Совершенная паутина

🕸️🕸️🕷️🕸️🕸️

Гул. Вокруг не было ни звука, ни света — только этот давящий на барабанные перепонки, выжигающий из головы последние крупицы связных мыслей, закладывающий уши гул. Сквозь него все же пробивался монотонный, призрачный писк: пи... пи... пи... Или это стучало в его висках? Пространство вокруг странно деформировалось и вытягивалось в уродливую, кривую плоскость. Пола под ногами почему-то тоже не было — ступни парили в пустоте, которой не было начала и конца. Но, кажется, вокруг угадывались контуры какой-то тесной кабины. Кажется, ее створки со скрежетом, окончательно отрезали его от чего-то критически важного, оставляя один на один с давящей темнотой. Где-то на самой границе этого безумия существовало тепло. Оно крепко обнимало его, не позволяя рассыпаться на мелкие куски, пока перед глазами с безумной скоростью прокручивались несвязанные картинки, сменяющиеся слишком быстро и сливающиеся в одну сплошную полосу грязного, мутного цвета. Потолок казался то слишком высоким, то едва не касался кончика носа. Всё плыло и вращалось, как в центрифуге. Паника накатывала удушливыми волнами, намертво перехватывая горло и лишая возможности сделать хотя бы один нормальный вдох полной грудью. Внезапно по лицу мазнуло чем-то мокрым и ледяным. Чья-то ладонь жестко зафиксировала голову, безжалостно вдавливая в эту сырость и лишая малейшего шанса увернуться. Его умывали? Или это он сам? Вода текла по шее, забиралась под воротник холодной змейкой, смешивалась с потом. Голова кружилась так сильно, что к горлу подкатывала тошнота от нескончаемого вращения стен и потолка. В губы грубо ткнулось что-то твердое. Что это? Зубы застучали о стеклянный край, выбивая неконтролируемую частую дробь, и рот хлынула ледяная влага. Он глотал, давился, захлебывался и кашлял, совершенно не понимая, пьет сейчас или его просто топят. Мир двоился и расплывался, превращаясь в грязное месиво из движущихся теней и синего свечения. Чей-то голос пробивался сквозь хаос. Приглушенный и деформированный, он вибрировал прямо над ухом, настойчиво повторяя одно и то же: Пит. Отпусти. Мне нужно... Что от него хотели? Что ему нужно было отпустить? Зачем? Сведенные судорогой пальцы после долгих уговоров все же сдались, бессильно соскользнув с чьих-то массивных плеч. Но лодыжки, наперекор просьбам, замкнулись на чужой талии в еще плотнее, в тугой замок — намертво. Мышцы ног тут же свело с такой силой, что они показались чугунными, вросшими в чужую талию. Да простит его этот требовательный голос, но он не помнил, как управлять собственным телом. Он физически не мог их расцепить. И голос над головой смирился, обдав макушку горячим дыханием. Реальность снова потеряла всякую статичность. Мир закружился в хаотичном танце, когда чужое тело снова начало двигаться в пространстве, прямо вместе с ним, как единый, сросшийся организм. Раздался резкий треск рвущейся ткани, и внезапно накрыло новой волной обжигающего тепла. А затем последовало довольно неприятное, грубое трение о бедра и лодыжки, когда сквозь намертво замкнутые конечности начали силой протаскивать куски разорванной рубашки. Пожалуй, в любой другой ситуации столь интимное участие в чужом переодевании вызвало бы стыд, но сейчас было абсолютно плевать. Руки сами по себе снова взлетели вверх и обняли плечи, лицо спряталось в чужую шею от этого страшного мира. Только теперь под пальцами была не изорванная в клочья грубая ткань, а гладкая, теплая кожа. Которая вдруг с влажным чавканьем расползлась, превращаясь в склизкое, сочащееся сукровицей месиво. Пальцы Питера по самые костяшки увязли в гниющей плоти. Реактор на груди Старка взорвался оглушительным, утробным воем, и реальность сгнила за долю секунды. Прямо сквозь стены и потолок, с мерзким треском проросли бесчисленные гибкие