. Открываю её, и затаскиваю это недоразумение туда. Отпускаю руку, он выпрямляется и смотрит в шоке по сторонам. Это моя «пыточная». Мы с Эдуардом Альбертовичем её долго и тщательно создавали. Вручную. Горжусь ей. Чего здесь только нет. Мечта садиста. И мазохиста, разумеется.       Снова хватаю Серёжу за запястье и силой разворачиваю лицом к зеркалу во всю стену. Встаю сзади и надеваю на него ошейник. Застёгиваю, вижу в зеркале, как он трогает его кончиками пальцев. А потом ухмыляется и поворачивается ко мне.       — Это что же, — игриво говорит мне прямо в лицо, — вы теперь мой хозяин?       А, малыш, так ты, значит, brat? Ну не переживай, это ненадолго. Снова выкручиваю ему руку, пинаю под коленкой, он падает на пол, и я прижимаю его животом к высокой, обитой кожей скамейке. Хватаю наручники со стенда рядом, надеваю на него и застёгиваю. Он не сопротивляется. К скамейке уже приделаны ремни, и остаётся только его зафиксировать. Иду за плетью. Выбираю пожёстче. Замечаю на себе его взгляд. Он уже не такой блядский. Немного испуганный. Но задницу отклячил.       Подхожу, сжимаю ягодицу. Тощий. Видел таких пассов раньше. Живут на диете из святого духа и клизм. Зато будет больнее: кости ближе. Растираю. Не изверг же. А потом ебашу плетью. Он верещит, но отпустить не просит. Бью снова. Снова. Он вскрикивает каждый раз. После ударов пяти уже слышу слёзы в голосе. Подхожу, приподнимаю лицо за подбородок. Так и есть.       — Остановиться?       Он мотает головой.       — Хм.       Просовываю пальцы ему в рот. Он тут же начинает их облизывать, сочно, звучно, мокро. Хуй уже просится наружу. Достаю его и начинаю дрочить. Сосать не даю. Не заслужил пока.       Хуй увеличивается, Серёжины глаза тоже. Уж не знаю, за какие такие добродетели в прошлой жизни меня наградили подобным размером. Ох, Серёжа, не представлял ты, наверное, что тебя ждёт, когда задницей крутил.       — Я твой хозяин, — говорю ему, тыча хуем в лицо, — а ты… Сам подумай, кто ты теперь.       — Я… — шепчет он, — я — ваша вещь, хозяин.       Хм. Вещь, значит. Обхожу его, плюю ему на дырку, себе на руку, размазываю, и вхожу без подготовки. Получается как по маслу…       — Андрей Борисович, — вдруг тихо говорит он.       — Хозяин, — отвечаю.       — Андрей Борисович.       — Я — твой хозяин. Ты — моя вещь.       Вдруг меня хватают за руку и трясут. Я открываю глаза, совершенно не соображая, где я. Серёжа стоит надо мной в моей футболке и слаксах.       — Андрей Борисович, простите, что разбудил. Я до мамы дозвонился, могу к ней на работу за ключами подъехать. Там дождь как раз закончился, так что я пойду, хорошо? Я вам верну вещи в понедельник. Я их постираю.       — Хорошо… Тебя подвезти, может, — спрашиваю, а сам скашиваю глаза вниз, на стояк. Его, слава богу, не видно.       — Не хочу вас нагружать. Я на метро доеду.       — Да мне без проблем вообще. Вдруг опять дождь пойдёт. И всё насмарку.       Он задумывается, но потом кивает.       — Хорошо.       — Иди обувайся, я сейчас приду.       Пока он ждёт меня в прихожей, я представляю школьную директрису, её три подбородка и плохо прокрашенные корни. Стояк уходит.       Серёжа стоит в прихожей, глаза в пол. В одной руке пакет с мокрой одеждой, в другой — чёрная клеёнчатая сумка, куда он уже переложил свои учебники. На нём, поверх моих вещей, его мокрое пальто. Вздыхаю и отдаю ему свою одну из своих курток. Он переодевается.       Беру ключи, и мы молча выходим из квартиры. Так же молча едем в лифте.       В машине, когда выезжаем со стоянки, он говорит:       — Простите, пожалуйста, что я совершенно не понимаю физику.       — Да ничего страшного. Не всем дано и не всем нужно.       — Но двойку в четверти мне никак нельзя.       — До тройки дотянешь.       — Тройку тоже не хотелось бы, если честно.       