This is not enough

Shot through the heart, and your to blame,

You give love a bad name

I play my part and you play your game

You give love a bad name.

Влад любил своих друзей. Нет, даже не так, Влад просто обожал своих друзей, хотя и моментами безумно мечтал их придушить. Не всех, естественно, но одну особо раздражающую парочку он бы прикончил с отдельным пристрастием к своему делу. Всё началось в конце предолимпийского сезона, а если идти уж совсем издалека, то на летних сборах пару лет назад, когда Влад потащил Петю гулять после тренировки. Знал бы он тогда, на что обрек себя — пять раз бы подумал прежде. Они заобщались, даже подружились, как сказал бы Влад, достаточно быстро. «Словились» за какие-то несколько недель, а потому уже через пару месяцев Владу довелось узнать, что в комплекте с Петром Гуменником идет ещё и Евгений Семененко. Это было внезапное и очень странное открытие, к тому же и безумно неловкое, потому что Влад всего лишь хотел переодеться после изнурительной тренировки в преддверии контрольных прокатов и никоем образом не планировал застать в этой самой раздевалке двух целующихся соперников. Нет, не так, своего лучшего друга и Женю Семененко, который по многим онлайн источникам вообще был ханжой. А вот оно всё как оказалось… Они тогда смешно и очень по-киношному отскочили друг от друга в разные углы раздевалки, пытались что-то объяснить, но Влада хватило лишь на то, чтобы нервно усмехнуться и, услышав опять-таки очень комичное «это не то что ты подумал» (а что блять? — хотелось воскликнуть), молча выйти из раздевалки. Мир точно сошел с ума. Петя, конечно, тем же вечером поймал его в отеле и провел воспитательную беседу, практически умоляя молчать. Как будто Влад идиот и пойдет на первом же миксте рассказывать топ интересных фактов о своем друге. А факты ведь действительно интересные… Умопомрачительные даже. Но с тех пор Влад оказался в той единице ознакомленных с их странными отношениями и, боги, лучше бы они избавились от свидетеля в его лице в той же раздевалке, чем заставляли его вникать в их отношения. А они заставляли. Если первые пару недель Женя смотрел на него настороженно, словно правда напрягаясь, что он может случайно спиздануть лишнего, к чемпионату России он смирился с его ознакомленностью и стал извлекать из этого выгоду. Особенно в моменты их каких-то конфликтов и недопониманий, а их, видит всё тот же бог, было предостаточно. Они вообще, как оказалось, любили поцапаться. И если Петя во всех их ссорах, которые Влад, к своему великому сожалению застал, всегда оставался безумно спокойным, то Женя заводился с полоборота. А излишнее спокойствие Гуменника распаляло его ещё больше. Боже, он их временами ненавидит. — Эй, ты меня слушаешь? — Влад вырывается из своих мыслей, вскидывая голову на маячащего перед ним Женю, нарезающего уже, кажется, пятнадцатый круг. Слушает ли он? Честно? Нет. — Конечно, — с тяжелым вздохом отзывается он. Влад слышал эту песню примерно раз пятьдесят, начиная с чемпионата России. Да, по шкале любви и ненависти к ним, он сейчас где-то ровно посередине. — Ты не вникаешь, — не соглашается Женя, и Влад окидывает его кухню придирчивым взглядом — какой бы самый гуманный способ убиться можно найти прямо здесь? Интересно, если он выйдет в окно с Жениного пятого этажа — он избавит себя от этих мук? Он любил своих друзей, правда, но ненавидел, когда они играли в разведенок, а именно этим они и занимались уже два с половиной месяца. Олимпийские игры и выбор одного из них на это мероприятие здорово пошатнули их и так трещащие отношения, но они выдержали это и, на взгляд Влада, посрались из-за какой-то редкостной херни. Или всё-таки из-за Олимпиады, он так и не понял. Что самое обидное — сделали это ещё и за несколько дней до чемпионата России, лишая его совместной возможности накидаться, отмечая его проебанный ЧР. Он было подумал — ну и