шланги. Тысячи толстых трубок в один миг заполонили комнату уродливой шевелящейся бахромой, точь-в-точь как те, что впивались в полумертвую Мэй в лаборатории. По ним под бешеным давлением заструилась неоново-синяя жидкость, заставляя пластиковые провода дергаться и извиваться в конвульсиях. Воздух мгновенно пропитался формалином и химией. Питер опустил взгляд, и из его груди вырвался шокированный крик. Его ног ниже бедер больше не было. Там, переливаясь в синем свете, копошился рой живой серебряной пыли. Наночастицы со зловещим шуршанием пожирали его плоть, превращая мышцы и кости в осыпающийся пепел. Тысячи микроскопических железных крупиц лезли все выше, вгрызаясь в пах и живот, перемалывая их в труху, но боли не было. Было холодно. Настолько парализующе, мертвенно холодно, будто его заживо окунули в жидкий азот. Питер вскинул голову. Прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, стояла Мэй. Её серое, иссушенное лицо было густо измазано жирной, пахнущей сыростью могильной землей, а из деформированных, сожженных щелочью ноздрей свисали обрывки сгнивших хрящей. Мэй смотрела на него в упор пустыми, подернутыми мутной белесой пленкой глазами покойницы. Когда её губы приоткрылись, изо рта густым потоком хлынула черная кровь, заливая подбородок. — Это ты... — прошипела она хриплым, булькающим шепотом. — Ты… Ты убил меня, Питер... Почему ты убил меня? Она рванулась к нему, пытаясь вцепиться ногтями в горло, но толстые шланги, уходящие глубоко в её затылок и позвоночник, натянулись, удерживая на привязи. — Убегай… — истошно заорала Мэй, выплевывая на его белую пижаму багровые, склизкие ошметки сгнивших легких. — Оставь меня! Слышишь?! Мне уже не помочь… Спасайся, Питер! Беги!!! Животная паника затопила разум. Питер рванулся в сторону, и его обезумевший взгляд зацепил панорамное окно за спиной Мэй. В ту же секунду Нью-Йорк за окном превратился в ад. Огромное стекло Башни пузырем выгнулось вовнутрь от страшного давления взрывной волны. За ним, раскалываясь на бетонные глыбы, рушились небоскребы, хороня под собой улицы. Всё полыхало пламенем. Внизу, в огненном аду, крошечными муравьями метались тысячи кричащих людей, задыхаясь в густом дыму. И прямо на глазах Питера на полуразрушенных фасадах домов, на горящих крышах машин и рекламных щитах черной плесенью начали проступать гигантские, сочащиеся кровью и растекающиеся вниз надписи:

«МЫ ЕЩЕ ЖИВЫ»

«СТАРК ВРЕТ»

«НЕ ДЫШИ»

«НЕ СДАВАЙСЯ»

Черная гниль расползалась по умирающему городу со скоростью лесного пожара, пожирая кирпичи и железо, мгновенно превращая дома, людей и память о них в пепел. Ветер уносил прах в пустоту, оставляя после города лишь ничто. Питер бросился бежать, на ходу сдирая с себя пульсирующие шланги. Пластиковые присоски отрывались вместе с мясом, оставляя кровавые дыры, а синяя химическая дрянь брызгала на стены ядовитым дождем. Но бежать было некуда. Пространство превратилось в бесконечный, меняющий форму зеркальный лабиринт. Куда бы он ни повернулся, отовсюду на него смотрели его собственные изуродованные отражения с пустыми глазницами и зашитыми черными нитками ртами. Прямо за спинами двойников один за одним зажигались тысячи, десятки тысяч бесстрастных, холодных голубых глаз. Они не моргали. Они следили за каждым его движением, как хищники перед броском. Питер замер от ужаса когда ледяная волна резко прошла сквозь его тело. Он оказался внутри зеркала. Коридор по ту сторону стекла отдалился, превратившись в непроглядную черноту, а сам он стал запертым в ловушке отражением. Навалилась звенящая тишина. Питер попытался закричать, но толстая черная нить, плотно прошитая сквозь его губы, не позволила этого сделать. Сбоку раздался пронзительный крик, разорвавший тишину. Возле разрушенной, выломанной стены Башни, открывающей вид