Эх, Серёжа, если бы ты ждал меня каждый вечер дома на коленях, готовый ко всему… Если б ты смог мой член своим горлом взять целиком и позволил разъебать тебе дыру до пульсирующей розы… Я бы тебе пять с плюсом поставил, не раздумывая.       — Я не волшебник, Серёжа. Тебе нужно серьёзно к этому отнестись. А после того, что ты мне сказал сегодня… Я не смогу с тобой персонально заниматься. Найди себе репетитора.       — Хорошо, — отвечает, поникнув.       Он выходит из машины у большого сетевого супермаркета и возвращается через пару минут.       — Ну что, домой?       Он кивает. Очень уж хочется увезти его обратно к себе, заковать в цепи, повесить замок на член, чтобы он был только мой, но мчу поскорее на Нижегородскую. Пока едем, спрашиваю, как бы невзначай:       — Я во сне, случайно, не разговаривал?       — Нет, — говорит он, отвернувшись к окну, — а что?       — Да мне снилось, как я на Антонину Васильну матом ругаюсь. Подумал, что непедагогично было бы при ученике.       — А. Я тоже у себя в голове на неё матом ругаюсь.       Останавливаюсь у его подъезда. Он выходит, снова еле слышно бросив «до свидания». Как только дверь подъезда за ним закрывается, падаю лицом на руль и рычу. Вот это, конечно, подстава. И это я думал, что «я вас люблю» — это пиздец. А пиздец-то — вот он.       Я же себя знаю, обсессивного дебила: пока я его вижу, я думать об этом не перестану. Или пока не выебу стеклянным стержнем в уретру. Пока он у меня кончать от стимуляции сосков не научится… Блядь, Андрюх, ты совсем головой поехал. У тебя что, хуй теперь будет подпрыгивать, каждый раз, когда ты с ним с коридоре столкнёшься?       Возвращаюсь домой без сил. Врубаю жёсткое порево на большом экране: жопы в мясо, исколотые физраствором огромные мошонки, кулаки буграми торчат в животах… Дрочу, как ненормальный, и думаю только о приснившейся мне тощей Серёжиной заднице и его бесстыжем взгляде.       Господи, Андрюх, это же всего лишь сон. Не смотрел он на тебя так никогда, и жопа у него, скорее всего, совсем другая. Интересно, какая?.. Да успокойся ты уже, уёбище садистское.       Надо в душ сходить, может, легче станет. Иду к ванной и вдруг чувствую, что что-то не так. Поворачиваю голову, и понимаю, что дверь в пыточную приоткрыта.       Кишки падают в пропасть. Серёжа это видел. Он всё видел. Не мог не увидеть, когда из душа выходил. Все мои сооружения, все стенды с игрушками.       Ну, это конец, чё. Теперь я точно в школу не вернусь. Разболтает или нет — неважно. Это в любом случае риск. Намекал же что-то про тройку. Вдруг шантажировать начнёт?       Возвращаюсь обратно к телевизору и падаю на диван без сил. Выключаю звук. Достаю телефон. Набираю Ксюху. Она моментально берёт трубку.       — Гарфилд? Ты ещё существуешь?       — Да теперь уже хер его знает. Слушай, помнишь, когда я в школу устроился, ты говорила, что сама бы пошла, но тебе лень искать?       — Ну.       — Хочешь посеять разумное-доброе-вечное немного? До конца этого учебного года.       — Гарфилд. Ты что уже успел натворить?       Она умная. Мало того, что вместе со мной была одной из лучших в нашем потоке на физфаке, так ещё и вышла потом замуж за неприлично богатого мужика, при том, что не модель. Всё чует. Как собака.       — Пока ничего не успел. Но могу. А родственницу свою подставить — не могу. Что думаешь?       — Давай. Всё равно от скуки дохну. Мыло и свечи лепить надоело. Так хоть юные впечатлительные умы полеплю.       — С понедельника сможешь?       — Хоть сейчас.       — Спасибо. Слушай, там в десятом «В» есть один такой Серёжа. Совсем не шарит. Но его надо обязательно до четвёрки поднять. Ты сможешь?       — Попробую. Это он — потенциальная ошибка?       — Без комментариев. Только не говори ему, что мы с тобой знакомы.       — Хорошо, Гарфилд. Сам-то куда теперь?       — Подальше.       