Чакона

Франция, XIII век. Окрестности небольшого городка на юге, у подножия гор. Ее убили в среду. В тот день Камилла шла к бабушке, в деревню через лес. Бабушка была старая, варила травы, умела заговаривать кровь и принимала роды у женщин, которым церковь отказывала в помощи. Никто не называл ее ведьмой — боялись. А Камиллу называли. Скорее проклятой Ведь девушка была красавицей. Не той красивой, к которой привыкли в деревне — румяной, крепкой, с мозолистыми руками. Другая. Белая кожа, которой не брал загар, темные глаза в длинных ресницах, губы — пухлые, как у знатной дамы с миниатюры, волосы — волнистые, тяжелые, падающие ниже пояса. Когда она проходила мимо, мужчины замолкали и смотрели вслед. Женщины — замолкали тоже. И смотрели. Иначе. — Ведьма, — шептали за спиной. — В ней дьявол сидит. Красоту такую просто так не дают. Камилла не спорила. Она вообще мало говорила. Жила с бабушкой, пока та была жива, потом — одна, в маленьком доме на краю деревни. Бабушка оставила ей книги — странные, с непонятными знаками, травы в пучках под потолком, и предупреждение: «Никому не верь, девочка. Особенно тем, кто говорит о Боге». В ту среду она задержалась у бабушкиной могилы. Прибирала, сидела на траве, смотрела на горы. Солнце село, когда она пошла обратно. В лесу было темно. Камилла знала каждую тропу, но в этот раз — сбилась. Или показалось? Луна еще не взошла, под ногами — корни, камни, тишина, слишком густая для летней ночи. Она вышла к озеру. Не к тому, мимо которого ходила всегда, — к другому. Незнакомому. Вода черная, неподвижная, как зеркало, в котором ничего не отражается. И тут они вышли из леса. Трое. Местные. Она знала их в лицо — сыновья мельника, мясник, еще один, чьего имени не помнила. Пьяные. Злые. Похотливые. Давно смотревшие на нее так, что хотелось провалиться сквозь землю. — Ведьма, — сказал старший. — Чего по ночам шастаешь? Шабаш у тебя? Она молчала. Пятилась к воде. — А ну держи ее! Она побежала. Но разве убежишь от троих мужиков, когда юбка путается в ногах, а сердце колотится где-то в горле? Ее поймали у самой воды. То, что было потом, Камилла помнила плохо. Обрывками: руки, грязь под ногами, боль, чей-то смех, камни, привязанные к ногам, и последнее, перед тем как черная вода сомкнулась над головой: — Плыви теперь к своему дьяволу, ведьма. Она не умела молиться. Бабка не учила. Но перед смертью почему-то подумала не о Боге — о том, что завтра не взойдет солнце. И о том, что никто не придет. А потом вода стала светлой. Она очнулась на берегу. Горело лицо. Горели легкие, выплевывающие воду. Горело все тело — но не от холода, от жара, который шел изнутри.Камилла уже давно ничего не чувствовала, она будто умерла в другом смысле. Надо ней стоял мужчина. Он был в белом. Нет, не в белом — из белого. Свет лился от него так, что слепило глаза. Камилла зажмурилась, но сквозь веки все равно видел этот свет. — Ты будешь жить, дитя, — сказал голос. Негромкий, ровный, без эмоций. — Я даю тебе бессмертие. В благодарность за то, что была добра другим людям несмотря на их грубость. — Кто... кто вы? — прошептала она. – Уриэль Архангел, дитя. С тобой несправедливо поступили, но не бойся меня просто возьми мою метку и не сопротивляйся. Он коснулся ее груди — там, где под кожей еще билось остановившееся было сердце. И свет вошел в нее. Метка начала заживо сжигать ее тело извнутри, Камилла скрючилась и закричала от боли и от того что внутри стало слишком много. Слишком ярко. Слишком тесно для одной маленькой человеческой души. Она закашляла и открыв глаза—на берегу никого не было. Только светлая дымка над водой и странное золотое пятно на левой груди, там, где архангел оставил свою метку. Камилла встала. Сделала шаг. Другой. Но упала споткнувшись об свои ноги, будто они казались чужими. Она взглянула на свои босые ноги, багровая кровь текла с женского места до лодышек, а где был привязан камень там был синяк от веревки. Она была жива. Но не та, что вчера. Она ничего не чувствовала, вместо привычных эмоций была только пустота. ————————————————————————————— Она прожила триста лет. Сначала пряталась. Потом научилась жить среди людей, не привлекая внимания. Красота не увядала — и это было опасно, приходилось переезжать, менять имена, притворяться собственной дочерью, потом внучкой. Она видела, как умирают королевства. Как рождаются новые языки. Как люди учатся печатать книги, стрелять из пушек, рисовать так, что холст кажется живым. И она всегда чувствовала эту