черт с ними, не могут быть нормально вместе, пусть живут счастливо порознь, однако счастьем там и не пахло. Скорее планомерным траханьем головы Влада. С двух сторон. Стабильно. Уже несколько ебаных месяцев. Нет, выйти в окно не самый плохой вариант. — Сука, этот ебанный малинник, — выплевывает Женя в двадцать третий раз за вечер — Влад мысленно поставил ещё одну палочку, он поспорил сам с собой, что сегодня Женя произнесет запретное слово минимум тридцать раз, — и ты понимаешь, он не написал ни раз. Ни разу! — Ты сам послал его нахуй, — напоминает Влад, флегматично распаковывая конфету, Женя, наворачивающий круги по кухне, тормозит, всплескивая руками. — Но это же не повод туда идти! Феноменально. — Да, не к Малинину уж точно, — негромко хмыкает Влад и уворачивается от летящей в него конфеты, — спасибо, но мне хватит одной, скоро финал гран-при, не хочется растерять форму. Женя удостаивает его раздраженного взгляда и продолжает тревожно ходить кругами по его маленькой кухне, пока Влад потягивает собственноручно заваренный чай. Семененко психует на этот счет где-то с начала олимпиады, но при этом не делает абсолютно ничего, опять-таки только выедая Владу мозг маленькой ложечкой. Как дети малые, боже. — «К нашим отношениям отношусь хорошо», да пошел ты нахуй! — он швыряет свой телефон на стол с таким грохотом, что Влад иррационально переживает за дубовый кухонный стол, которому тоже достается из-за их стычек. Наверное, только он Влада и понимает… — Ещё и фотку с ним выложил, тоже мне блять! — продолжает шипеть он, гипнотизируя Влада своей нервной беготней, — Ебучий малинник, — двадцать четыре. Вообще, Влад слушает эту шарманку уже не первый раз, и с Женей знаком не первый год, поэтому знает, что тому надо перепсиховаться прежде, чем слушать конструктивную критику. Именно благодаря этому знанию Влад продолжает играть исключительную заинтересованность, попивая уже остывающий чай и периодически кивая невпопад. К своему сожалению, он не мог сказать, что-то вроде: «да он просто кретин, конечно, ты его не заслуживаешь, хороший мой», а жаль, с историями про бывших бойфрендов подруг Илоны всегда прокатывало, но то были абсолютно неизвестные ему парни, о которых он знал только плохое. А потому чем яснее ты покажешь недовольство их поступками — тем более уважительный взгляд заслужишь. Тут так не работало, потому что, по правде говоря, Петя был его лучшим другом и Женя, пожалуй, выбрал странную тактику — жаловаться на него именно Владу. Но скорее всего у него просто больше не было никого, кто был в курсе их безумного «соперничества» — «даже наше с ним соперничество лучше проклятых малинников!» — а это уже двадцать пять, между прочим. А потому Влад исправно исполнял свою участь осведомленного друга, слушая чужие переживания. Хотя основной проблемой Влада было и то, что он знал историю с двух сторон: и то, что Петя до сих пор тяжелыми вечерами пересматривает совместные фотки с Женей, и что Малинин для него не больше, чем соперник, до которого однажды ему хотелось бы дотянуться, и то, что Илья, оказывается, уже занят другим своим соперником. Но Жене ни о чем этом пока знать не стоило. Уж точно не из уст Влада. Отсюда безумная ревность Жени по отношению к Илье казалась Владу совсем уж забавной, а сегодняшний вечер на кухне ещё более комичным. — Ненавижу эти чертовы олимпийские игры, — устало выдает он, наконец, усаживаясь напротив Влада и падая головой на свои руки. Кажется, истерика потихоньку идет на спад, а потому Влад садится чуть ровнее, готовясь к поучительной или уничижительной речи, он ещё не решил, что действеннее. С Женей, как будто, не действует уже ничего. — Ну, выложил он с ним фотку, ну и что с того? — вздыхает Влад, крутя в руке почти пустую кружку, — Это же сам Илья Малинин, с ним выложили фотки все, кому не лень. Даже Снуп Догг, господи прости. Тем более, — видя, как Женя уже открывает