Нахожу на порнхабе видео, которое пересматриваю регулярно уже месяц. Там мужчина, на коленях, почти полностью в латексе, открыты только рот с распоркой и задница голая. С ним три красивых хуястых молодых парня. Они то сами его ебут, то пихают в него огромные дилдаки. Под конец кончают ему в рот, засовывают в жопу тоннель и ссут туда втроём. Видео снято в каком-то берлинском клубе. Лица у мужчины не видно, но эти три родинки на заднице, в форме прямоугольного треугольника, хорошо мне известны. Эх, Эдуард Альбертович, что ж вы там с кем попало, да без гандонов. Я знаю, что вы на Препе, но сифилис-то с гонореей в вашем возрасте — не шутки.       Всё-таки вы — самая большая моя любовь. Надо было мне уезжать с вами, чтоб вы там не делали глупостей.       ***       Эдуард Альбертович — один из гениальнейших физиков-теоретиков своего поколения. И, наверное, я был в него слегка влюблён ещё с самой первой пары по его предмету. Всегда мне нравились такие: отстранённые, социально неадаптированные, боготворящие науку. И чтобы постарше. В кардиганчиках поверх клетчатых рубашек, стриженные не по моде, совершенно не умеющие показать свою красоту — которой там немало.       Когда мы с ним столкнулись в Грайндере, и он совершенно тупо спалил своё лицо после того, как поделился со мной своими фантазиями, я решил с ним срочно встретиться, чтобы, во-первых, он не напоролся на кого-нибудь с нехорошими интенциями, а во-вторых… Ну, зашли мне его сценарии.       О том, что у меня наклонности, мне стало ясно ещё лет в четырнадцать, если не раньше. В моих собственных фантазиях я всегда доминировал, унижал, ограничивал. И делал больно. Когда начал встречаться с мужчинами, никак не мог найти кого-то, кому такое было бы интересно на этом же уровне. Взрослые мужики обычно сами хотели надо мной доминировать. У ровесников БДСМ равнялся паре шлепков по заднице. Ну или попадались такие, которые готовы на всё, но только под наркотой.       А Эдуард Альбертович мечтал подчиняться, идеи о сессиях у нас были схожие, и наркотиков он боялся, как чумы.       Когда мы встретились в первый раз, он ещё не знал, что я — это я. Испугался жутко. Но в итоге обрадовался. Даже нашёл это ироничным: я был одним из его любимых студентов. Я ему обещал, что всё, что между нами произойдёт, останется в тайне.       Чем больше мы общались, тем больше он мне нравился. Привёл меня в эту квартиру, которую ещё его дед получил. Тоже профессор. И отец — профессор. И мать. Рассказал, что никогда не был женат, потому что гейство своё рано осознал, и сразу понял, что какую-то женщину в это втягивать нечестно. Но сам ни с кем никогда не встречался. В друга когда-то был влюблён безнадёжно — по классике. А фантазий своих стыдился, но вот на пороге полтинника вдруг понял, что жизнь одна, она уходит, и почему бы и нет. Сказал, что тело своё слишком берёг все эти годы. Теперь хочет узнать, на что оно способно.       На следующий день после нашей первой сессии он все пары простоял у доски. Не присел ни разу. Я тогда впервые ощутил, что такое отхлестать кого-то ремнём от всей души. А тот ещё и радовался потом, как ребёнок.       Вскоре в универе все перешёптывались о том, что деспот Эдуард Альбертович стал покладистей и в целом приятней в общении.       За два с половиной года мы с ним перепробовали всё. Даже копро. Это, правда, обоим не понравилось. Зато всё остальное…       Жопу я ему быстро сделал круглосуточно рабочей. По моему указанию без пробки он из дома не выходил. Без пояса верности тоже. Кончал исключительно по моему разрешению. Иногда я заходил к нему в кабинет в универе, когда он там был один, мы запирались, и я разрешал ему подрочить.       Мы всё доводили до крайности. Если воск, то далеко не пара капель. Если прищепки, то по всему телу. Если клизма, то так, чтобы живот раздуло. Вакуумные помпы? Соски торчали на пять сантиметров и анус превращался в опухшую вульву. Фистинг по локоть. Двойной.       Я делал это всё с огромной любовью.       