метку. Золотую печать Уриэля. Она грела, но иногда — жгла. Напоминала: ты не просто человек. Ты — ошибка. Бессмертная, которую спасли, но не спросили. А потом она встретила его. ——— Вена, 1523 год. Она жила там под именем Катарина, давала уроки французского дочерям богатых купцов. Скрипка — единственное, что спасало от тоски. Когда играла, метка не жгла. Когда играла, время исчезало. В тот вечер она возвращалась домой поздно. Улицы пустые, фонари редкие, луна спряталась за тучи. И вдруг — музыка. Откуда-то из темного переулка. Кто-то играл на скрипке. Она остановилась. Это была Чакона. Та самая, которую она любила больше всего. Но играли ее так, как она никогда не слышала — холодно, безупречно и в то же время с такой болью, что у нее перехватило дыхание. Она пошла на звук. В переулке, прислонившись к стене, стоял мужчина. Высокий, в черном плаще, с тростью в руке. Лица не видно — шляпа надвинута низко. Но скрипка в его руках пела так, что хотелось плакать. Он доиграл. Опустил смычок. И медленно поднял голову. — Ты чувствуешь эту музыку, — сказал он. Голос низкий, с легким акцентом. — Редкость среди бессмертных. — Откуда вы знаете? — Я много чего знаю, Камилла. Или теперь тебя зовут Катарина? Он шагнул к ней. Свет фонаря упал на его лицо — острое, бледное, с глазами такими темными, что в них можно было провалиться. Красивое. Пугающее. Чужое. — Кто вы? — прошептала она. — Меня зовут Воланд, — ответил он. Она должна была убежать. Должна была перекреститься (но крестик она не носила — метка жгла металл), должна была позвать на помощь. Вместо этого она спросила: — Вы дьявол? Он усмехнулся. Криво, уголком рта. — Я тот, кого называют дьяволом. Но для тебя я буду просто Воланд. — Почему? — Ты мне понравилась, Камилла. В тебе есть то что нет у других. Он протянул руку. Бледную, узкую, с длинными пальцами. — Сыграем? Она взяла его руку. Всю ночь они играли вместе на скрипке, за 1,000 лет она впервые что-то почувствовала, что есть человек который понимает ее , который похож на нее, что она не одинока, постепенно это чувство клубка каждый день превращалось в любовь. ——— Они были вместе сорок лет. Для бессмертных — миг. Для Камиллы — целая жизнь. Они путешествовали по Европе, играли в четыре руки, спорили о музыке и математике (он любил цифры, говорил, что в них скрыт код мироздания), пили вино в Венеции и смотрели на северное сияние в Норвегии. Она знала, кто он. Знала, что за ним — бездна. Знала, что рано или поздно за ней придут. Но любовь стояло превыше всего этого. Она не знала, как это назвать. Любовь? Безумие? То, что было между ними, не укладывалось в слова, которым ее учили. Он приходил по ночам. Иногда — играл на скрипке, сидя на подоконнике, пока она засыпала под музыку. Иногда — молчал часами, глядя в огонь, а она сидела рядом и чувствовала: рядом с ним время течет иначе. Гуще. Медленнее. Больнее. В ту ночь они оба знали, что это случится. Он вошел без стука — она уже не запирала дверь. Стоял в проеме, лунный свет падал на его лицо, делая его еще более чужим, еще более красивым. Она сидела на кровати, подобрав под себя ноги, в одной сорочке. Смотрела на него и не отводила взгляд. — Ты не спишь, — сказал он. — Жду тебя. Он подошел. Медленно, но не потому что давал ей время передумать — потому что сам боялся. Боялся того, что случится, если он подойдет слишком быстро. Она встала. Подошла к нему сама. Первая. — Воланд. — Камилла. Она коснулась его лица. Провела пальцами по скуле — острой, холодной, чужой. Он закрыл глаза на секунду — всего на секунду, но она успела увидеть: за этой ледяной маской есть что-то еще. — Я хочу, чтобы ты остался, — сказала она. — Не на ночь. Навсегда. Он открыл глаза. Темные, глубокие, без дна. — Ты знаешь, что будет, если я останусь? — Знаю. — Моя кровь войдет в тебя. Навсегда. Ты перестанешь быть просто бессмертной. Ты станешь частью меня. А я — частью тебя. Это нельзя будет отменить. — Я не хочу отменять. — Ты не представляешь, что это значит. Свет внутри тебя — он не простит. Уриэль узнает. Он придет. — Пусть приходит. — Он убьет тебя. — Тогда я хотя бы успею побыть твоей. Он смотрел на нее долго. Очень долго. Так, как смотрят на единственное чудо в бесконечной пустой вечности. — Я тоже хочу, — сказал он вдруг. Просто. Без пафоса. — Я не думал, что смогу хотеть. Я думал, это умерло во мне тысячи лет назад. Но с тобой... с тобой я снова чувствую. — Что? — Страх. Впервые за тысячу лет я боюсь. Не за себя — за тебя. Она взяла его руку и