на город, стоял силуэт. Противоестественно высокий, огромный монстр, на чьем скрытом во тьме лице горели два кроваво-красных глаза, сверкающие, как огонь в ночи, полных голода и ненависти. Эта тень из его худших кошмаров пришла за ним. Чудовище стояло на горе мертвых и некоторых еще еле живых, корчащихся в агонии людей, чьи лица казались Питеру до безумия знакомыми, хотя он не мог вспомнить ни одного имени. Страшная черная фигура, в железной хватке, держала за шею девушку, подняв её высоко над головой, словно тряпичную куклу. Её рыжие волосы ярким пламенем рассыпались по плечам, контрастируя с мертвенной бледностью кожи. Она хрипела, задыхалась, ломая ногти о руку монстра, и с трудом выдавила из себя слова: — Вот оно... твое наследие. В ту же секунду, там, где вместо стены зияла дыра, с неба начали падать люди. Тысячи человеческих фигур летели вниз непрекращающимся дождем из живой плоти. Они падали и падали. Им не было конца. Глухие шлепки ударов о землю слились в страшный чавкающий звук. Тела покрывали землю слой за слоем. Люди с глухим хрустом врезались в уже упавших, умирая следом. Живой ковер рос прямо на глазах, превращаясь в шевелящиеся, стонущие горы трупов. Некоторые, еще не успев умереть после удара, вскидывали руки к небу, умоляя о пощаде, но следующий падающий сверху человек вколачивал их глубоко в хлюпающее месиво, обрывая остатки жизни. Человеческий водопад заслонил собой весь горизонт. Из грозовых облаков вылетали все новые и новые силуэты — мужчины, женщины, дети, — превращаясь в сплошную, летящую вниз стену. От безумного зрелища Питера отвлек тихий, шокированный восклик рядом, почти у самого уха: — Чувааак... Он резко повернул голову на голос. Рядом стоял Нэд, глядя на этот кошмар круглыми от ужаса глазами. Но стоило Питеру протянуть к нему руку, как лицо друга пошло глубокими трещинами. Кожа отслаивалась от черепа, как старая краска, оползая к ногам и превращаясь в бесформенное ничто, пока весь Нэд полностью не исчез. Монстр, державший теперь безжизненно повисшую в его руке рыжеволосую девушку, медленно повернул голову и уставился горящими красными глазами прямо на Питера. Раздался оглушительный звон, и зеркальный кокон разлетелся на миллионы острых осколков. Питер снова бежал, окончательно теряя рассудок от ужаса, а пространство за его спиной переставало существовать — оно сжималось и схлопывалось в черноту, выталкивая его вперед, выше. В полной темноте он карабкался по крутым, нескончаемым ступеням, пробираясь лишь на ощупь. Легкие горели от нехватки кислорода, но он продолжал ползти, пока подошвы босых, изодранных до крови ног не врезались в ледяной бетон крыши. Падающих людей больше не было. Впереди зияла только бездонная пугающая бездна. А высоко наверху, подпирая тяжелые, свинцовые тучи, тускло мерцал едва заметный прозрачный купол, накрывающий всю страну. Воздух за спиной резко сгустился, стал неестественно плотным, заставив Питера испуганно обернуться всем телом, увязая ногами до самых икр в сером пепле. На самом краю парапета, там, где крошащийся бетон с тихим шорохом осыпался в ревущий внизу ад, стояла Мишель. Она выглядела как призрак, её фигура была почти эфемерной и пугающей и казалась частью этого кошмара. Полупрозрачная белая ткань платья облепляла её истощенное тело, совершенно не скрывая торчащие ребра, острые ключицы и выпирающие тазовые кости. Вся её мертвенно-бледная кожа была усеяна багрово-черными пятнами чужой похоти и грубой силы — грязными метками безжалостных хозяев, тех, кто держал её в рабстве, кто ломал её хрупкие кости за одну лишь каплю, за микроскопическую дозу сыворотки, разъедающей её изнутри. Её когда-то пышные, непослушные волосы теперь спутанными, грязными, мокрыми от пота паклями липли к впалым щекам и лбу. Они перечеркивали лицо, лезли в