Он называл меня Маэстро. Я его — Ничтожество. И это тоже было с любовью.       Он сделал пирсинг на члене в трёх местах и татуировку на лобке: «Собственность Маэстро Гарфилда».       Между сессиями мы играли в совершенно другую игру. Тон менялся. Я называл его Эдуардом Альбертовичем и на «вы», а он меня — Андрюшенькой, и на «ты». Старый гениальный профессор и его юный обожатель. Мы становились обычной семейной парой. Я готовил ему обеды, упаковывал их в пластиковые коробочки, чтобы он брал их с собой, убирался в квартире, пока его не было. Вечером он возвращался, мы ванильно трахались — я снизу — а потом спали, обнявшись.       Он рецензировал мой диплом. Неэтично, конечно, но Эдуард Альбертович смеялся, что даже оценку мне завысить не сможет: слишком уж я умный.       Я этого так не оставил. До сих пор помню нашу сессию после моей защиты.       Укладываю его на качели, ноги фиксирую, руки тоже. Выкручиваю соски так, что он стонет. Ставлю по прищепке на каждый, соединяю их цепью, а цепь пристегиваю к ошейнику, чтобы они были растянуты почти до предела. Щекочу его пером в подмышках, он извивается, цепь тянется, он снова стонет.       — Молчать, Ничтожество.       Он послушно затыкается и повторную щекотку терпит, продолжая извиваться, без единого звука. Я достаю ремень, обхожу его. На ягодицах и ляжках до сих пор воспалённые следы после порки, которая случилась у нас накануне. Обычно я делаю перерывы, чтобы всё успевало заживать, но иногда… Я хожу вокруг него, разминая ремень, недолго думаю, и, сходив в кухню, возвращаюсь со стручком свежего острого перца, завернутого в салфетку. Разламываю его пополам. Провожу сочащимся срезом по раздраженным местам. Через несколько секунд он постанывает и шевелит ляжками от дискомфорта.       — Жжёт?       — Да, Маэстро.       — Ты знаешь, что тебе поможет?       — Нет, Маэстро.       — Если я тебя выпорю заново. Ты хочешь?       — Да, Маэстро.       — Умоляй.       — Пожалуйста, Маэстро, выпорите меня.       — Сильнее умоляй, — говорю, размазывая ещё перечного сока по его заднице.       — Я очень вас прошу, выпорите меня скорее…       — Сколько ударов?       Он задумывается.       — Д-д-десять.       — За то, что ты такой нерешительный, получишь пятнадцать. Считай.       — Р-раз.       Бью. Он продолжает считать. Бью сильно. В этом мы уже не осторожничаем. Болевой порог у него всё выше. Новые следы алеют на коже. Сердце моё колотится, в ушах шумит, во рту сохнет. После пятнадцатого удара откладываю ремень и беру бутылку воды. Делаю несколько глотков и подхожу к нему.       — Хочешь тоже?       — Да, Маэстро.       — А что нужно сказать?       — Пожалуйста, Маэстро, можно мне воды?       — Ты забыл кое о чём.       Он в недоумении смотрит на меня.       — Поблагодарить за порку.       Он испуганно бормочет.       — Конечно, Маэстро, я вам благодарен за каждый удар.       Молодец. Приподнимаю его голову и даю ему попить. Не всё попадает в рот. Что-то струйками растекается по его лицу, шее, груди. Красиво. Убираю бутылку. Встаю между его ног. Его член, задушенный металлическим чехлом, течёт рекой. Из задницы торчит ножка чёрной XL-пробки, с которой он просидел сегодня в комиссии целый день. Нежно глажу промежность и лобок.       — А ты знаешь, за что ты наказан?       Пока он задумывается, начинаю вытаскивать пробку. Она с трудом, но всё же выходит. Он натренирован. Я задерживаю её, когда самая широкая часть растягивает анус до предела, и немного двигаю туда-обратно.       — Я не знаю, Маэстро, — наконец, говорит он.       — Я тебе объясню, — отвечаю я и вытаскиваю пробку полностью с чпоком.       Дыра не закрывается до конца. Я бы мог вставить в неё кулак прямо сейчас, но у меня другие планы. Я наливаю на неё побольше лубриканта и выхожу из комнаты. Когда возвращаюсь, у меня в руках моя дипломная работа.       — Ты сегодня даже не попытался меня завалить. Мы же договорились: без фаворитизма.       — Но, Маэстро, у вас действительно не к чему было придраться.       — Не верю, — отвечаю ему и засовываю свой свёрнутый в трубочку диплом на восемьдесят страниц в зияющую задницу, предварительно натянув на него гандон. Он входит примерно на три четверти длины А4. — Ты умнее. Ты мог придумать хотя бы один каверзный вопрос, а при желании совершенно меня завалить. Ты не стал даже пытаться, поэтому будешь наказан.       Я снимаю пояс с его члена. Он ещё вялый, смятый. Я приближаюсь и облизываю его, а потом забираю в рот. Обожаю этот запах и вкус покорности, прелый, потный, с мочой — я разрешаю ему ссать только с поясом, и только сидя. Он стонет, моментально забыв, что это не награда. Как только член становится плотнее, я надеваю на него силиконовое кольцо, смазываю лубрикантом и поглаживаю, еле касаясь.       — Ты сможешь кончить, только когда придумаешь вопрос, который мог бы меня завалить. На который я не смогу ответить.       Он тут же придумывает один — и, наверное, очень доволен собой, — но я тут же нахожу ответ и отпускаю его член. Он в недоумении, и я вижу, как в его черепной коробке усиленно что-то начинает двигаться, но так легко он от меня не отделается. За слишком простые вопросы он снова получает ремнём, я смазываю перцем его растянутый анус, головку члена, соски. Цепляю прищепки на крайнюю плоть. Сжимаю яйца, просовываю диплом ещё дальше, впихиваю тонкий силиконовый дилдак рядом с ним.       — Ссать хочешь? — спрашиваю через какое-то время. Он кивает. — Тебе нельзя, пока не придумаешь вопрос.       Сам тоже хочу ссать, поэтому достаю свой член из брюк и ссу на него: на его жопу, на красные ляжки, на член, на грудь, в рот. От звука журчания он морщится, напрягает таз, сдерживаясь. Я натягиваю цепь на сосках. От боли он уже не может сосредоточиться, и из него льётся бесконтрольная струя.       — За такое — десять ударов, — говорю я, и только собираюсь убрать свой член обратно в брюки, как он выпаливает интересный вопрос.       Я, правда, могу ответить и на него, подумав чуть дольше, поэтому оставляю член снаружи, а пока порю, размышляю над формулировкой. Отложив ремень, подхожу к его лицу.       — За этот вопрос получишь награду.       Я просовываю свой уже основательный стояк ему в рот, и, пока он сосёт, развёрнуто отвечаю. Закончив, вытаскиваю. А вот кончать я ещё не планирую.       Продолжаю играть с его членом. Он багровый, все вены распухли. Уже подумываю завершить это преждевременно, когда таки слышу нужный вопрос. Ответа я не знаю, хотя это напрямую связано с темой работы. Задай он мне его на защите, я бы наимпровизировал связно звучащей ерунды, и в какой-нибудь местечковой шараге даже получил бы свою пятёрку. Зато у Эдуарда Альбертовича провалился бы с треском.       Снимаю кольцо и позволяю ему кончить. Он извивается в судорогах долго, со стонами и слезами. У меня получается, додрачивая, сделать это вместе с ним. Он лежит, обессиленный. Я подхожу к его лицу, убираю мокрые волосы с его вспотевшего лба и нежно целую в губы. Снимаю с него все аксессуары, освобождаю из фиксаторов и довожу до ванной. Мы садимся в неё, пустую, холодную, он прижимается ко мне, продолжая плакать, и я обнимаю его, глажу по спине, по шее, шепчу: «Вы такой прекрасный, Эдуард Альбертович, вы такой гениальный… Вы такой настоящий…» Потом отмываю его, в спальне обрабатываю все повреждения, и он спит, умиротворённый, допоздна.       Ещё год мы так прожили после того, как я закончил универ. А потом…       Потом ему предложили поработать в Германии.       Официально на постоянку я поехать с ним не мог. Продолжать на расстоянии и ездить набегами тоже как-то странно было. Непонятно совершенно, как строить наши отношения. Как давать ему указания. Как контролировать без возможности прикоснуться. Решили побыть пока раздельно. Я позволил ему поэкспериментровать с другими. Берлин всё-таки. Столько возможностей. Он предложил мне остаться в его квартире в этот год.       