рот, быстро добавляет, — с тобой он тоже выкладывал фотки. — Ага, где мы не вдвоем. Ещё и в общей галерее фоток. — Ты не постил ничего, — напоминает Влад, видя, как Женя захлопывает рот с возмущениями в ответ. Туше. — И всё же… — Ты сам послал его нахуй, Жень, — в очередной раз напоминает Влад, видя, как Семененко совсем киснет на глазах, — я не говорю, что ты поставил точку, в ваших отношениях тотальный пиздец неграмотного, а не знаки препинания… Просто, у тебя нет ощущения, что если ты послал его — тебе и первым идти на контакт? По лицу видит — Женя так не думает. — Он, между прочим, в одиночку вывозил честь нашего вида на этих играх блядских, ты мог бы и поздравить, — знает, что перегибает, что на Женю давить нельзя, он слишком своенравный и самоуверенный, чтобы слушать чье-то мнение за исключением, может быть, тренерского, но фляга у Влада тоже потихоньку свистит, в его то безрадостном положении, — он тебя поздравил даже тогда, когда остался с серебром, но такими же баллами, как у тебя, а ведь вы тогда даже не были вместе. Это уже тотальная манипуляция, Илона говорила, что так нельзя, но Владу потихоньку плевать — он очень добрый и понимающий, но слушать это уже в миллионный раз он не готов. Если чуть-чуть резкости и грубости могут заставить Женю пошевелиться — он готов. Ради его же блага. — Чемпионат России — не Олимпиада, — отзывается Женя, с вызовом вскидывая голову. Боже, как они вообще уживаются с Гуменником? Уживались?.. — А он прям дохуя получил на этой Олимпиаде, — в тон ему отзывается Влад, прищурившись, — или на фотке с Малининым ты ревнуешь не Петю? Женя пинает его под столом. Не Илью, поняли. — И никого я не ревную! Влад не сдерживается, смеется прямо в голос. — Мне хотя бы не пизди, молю. И если ты переживаешь, что Петя, — он тормозит на секунду, призадумывается, обрисовывая кавычки в воздухе, — «променяет тебя» — вы же уже не вместе, почему тебя так это волнует? Это было жестко, Влад знает, на секунду он даже жалеет о сказанном, когда видит искреннюю боль в глазах Жени, но, возможно, это всё-таки единственный способ расшевелить его. Если лелеять его непонятную обиду — ничего не добьешься, правда ведь? — Думаешь, я всё проебал? — негромко спрашивает он, опуская взгляд на свои руки как раз тогда, когда Влад уже хотел разочароваться окончательно. Ну, наконец-то, он начинает думать в нужную сторону! — Я не думаю, что ты проебал всё, но полагаю, что если ты не хочешь, чтобы это стало правдой — пора что-то делать. И, как считает Влад, лучшее, что он может сделать для них двоих — хорошенько пнуть Женю в нужном направлении. Конечно, Пете тоже периодически доставалось от Влада, потому что они реально много спорили, но Гуменник зачастую и так первый бежал мириться, не нуждаясь во вспомогательных атрибутах. А вот у Жени с этим всегда были проблемы. Влад снова смотрит на Семененко, потерявшего свой былой запал и кисло ковыряющего лак со стола, и на секунду надеется, что у них ещё есть шанс. Маленький такой и очень хрупкий, еле-еле заметный, отражающийся нерешительным блеском в жениных глазах. Теперь главное не спугнуть этот запал, а значит, надо как можно быстрее свалить, дав Жене переварить и принять, как Влад надеется, верные решения. Хоть бы не долбоебские снова, боже ты мой. — Ладно, мне пора, я обещал Илоне провести вечер вместе, — вставая, бросает он первое, что приходит в голову. Ополаскивает кружку в раковине и, проходя мимо залипшего в точку Жени, тормозит, сжимая его плечо в порыве дружеской поддержки — что бы он не говорил, а Жене, наверное, правда тяжко и обидно, хоть и ведет он себя, на взгляд Влада, абсолютно глупо, — всё будет в порядке, если ты готов иногда тоже сделать шаг ему навстречу. Поверь, он это не упустит, — и, поймав его взгляд с плескающейся там надеждой — боже, правда, как дети малые, — тише добавляет, чуть сильнее сжимая его плечо, — я тебя уверяю.