приоткрытый рот, и Питеру отчаянно захотелось броситься к ней, бережно убрать пряди с её лица, согреть, спрятать от этого безжалостного мира... Но он не мог пошевелиться, парализованный страхом. Мишель повернула к нему голову со страшным костяным щелчком, отчетливо прозвучавшим в тишине. Ее глаза полностью выцвели, стали стеклянными, мертвыми, как у куклы, надолго оставленной на солнце, а вокруг зрачков лениво вращались голубые полупрозрачные спирали. На искусанных сухих губах замерла совершенно дикая, абсолютно безумная улыбка, ставшая прелюдией к её пугающему напутствию. — Ангелы умеют летать, Питер. Не бойся. Это было единственное милосердие, которое у неё осталось, подарить ему право на побег. В ту же секунду из носа, рта и уголков глаз Мишель потекла густая синяя жижа. Она пузырилась, с шипением разъедала подбородок и капала на бетон, но Мишель даже не морщилась, ведь её измученное тело давно утратило связь с реальностью и больше не чувствовало боль. В этот момент всё окончательно встало на свои места и решилось в голове Питера. Прошлого больше не существовало, будущее не имело смысла. Его мир был мертв, разорван на куски и продан. Оставался только бесконечный ужас, и единственным способом прекратить этот непрекращающийся кошмар был всего один шаг с края этой проклятой Башни. И Питер сделал его. Он без колебаний шагнул назад, не отрывая взгляда от Мишель, и рухнул спиной в ревущую бездну. Свист ветра в ушах оглушал, заглушая предсмертные хрипы и молитвы умирающего внизу города. Бешеный поток воздуха буквально срывал кожу с лица, скорость росла с ужасающей быстротой, обещая долгожданную свободу, в которой не будет Старка и вечного страха. Ещё секунда — и всё наконец закончится. Но за мгновение до удара об асфальт собственное тело предало его в последний, самый изощренный и страшный раз. Изнутри, с влажным треском разрывая плоть и мышцы, прямо из лодыжек, бедер, плеч и груди вырвались десятки толстых молочно-белых нитей. Эти плотные жгуты из его собственных перекрученных сухожилий со свистом устремились вверх, пробили серые тучи и намертво впились во что-то, скрытое высоко в небе. Резкий рывок. Перегрузка была такой чудовищной силы, что связки в шее мгновенно лопнули, и Питеру едва не оторвало голову. Позвоночник переломился сразу в нескольких местах. Все кости разом превратились в мелкое острое крошево под кожей. В легкие хлынула теплая кровь, и из горла вырвался лишь жалкий захлебывающийся хрип. Питер повис в воздухе распятой марионеткой, медленно раскачиваясь над погребенным в огне Манхэттеном. Преодолевая парализующую, ослепляющую боль и захлебываясь собственной кровью, Питер заставил себя приподнять тяжелые веки. Ему нужно было увидеть, понять, что его держит. Канаты, торчащие из изувеченного тела, уходили высоко в небо, прямо в огромные, покрытые шрамами ладони. Это были руки Тони. Исполинских размеров Старк полупрозрачной, фосфоресцирующей неоновым светом голограммой возвышался над руинами Нью-Йорка, словно зловещее божество, уходящее головой выше грозовых облаков. Он был больше своей Башни. Он подпирал плечами небо. Его силуэт отбрасывал тень, которая полностью покрывала разрушенный город. Издав мерзкий утробный смешок, от которого завибрировали остатки уцелевших зданий, Тони шевельнул пальцами. Воздух тут же наполнился тонким звоном тысяч колокольчиков. Нити, вырвавшиеся из тела Питера, натянулись струнами и проникли еще глубже в сломанные кости, пока Старк с жутким наслаждением метр за метром подтягивал его к своему огромному лицу, как безвольную куклу, испытывая удовольствие от страданий своей жертвы. Два светящихся, ослепляющих синих прожектора его глаз — размером со стадионы — сфокусировались на бьющемся в путах, как муха в паутине, Питере. Глаза Тони были бездной, полной безжалостной