Без него в моей жизни вдруг стало пусто. Я пытался с кем-то потрахиваться иногда, но без удовольствия. Хотелось себя временно чем-то занять и отвлечься.       У меня уже несколько лет был пассивный доход от сдачи квартиры покойной бабули в Питере и игр на фондовой бирже. Просто ходить на работу ради работы я не хотел. А тут позвонила моя тётка и позвала в школу. Я решил, что это неплохой вариант, но меня хватило только до ноября. Натура таки подвела.       Когда всё пошло по пизде здесь, мне стало ясно, что моё место всегда было рядом с Эдуардом Альбертовичем.       Я извинился перед тёткой, привёл к ней Ксюху, собрал чемодан и улетел в Берлин.       ***       Сижу в тематическом клубе в Питере. Смотрю вокруг. Тут ебутся, там кто-то кого-то порет стеком, в углу шибари, а напротив какой-то мужик пялится на меня, явно думая, что я саб. Одариваю его презрительным взглядом и отхлебываю из своего стакана.       Мне ничего не нравится. Не могу снова найти кого-нибудь, кто приносил бы мне истинную радость от этого всего…       Когда я приехал в Германию, Эдуард Альбертович удивился, но поначалу как будто бы рад. Зато вскоре стал спрашивать, когда я планирую уезжать.       Можно было догадаться. Слишком уж быстро он выложил то видео на порнхаб. Но он мне постоянно писал, что скучает, и что я — его Маэстро навеки.       Я сразу почувствовал, что он стал немного другим. Уже не полностью моим. Он проводил время со мной, но уходил к кому-то ещё пару раз в неделю. Я показал на его заросший лобок, где татуировка почти не угадывалась.       — Кому-то это не нравится?       Он пристыжённо кивнул.       — Кто?       — Мориц и Винфрид.       — Двое?       — Да.       — Два хозяина?       Он снова кивнул.       — Они хотят, чтобы вы её свели?       — Да. Чтобы поменял на их имена.       — И вы об этом думаете?       Он отвёл взгляд в сторону.       — Я, скорее всего, не вернусь в Москву. Мне дают возможность остаться. Отличные условия, гигантские гранты. И, сам понимаешь, Андрюшенька, моя личная жизнь здесь никого не волнует. А там…       — Я понимаю. Я могу встретиться с вашими новыми хозяевами?       На встрече два идеальных нордических блондина чуть старше меня — один в коже, другой в строгом костюме — сидели на диване. Один перебирал другому волосы на затылке. На полу между ними — мой Эдуард Альбертович в собачьей маске и на поводке.       — Мы можем поговорить без него? — спросил я по-английски.       Тот, что в коже, Мориц, приподнял маску и показал, что в ушах — затычки. Сенсорная депривация, значит. Таким мы мало занимались.       — Вы его любите? — спросил я.       — Что? — усмехнулся Мориц.       — Он наш раб, — пояснил Винфрид. — О какой любви может идти речь? Мы с Морицем любим друг друга. А с пёсиком у нас другие отношения.       — Ему нужны любовь и забота.       — Он нас о таком не предупреждал.       — Я предупреждаю.       — Мы это обсудим.       — И возвращайте его в реальность почаще. Напоминайте ему, что его профессиональная деятельность — главное в его жизни. А не все эти игры.       — Мы примем это к сведению тоже.       Я вернулся в квартиру один и плакал всю ночь. Почему-то мне было жаль Эдуарда Альбертовича. Казалось, что он совершает огромную ошибку.       Он вернулся утром.       — Спасибо за твою заботу, Андрюшенька, — сказал он с грустной улыбкой.       — Вам хорошо с ними?       — Да. А теперь будет ещё лучше.       — Они мне не нравятся.       — Гораздо важнее, чтобы они мне нравились, не так ли?       Я не ответил. Мы долго молча лежали, обнявшись, и я снова плакал. Он говорил мне «Всё будет хорошо, Андрюшенька, и у тебя, и у меня», а я ему не верил.       