***

Разговор с Владом его странно опустошает. Когда за ним захлопывается входная дверь, Женя ощущает себя нашкодившим котенком, которого натыкали мордой, потому что экспрессивные реплики Влада воспринимались именно так и, к сожалению для себя, Женя не мог сказать ничего против. Кажется, Влад был как-никогда прав и Жене пора бы перестать искать виноватых везде вокруг, а принять это постепенно затапливающее липкое чувство стыда. Стойкое ощущение, что во всем пиздеце своих отношений виноват только он. Это осознание оказывается больнее и обиднее, чем Женя ожидает. Винить Петю было проще. И куда бессмысленнее, по правде говоря, потому что это не Гуменник за несколько дней до России, такой значимой для него России, психовал, швыряя вещи и говоря, что «олимпийские игры разрушили всё». Кажется, Влад всё-таки прав и разрушили всё далеко не игры, а он сам, своими руками и чертовой завистью. Он отвратительный человек и ещё более ужасный партнер, похоже, это факт. Должен ли он что-то сейчас сделать? А заслуживал ли он прощения? Что, если Влад неправ только в одном аспекте — что Женя ещё может что-то изменить? Спасти то, что он собственноручно разрушил. Что, если уже поздно? От этих мыслей становится ещё паршивее. «Всё будет в порядке, если ты готов иногда тоже сделать шаг ему навстречу. Поверь, он это не упустит.» Женя не уверен, что это правда. Ещё больше он был не уверен в том, что заслуживал этого прощения. По правде говоря, на подкорках сознания он понимал это уже давно, просто не хотел признаваться в этом даже себе, но когда Влад легко выпалил это, глядя ему в глаза, Женя едва не задохнулся — он всё испортил. И всё же, пожалуй, если пути назад у него уже нет, единственное хорошее, что он мог сделать по отношению к своему некогда любимому человеку — извиниться. Даже если Петя его не простит — а Женя уверен в этом практически на девяносто процентов, он всё-таки должен наступить на горло своей блядской гордости и признать, что он — полный идиот и мудак. И извиниться. Потому что после всего, что Петя для него делал, извинения — меньшее, чего он заслуживает. Женя не помнит, как собирается, напяливая первое, что выпало на него из шкафа, хватает телефон, ключи от машины и квартиры и, уже открывая входную дверь, бросает взгляд на тумбочку в прихожей, на которой уже несколько месяцев лежит небольшой плоский сверток. Новогодний подарок. Он убил кучу нервов, времени и ещё больше денег, выбирая и заказывая Пете новогодний подарок. Забавно, что в конце февраля этот свёрток всё ещё лежит у него в прихожей даже не распакованный, так и не дождавшийся своего хозяина. Не давая себе возможности передумать, Женя подхватывает упакованный подарок, вылетая из квартиры. Может, это его последний шанс отдать это, так пусть хоть его труды не пройдут насмарку. Дорога от дома до другого дома пролетает незаметно, особенно в ночи по пустым дорогам — время давно перевалило за десять вечера, интересно, а Петя то вообще дома? Паркуясь у подъезда, Женя машинально бросает взгляд на знакомые окна седьмого этажа — на кухне горит приглушенный свет. Дома. А хочет ли он его видеть? Семененко трясет головой, отгоняя ненужные мысли и, подхватывая подарок с пассажирского сидения, глушит машину, выходя на улицу как можно скорее, пока не дал заднюю. Поднимется, извинится, отдаст подарок и уйдет, наконец, избавившись от душащей вины. Прощения не должно быть. Прощения он не заслужил. Подходя ко входной двери, он на секунду замирает перед ней, а потом лезет в карман, вытаскивая свою связку ключей, на которой висит и чип от чужой двери. Конечно, это было глупо, но Женя никогда не снимал его — это бы означало конец. Конец, принять который он пока не был готов. Молча поднимаясь в лифте, он сглатывает почему-то бьющееся где-то в глотке сердце, они не виделись с прошлого года, неудивительно, что ему так страшно и