холодной ярости и безразличия. В них не было ни капли человечности, только тьма, готовая поглотить абсолютно всё на своем пути. И Питер закричал. Закричал так, что его барабанные перепонки лопнули, и кровь хлынула из ушей. Но крик его, полный первобытного ужаса, бесследно утонул в бескрайней, абсолютно равнодушной синеве чудовищных глаз. В то же мгновение огромные неоновые прожекторы начали стремительно уменьшаться, схлопываясь из масштабов вселенной до двух пугающе близких точек. Он рванулся всем телом, выталкивая себя из удушливого кошмара, и со свистом втянул в легкие воздух, оказавшийся прохладным и пахнущим деревом, свежестью и дорогой кожей. Наночастицы больше не разъедали его ноги. Образы Мэй, Нэда и Мишель исчезли из сознания, но дикий звон все еще стоял в ушах, да такой силы, словно перепонки действительно лопнули от крика. Зрение возвращалось неохотно, двоя и размывая всё вокруг. Первое, что осознал его перегруженный мозг — он всё еще держит Тони. Его пальцы до судороги впивались в чужие плечи, а лодыжки продолжали плотно обхватывать чужую талию. Питер продолжал слепо, мертвой хваткой цепляться за единственный источник осязаемой реальности, пока его тело содрогалось от беззвучных, рвущихся наружу рыданий. Мир вокруг больше не кружился, он наконец-то замер, вернув себе статичность. Старк сидел на огромном диване, расслабленно откинувшись на высокую спинку, и позволял Питеру сжимать себя в объятиях, молча дожидаясь, пока к парню вернется рассудок. Питер дернул головой, пытаясь смахнуть пот со лба и слезы с ресниц, и когда пространство перед ним обрело резкость, он едва не задохнулся от ужаса. Прямо перед его лицом, в полумраке комнаты, светились они. Два голубых глаза, точь-в-точь как у исполинского кукловода из его кошмара — пронизывающими насквозь, гипнотическими и пугающими. Лазурное свечение реактора Тони подсвечивало его подбородок и скулы снизу вверх, искажая черты лица и делая его похожим на ту самую зловещую голограмму. Питер хрипло взвизгнул. Неосознанный первобытный страх подбросил его тело вверх. Он с силой оттолкнулся ладонями от груди Старка, разжимая ноги и едва не утянув Тони за собой, и в полной прострации слетел с его колен. Спотыкаясь и путаясь в ватных, неслушающихся ногах, он в панике бросился прочь. Пятился спиной вперед, пока не затормозил в самом центре... Чего? Потолок терялся где-то в недосягаемой вышине, панорамные окна отражали лишь черное небо и привычные огни Нью-Йорка. Никаких разрушенных, полыхающих и погребенных под пеплом зданий. Никакой черной плесени, пожирающей город. Никакого дождя из человеческих тел. Никакого купола. Пространство вокруг больше не сужалось, а, наоборот, расширилось в гигантский холл Башни, в роскошный пентхаус. Две стены, которые у обычных зданий сходятся встык и образовывают угол, тут были полностью из стекла. Огромные панорамные окна создавали иллюзию, будто вся эта комната висит в прямо воздухе над ночным городом. Питер уставился на свои руки. Пальцы все еще мелко дрожали, а тело покачивалось из стороны в сторону. Вокруг царила такая оглушающая тишина, что можно было расслышать ровный гул кондиционера и тихий хруст льда в ледогенераторе за барной стойкой. Бар тянулся вдоль самой дальней стены, правым боком подпирая широкую каменную витиеватую лестницу, уходящую наверх. Огромная стойка из темного камня была уставлена хрустальными стаканами, бокалами и графинами, сверкающими в полумраке. Коллекционные бутылки дорогого алкоголя, каждая из которых была произведением искусства сама по себе, ловили отблески уличного неонового света, разбрасывая на окружающие поверхности синие и бордовые блики. Питер перевел взгляд на центр комнаты. Там располагался угловой белоснежный бархатный диван метров десять в длину, с мягкими подушками графитового