прижала к своей груди — туда, где под кожей горела золотая метка Уриэля. — Ты чувствуешь? — спросила она. — Это свет. Он во мне. И он не уходит, сколько бы я ни пряталась. Но когда ты рядом — он тише. Он не жжет. Он просто... есть. — А тьма? — тихо спросил он. — Ты чувствуешь мою тьму? — Я чувствую тебя. Не тьму. Не свет. Тебя. Он наклонился и поцеловал ее. Не как искушение. Не как грех. А как самое естественное, что было в его бесконечной жизни. Потом была ночь. Без свидетелей, без слов. Только она, он и та странная сила, что текла между ними, смешивая кровь, смешивая судьбы. Он был нежен — насколько вообще мог. Она была смела — насколько вообще можно быть смелой с тем, кого называют дьяволом. Под утро она лежала на его груди, слушала, как бьется сердце — или не сердце? — и чувствовала: внутри нее что-то изменилось. Что-то новое. Что-то живое. Она подняла голову, посмотрела на него: — Я чувствую. Там... кто-то есть. Он провел рукой по ее волосам. Медленно, бесконечно осторожно. — Я знаю. Я чувствую тоже. ——— Небо. Место, которого нет на картах. Она не знала, как сюда попала. Помнила только вспышку — золотую, ослепительную — и миг, когда тело перестало ей подчиняться. А потом открыла глаза — и увидела их. Они стояли полукругом. Семь фигур в белом, таких ярких, что слезились глаза. У них не было крыльев — во всяком случае, она не видела. Были только лица — спокойные, красивые, совершенно пустые. И свет. Везде. Под ногами, над головой, внутри. Свет, от которого хотелось закрыться, спрятаться, исчезнуть. Камилла стояла в центре. Босая. В одной сорочке, которая когда-то была белой, а теперь — бурая от крови. Своей крови. Чужой крови. Она не помнила, откуда она взялась. Помнила только, что, когда ее забирали, она пыталась сопротивляться. Кричала. Рвала вены о невидимые стены. Теперь она молчала. Кровь запеклась на лице. На руках. На ногах. Под ногтями — черное. Волосы слиплись, висели сосульками. Она чувствовала запах — железа, пота, страха. Перед ней стоял Уриэль. Он был не таким, как тогда, у озера. Тогда он казался почти человеком — усталым, странным. Теперь — нет. Теперь он был частью этого света. Таким же ярким. Таким же пустым. — Камилла, — сказал он. Голос звучал отовсюду и ниоткуда. — Ты обвиняешься в связи с Падшим. В том, что приняла его кровь. В том, что носишь под сердцем его дитя. Она молчала. Один из ангелов — тот, что стоял справа, — сделал шаг вперед. Посмотрел на нее. Без злости. Без жалости. Без ничего. — Ты осквернила дар, который тебе дали, — сказал он. — Бессмертие было милостью. Ты превратила его в проклятие. Камилла подняла голову. Разбитые губы шевельнулись. — Я никого не просила меня спасать, — сказала она тихо. — Я хотела умереть в том озере. — Ты не знала, чего хотела, — ответил ангел. — Мы дали тебе время узнать. Ты выбрала тьму. — Я выбрала любовь. — Любовь к демону — не любовь. Это падение. Она усмехнулась. Кровь на губах треснула, потекла свежая. — Вы ничего не знаете о любви. Тишина. Ангелы переглянулись. Без слов, без звука — но она почувствовала: что-то решилось. Уриэль шагнул ближе. Остановился в двух метрах. Посмотрел на нее — и в его глазах впервые мелькнуло что-то живое. Боль? Сожаление? — Ты умрешь, Камилла, — сказал он. — По-настоящему. Твой свет — тот, что я дал тебе, — сожжет тебя изнутри. Медленно. Больно. Ты будешь чувствовать, как трескаешься, как гаснешь, как становишься пеплом. Это не наша месть. Это просто... природа. Свет не может жить с тьмой. Они несовместимы. Она молчала. Смотрела на него в упор. — А ребенок? — спросила наконец. Уриэль отвел взгляд. Впервые за весь разговор. — Ребенок... тоже умрет. Если родится. Если мы позволим ему родиться. Она рванулась вперед. Босая, в крови, разбитая — но рванулась так, что ангелы отшатнулись. — Нет! Ее схватили. Не руками — светом. Он сжал ее, пригвоздил к месту, не давая дышать. — Ты не имеешь права, — хрипела она. — Он не просил рождаться. Он не выбирал. Это я выбрала. Я! Его убейте меня, но его... — Мы не убиваем, — тихо сказал Уриэль. — Мы позволяем случиться тому, что должно. Она закричала. Долго, страшно, так, что, наверное, дрогнули стены этого несуществующего зала. Никто не дрогнул. Ангелы смотрели на нее. Семь пар пустых глаз. Семь белых фигур. Свет, от которого не спрятаться. А она стояла в центре, вся в крови, босая, с ребенком под сердцем, и кричала в пустоту. Потом свет погас. Она очнулась в лесу. Одна. Живая. С золотой меткой на груди, которая уже начала жечь.