Потом я улетел обратно в Россию, но в его квартиру заскочил только за своими вещами. Переехал в Питер. Выгнал жильцов из бабулиной квартиры и поселился там сам. Не хотел ни с кем общаться, поэтому сосредоточился на ремонте. Сделал всё своими руками. Построил новую пыточную. Для кого — пока не знаю. У меня никого серьёзного не было уже два года. Только одноразовые встречи: просто секс, и никогда не у меня дома. Пару месяцев назад начал изредка заглядывать в этот клуб. Пока из этого ничего не вышло. Все меня раздражают. Вокруг одна сплошная фальшь.       Мне всего двадцать семь, а уже кажется, что дальше ничего нет.       «Андрей Борисович», — вдруг слышу я среди музыки, смеха и стонов. Узнаю голос и боюсь поднимать глаза, но всё же решаюсь.       — Можно присесть? — спрашивает Серёжа.       Я киваю. Он совершенно другой. Стройный, изящный, стильно подстриженный. В ухе и брови по серьге. На глазах — чёрные тени. На губах — блеск. Он в черных джинсах и белой рубашке. Рукава закатаны по локоть, ворот расстёгнут на пару пуговиц. На шее — ошейник с металлическим кольцом ровно под кадыком. В его изящных пальцах высокий стакан с прозрачным напитком. Он отпивает и ставит его на стол.       — Простите меня, — вдруг говорит он.       — За что?       — Ну вам же из-за меня пришлось уйти из школы?       Почему он спрашивает? Он же не знает о том, что мне приснилось тогда.       — В смысле? — уточняю я.       — Из-за моего признания, да?       Спокойно выдыхаю, но дышать всё же сложно. Он так хорош. Как красиво он отводит стыдливый взгляд… Он идеальный саб, и он это знает. Как он оказался в Питере?       — Нет, — вру я, но не то, чтобы вру. — По личным обстоятельствам. Ты четвёрку свою получил?       — Да! — загорается он. — После вас к нам пришла новая учительница, и она всё разложила по полочкам. Я реально теперь понимаю физику.       — Я рад, — улыбаюсь. Ксюха всё-таки лучшая.       — Я тоже рад. Рад, что вас наконец-то нашёл.       — Нашёл?       — Да. Я ещё пока в школе учился, пытался найти вас в соцсетях, но вас там нет. А как только мне исполнилось восемнадцать, пошёл по БДСМ-клубам. Расспрашивал про вас. В Москве сначала. Потом поступил в Питер, решил тут тоже попробовать. И вот, видите… Прямо под Новый Год.       — Зачем?       Он напрягается, придвигается чуть ближе, вцепляется пальцами в свои колени и смотрит в пол.       — Будьте моим Хозяином, Андрей Борисович.       — Что?       — Будьте моим Хозяином, а я буду вашей Вещью.       Блядь.       Он наконец-то поднимает глаза, смотрит в мои снизу вверх, из-под пушистых ресниц.       — Ты с ума сошёл?       — Пожалуйста.       — Ты не представляешь себе, о чём ты просишь.       — Представляю.       Качаю головой, встаю, хватаю его за локоть и тяну за собой к выходу. У гардероба, где тише, я приобнимаю его за талию и шёпотом перечисляю на ухо всё, что хотел бы с ним сделать. Отстраняюсь, смотрю на него.       — Беги от меня.       Он обиженно хмурится.       — Андрей Борисович, не нужно меня недооценивать. Я прекрасно понимаю, чего хочу. Я знал, чего хочу, ещё задолго до того, как встретил вас и увидел вашу комнату. И я уже год по этим клубам хожу. Я не просто наблюдаю, понимаете? Я успел убедиться, что это моё. Но я хочу именно с вами.       Смотрю на него. Он совсем не такой, как в том сне. Он покорный и искренний. И задница у него, как я успел ощутить, пока обнимал, круглая и упругая. Касаюсь пальцем его губ. Он моментально краснеет. Грудная клетка вздымается. Ох, Серёжа.       — Пойдём ко мне?       Он тут же улыбается до ушей.       — Да?       — Да. Только давай договоримся. Первое правило. Вне сессий мы на «ты».       — Хорошо. На «ты». Андрей.       Забираем верхнюю одежду из гардероба. Ему выдают мои давно забытые куртку и сумку. Они заношены по самое не могу. Ты такой же обсессивный, как и я. Это опасно. Но я постараюсь всё проконтролировать за нас обоих. Обещаю не сломать тебя, Серёжа.