волнительно. Он просто надеется, что Петя не выгонит его сразу, как увидит. Потому что Женя бы выгнал. Лифт открывается прямо напротив нужной ему двери. Семьдесят вторая квартира. Блять, он скучал даже по этому чертовому подъезду, твою мать. Женя подходит ближе, сжимает блядский подарок в дрожащей руке и заносит свободную над дверью. В эту секунду он должен поставить точку. Или может Влад всё-таки прав? Тихий стук раздается будто где-то не здесь, будто Женя смотрит очень посредственный ромком, в котором и происходит весь этот бред. Он практически в слоумо видит, как дергается ручка двери, как шуршит замок и дверь приоткрывается, бросая полоску света на его лицо. — Жень? — тихо и удивленно раздается из-за двери и, блять, он так скучал. Женя впивается взглядом в удивленные глаза напротив и не может произнести и слова, потому что в горле неожиданно сильно пересыхает. Он сглатывает, кивает, как болванчик, чувствуя себя полным идиотом. Несколько секунд они неверяще пялятся друг на друга, когда Петя, кажется очнувшись, открывает дверь пошире, молча пропуская его к себе. Женя не смеет перечить, всё также без слов переступает порог, одним движением закрывая за собой дверь. — Привет, — наконец, выдавливает он, возвращая себе смутную возможность говорить. — Привет, — кивает Петя, продолжая стоять напротив и бегая непонимающим взглядом по его телу. Весь его вид выглядит очень по-домашнему: растрепанные волосы, собранные в небрежный хвост, растянутая футболка — Женя помнит её, он периодически сам таскался в ней, когда ночевал у Пети; домашние штаны с каким-то дурацким принтом и тапки с пушистыми помпончиками, подаренные Владом на прошлый день рождения. Такого Петю Гуменника не увидишь в олимпийской трансляции и по такому Пете Женя, как оказалось, скучал больше всего. — Я… поздравляю тебя с олимпиадой, — выдохнул он, отрывая взгляд от его тапок. Петя, приподняв бровь, кивнул. — Спасибо? — неуверенно отозвался он, прищурившись. Женя снова сглотнул, скользя глазами по прихожей, в которой, кажется, ничего не изменилось за эти пару месяцев. Разговор не клеился и это, в целом, не было удивительно. — Можно воды? — выдыхает он, понимая, что горло всё-таки пересохло, а хрипеть извинения из последних сил ему как-то не хочется. Петя окидывает его ещё одним внимательным, недоуменным взглядом и молча отходит, скрываясь в кухне, гремит посудой, давай Жене секундочку выдохнуть и собраться с мыслями. — У тебя в доме закончилась вода и ты выбрал ближайший водопой? — складывая руки на груди интересуется Гуменник, стоит Жене поднести протянутый стакан к губам. — Да, пятерочка у моего дома всё-таки закрылась, — вздыхает он, ставя стакан и кладя сверток с подарком на полку для обуви и на секунду видит, как уголки его губ дергаются в подобии усмешки, заставляя ощущаемый Женей градус напряжения заметно спасть, — вообще-то… — он выдыхает и, зажмурившись на секунду, выпаливает всё, что кисло у него на душе последние недели, — я пришел извиниться, потому что я полный мудозвон так-то. Тебе не нужно прощать меня, это необязательно, давать мне там вторые или пятнадцатые шансы, просто… прости, ладно? В смысле, не прости, ты можешь не прощать и… — Жень, — Петя вскидывает руки, заставляя его прерваться на полуслове, — давай медленнее, прошу. Что случилось? И в глазах его Женя видит такое искреннее беспокойство, что ему становится ещё хуже и совестнее, потому что после всего, что Женя нахуевертил, он всё ещё переживает о нем. — Прости меня, — выпаливает он, смотря на то, как Петя замирает от этих слов, — я повел себя, как гондон. Самый настоящий. Я… — он выдыхает, зарываясь пальцами в волосы — мыслей и эмоций слишком много, они буквально разрывают его на части, заставляя задыхаться словами, — я завидовал тебе, и переживал за тебя, но при этом не мог радоваться в полную меру и… блять, меня это так бесило, знаешь? — он