цвета. Перед диваном стелился низкий столик из цельного куска темного мрамора длиной в половину дивана. Камень изгибался плавной анатомической волной, а его природные белые прожилки в полумраке пентхауса напоминали застывшие молнии. Тони сидел в самом центре этого великолепия. Он даже не пошевелился, когда Питер в панике слетел с его колен, оставшись в прежней вальяжной позе с раскинутыми в стороны руками. Рядом с ним лежала скомканная темная футболка, которую он так и не смог надеть из-за намертво вцепившегося в него Питера. Теперь, находясь на безопасном расстоянии, Питер мог в полной мере оценить то, во что только что вжимался всем телом. Старк был безупречен и красив той опасной, порочной красотой, от которой подкашиваются колени. Рассеянный свет от тусклого напольного светильника скользил по его обнаженной коже, подчеркивая каждый изгиб. Широкие плечи. Сильные, рельефные руки с отчетливо проступающими венами расслабленно покоившиеся на спинке дивана. Мощную грудь с реактором в центре мерно вздымающуюся и опадающую в такт его дыхания. Ниже, в полутени, прорисовывался четкий рельеф кубиков пресса с глубокими темными впадинами между ними. Кожа на его животе выглядела настолько бархатистой и манящей, что хотелось провести по ней языком. От пупка вниз уходила темная дорожка волос, исчезающая за поясом джинсов. Тони сидел, широко расставив ноги и уперевшись босыми ступнями в пол. Питер никогда не видел Тони без футболки, и, честно говоря, для его собственного душевного спокойствия было бы лучше не видеть и впредь. От такого зрелища внизу живота сладко потянуло, а к щекам густо прилила кровь. Но следом мгновенно пришел стыд за свою неуместную реакцию. Еще и Тони смотрел на него в упор. И наверняка заметил, как жадно Питер рассматривал его тело. Заметил, как расширились его зрачки. Захотелось исчезнуть, провалиться под землю, лишь бы не видеть, как внимательно Старк наблюдает за ним. Однако его тело, еще минуту назад рвавшееся прочь, теперь заныло от холода, и Питеру отчаянно, до зубного скрежета захотелось вернуться обратно на мягкий диван, к обжигающему теплу Тони. Спрятаться от кошмаров на груди у человека, который эти самые кошмары и олицетворял; у того, кого он боялся больше всего на свете, но без кого уже практически разучился дышать. — Что я сделал? — пальцы правой руки Тони, покоящиеся на спинке дивана, едва заметно задвигались, отстукивая медленный, беззвучный ритм. Голос прозвучал тихо, но Питер прекрасно расслышал вопрос, хоть и не совсем понял, о чем именно говорит Старк. — Что? — с трудом разлепляя непослушные губы, выдохнул Питер. — Ты кричал и просил меня не подходить, — Тони подался чуть вперед, заставив мышцы на груди и прессе напрячься, и Питер невольно проследил за этим движением. — Вот я и спрашиваю. В твоем сне... что я сделал? Питер замер. Закрыл глаза, пытаясь ухватиться за ускользающие образы. Попытался вспомнить сон целиком, вернуть те страшные кадры, которые заставили его выть во весь голос, но кошмар утекал сквозь пальцы, не желая оформляться в ясную картину. Он открыл рот, но тут же закрыл его, не зная, что сказать. Перед глазами вспыхивали лишь несвязные, рваные куски. Удушье... Да, точно было удушье. Грудь до сих пор сдавливала тупая боль. Страх... Дикий, первобытный страх, от которого чесались ладони и покалывали подушечки пальцев, все еще сковывал тело. Я, кажется, падал? Он помнил странное ощущение свободного полета и... надежду? Питер также помнил нити. Белые, толстые нити, вырывающиеся прямо из его тела и уходящие в небо. Но почему? Из-за чего? Кто был там еще? Лица стерлись, картинки окончательно поблекли, оставив лишь физическое ощущение ужаса и стойкий запах крови в носу. — Я... я не помню, — честно признался он, мотнув головой, отчего спутанные пряди волос полоснули