снова сглатывает, смотрит на свои трясущиеся руки, на пробу сжимает их в кулаки и разжимает, — Бесило, что я смотрю твои прокаты, переживаю, а при этом мне всё равно так обидно, что я тоже не там. И… сука, короче я конченый завистливый ублюдок, прости меня, — вскинув голову договаривает он, — точнее, я пришел, чтобы извиниться, но ты можешь меня не прощать. Я просто посчитал необходимым сказать тебе, что ты большой молодец, хотя, ты и без меня это знаешь, — он нервно усмехается, снова трясет головой, — в любом случае это было круто. Выбрать тебя на игры было самым правильным решением. Он громко судорожно выдыхает, заканчивая последнюю мысль. Всё, туше. Поднимать глаза на Петю тревожно и почему-то безумно страшно — Женя выпалил всё, что мог. До капельки. — А у нас что ли ретроградный меркурий или что? Какой, блять, меркурий? Женя рискует поднять голову и видит на его губах усмешку — искреннюю и, вроде, даже не раздраженную. — Что? — Что случилось, что ты решил приехать то? — уточняет Петя, чуть склоняя голову, Женя призадумывается — можно напиздеть с три короба, рассказать красивую слезоточивую историю или… — Мне Влад хуев за шиворот напихал, — честно вздыхает он, — думаю, он устал слушать мои… возмущения. — Ах, возмущения значит, — фыркает Петя, прикусывая губу. Женя отводит взгляд в сторону, стараясь удержать серьезное выражение лица, но когда слышит тихий смех сбоку, сдается и сам, закрывая лицо руками и отдаваясь нервному смеху. Какой же бред, бог ты мой. — Прежде, чем я уеду, — чуть успокоившись продолжает он и, раздвигая пальцы на своем лице, чтобы посмотреть на него, не может не выпалить тревожащий его душевное состояние вопрос, — ответь мне на один вопрос — почему ты выкладывал фотки с Малининым? Петя несколько секунд хлопая глазами смотрит на него, как на полного идиота, а затем, кажется осознав услышанное, громко смеется, запрокинув голову назад. — Потому что это Илья Малинин, который что-то вроде местной легенды? — переводя дух, отзывается он. — То есть вы не?.. — И ты, Брут? — фыркает он, качая головой, от чего его и так растрепанный хвостик распускается ещё сильнее, — Не говори мне, что ты тоже поверил в этот бред. Ладно, видя искреннее веселье в глаза Пети, Жене становится совестно, что даже на доли секунды позволил себе поверить в этот бред. Но отступать уже поздно. — Ты очень убедительно затирал про него в интервью, — закатывая глаза парирует Женя, складывая руки на груди и, кажется, даже забывая, что провинившийся тут он, а не Петя. — Да, а он на каждом интервью Шайдорову оды поет. Ему осталось только сказать, что он его перед прокатами представляет, чтобы окончательно ни у кого не осталось вопросов, — Женя прекрасно улавливает отсылку на небезызвестную Петину фразу, посвященную ему, и в изумлении приоткрывает рот. — Погоди, они… — и замолкает на полуслове, будто не знает, что сказать. Как будто для него такая ситуация — что-то удивительное. — Да, Жень, они вместе, — отзывается Петя, качая головой, — так что нам было что обсудить, уж поверь. Что ж, это достаточно необычное открытие. Женя, конечно, видел множество тиктоков с ними, но никогда и не думал, что все эти люди — так близки к истине. — Ну и долго ты будешь у порога топтаться? — уточняет Петя, окидывая его взглядом, — Или предлагаешь мне стягивать с тебя и куртку? — Ты меня не выгоняешь? — удивленно уточняет он, пропуская мимо ушей шутку, Петя демонстративно закатывает глаза. — Нет, иди на мороз. — Там плюсовая температура, — машинально бросает он, тем не менее ощущая, как губы растягиваются в улыбке — правда не выставит? — Для тебя и это холодно, — фыркает Петя и, обходя Женю, закрывает входную дверь позади него на замок. Всё-таки не конец? — Ты простишь меня? — тихо спрашивает он, Петя ещё раз окидывает его взглядом и качает головой. — Чтобы простить — надо обижаться, а ты ведь знаешь, я не умею на тебя злиться, — и Женя смотрит на него так жалостливо и грустно, будто вот-вот заплачет, что Петя лишь тянет к нему руки, цепляясь за ворот его куртки, — не смотри на меня так, будто я пнул котенка на твоих глазах, be happy and enjoy your life. — Фу, — фыркает Женя, всё-таки стягивая со своих плеч куртку и отдавая её Пете, — Малинин же вроде по-русски говорит, где ты этого нахватался? — Ты абсолютно бессовестный, ты знаешь? — вздохнул Петя, вешая его куртку и оборачиваясь. Женя, скидывая ботинки, подходит ближе, хватает его за локоть и тянет к себе, всё ещё не веря в происходящее — то, что после стольких дней Петя реально перед ним живой, настоящий и осязаемый, а ещё и улыбающийся ему вот так… чудеса, да и только. — Прости, — снова повторяет он, однако теперь не вкладывая в это и той капли искренней вины, бушующей у него в душе ещё полчаса назад и, видя, как Петя открывает рот для очередного язвительного комментария, чуть привстает на носочки, почти привычно чмокая его в губы. Лишь на долю секунды, чтобы проверить и с удовольствием отметить, как Гуменник на мгновение замирает, переводя на него теплый взгляд. Как и два месяца тому назад. — Прощаю, — выдыхает он и тянет его к себе, пробегаясь взглядом по лицу, задерживает взгляд на губах, медленно наклоняется, аккуратно, почти невесомо целуя его, словно на пробу, до сих пор ли он может себе такое позволить? Женя прикрывает глаза, едва сдерживая стон облегчения. Боже, как же он скучал. — Погоди-погоди, — шепчет Женя ему в губы, когда Петя тянет его куда-то в сторону комнаты, — я… вообще-то не с пустыми руками. — Надо же, у тебя какой-то ещё подарок, кроме примирительного секса? — хмыкает Петя и, удостоившись раздраженного взгляда, вскидывает руки в примирительном жесте. — Вообще-то, это планировалось, как новогодний подарок, — Женя подхватывает с полки плоское квадратное нечто, упакованное в крафтовую бумагу, — но, сам понимаешь… — он вздыхает, качая головой, — мой косяк, поэтому тебе это и с новым годом, и рождеством, и с твоими первыми олимпийскими играми. — С таким послужным списком уж не знаю, что там должно быть, — отзывается Петя, аккуратно подхватывая в руки подарок, крутит его в руках, заставляя Женю лишний раз напрячься и, отрывая кусочек упаковочной бумаги, медленно тянет вниз, замирая на месте. — Это?.. — Да, — улыбнувшись отвечает Женя, наслаждаясь чужим изумлением. — С ума сойти, Жень, где ты это достал? — он скидывает ошметки бумаги прямо на пол, вытаскивая коллекционную виниловую пластинку Rammstein, крутит её в руках, приоткрыв рот. — Я долго думал какой лучше альбом, — признается Семененко, игнорируя явно риторический вопрос, — но решил, что Made in Germany будет логичнее всего, тут и Mein Herz Brennt, и твоя многострадальная короткая. Короче, всё твоё, вот, — он сцепляет руки за спиной, наблюдая за его реакцией и едва сдерживается, чтобы совсем уж глупо не улыбаться. — Спасибо, — искренне говорит Петя, смотря на него с таким восторгом в глазах, какого Женя, кажется, не видел у него даже на играх, — это лучший подарок. — Прямо-таки лучший? — хмыкает Женя, когда Петя, отложив пластинку, снова тянет к нему руки. — Конечно, — и, коснувшись губами его скулы, тихо шепчет, — он же от тебя. Наверное, когда Женя в следующий раз увидит Влада — он обязательно тоже придумает ему какой-нибудь подарок за то, что слушал всю эту хуйню так долго, и за то, что в конце концов дал ему по шее, заставляя прекратить наматывать сопли на кулак, но пока чужие губы скользят по шее, а спина прижимается к ближайшей стене — он и думать забывает о Владе. Да, он попросит прощения ещё много миллионов раз, потому что должно пройти немало времени, чтобы он простил сам себя, но кажется сейчас это не имеет такого большого значения. Его не выгнали и его, кажется, всё ещё любят, а значит, всё не так плохо. Всё-таки не конец.