по лбу, прилипнув к мокрым от пота вискам. Тони опустил руки со спинки дивана и наклонился вперед, упираясь локтями в колени, отчего плотная ткань дивана тихо зашуршала под его весом. Лазурное свечение реактора резче очертило его подбородок, создавая глубокие тени в уголках губ и придавая взгляду нечеловеческое, потустороннее выражение. — Не помнишь, — повторил Тони с нескрываемой насмешкой, протягивая руку к столу за стаканом с виски. Кубики льда громко звякнули о хрустальные грани. Старк сделал глоток и вернул стакан на место. — Знаешь, что я думаю, Питер? Он потянулся в сторону, подбирая брошенную рядом футболку и натянул ее на себя, скрыв, а затем снова обрисовав мощный разворот плеч и, не сводя взгляд с Питера, поднялся на ноги во весь свой внушительный рост. — Ты боишься меня, когда спишь, и точно так же боишься, когда просыпаешься, — Тони сделал шаг вперед. Один. Второй. Третий. На мгновение Питеру показалось, что полированный глянец пола под ногами снова превращается в серый пепел. Захотелось отступить, сделать шаг назад, и еще, и еще, пятиться подальше от Тони, пока лопатки не столкнутся с окном, но он заставил себя оставаться на месте. С него довольно. Хватит бегать. — Но несмотря на это... ты тянешься ко мне. И даже сейчас послушно стоишь и ждешь, пока я подойду. Ты ведь хочешь, чтобы я подошел, Пит. Слова ударили под дых своей отвратительной, неоспоримой правдой, которую Питер тщетно пытался скрыть. Ему было страшно, и этот страх странным образом парализовал его волю. Инстинкты орали бежать, но тело, согретое лишь одной мыслью о близости, обмякало и отказывалось двигаться. Этот мужчина читал его как открытую книгу. — Это не так, — прозвучало на удивление твердо, почти правдоподобно. Тони сократил расстояние между ними, сделав еще два шага вперед. Теперь они стояли так близко, что Питер ощущал еле уловимый запах виски, а приглушенный свет реактора освещал его подбородок, окрашивая белую пижаму в мертвенно-лазурный цвет. Тони протянул руку и собственническим жестом коснулся его подбородка, заставляя поднять голову и встретиться взглядами. Большой палец медленно прошелся по нижней губе Питера, чуть оттягивая её вниз. Этот жест был настолько интимным, что у Питера потемнело в глазах. Он прекрасно помнил, что эти пальцы были у него во рту совсем недавно, и от этого воспоминания уши мгновенно раскраснелись. К счастью, Тони не собирался повторять тот момент. Его тяжелая ладонь скользнула вниз по шее Питера, легла чуть выше ключицы, упираясь большим пальцем прямо в бешено пульсирующую вену. — Да неужели? — ласково спросил Тони, ощутимо сжимая пальцы вокруг его горла. Питер вздрогнул, когда чужая хватка перекрыла кислород. Ток, пробежавший по позвоночнику, был настолько сильным, что перехватило дыхание, и он вопреки всякой логике сам подался вперед, прерывисто всхлипывая и сильнее вжимаясь шеей в твердую ладонь. Тони не отрывал взгляда от его лица, жадно ловя каждую реакцию на свои действия. — Расскажи мне, что я сделал с тобой в твоем сне, — Старк наклонился ниже, выдыхая слова прямо в его приоткрытые губы и сильнее сдавливая пальцы на горле. — И я с удовольствием повторю это наяву. Чтобы ты наконец перестал так сильно этого бояться. — Я ничего тебе не скажу, — слова выдавливались с явным трудом через зажатую гортань. — В прошлый раз, когда мы общались в подобном тоне... кое-кто оставил меня одного взаперти на четыре дня. Тони на мгновение замер. Его взгляд стал абсолютно непроницаемым, зрачки сузились до крошечных точек, а глаза сощурились в задумчивом прищуре. — Туше, — уголок его рта едва заметно дернулся вверх. Старк убрал руку с шеи Питера, но не отступил ни на миллиметр. Он просто сменил позу: завел обе руки себе за спину и переплел пальцы в замок. На таком ничтожном расстоянии Питер мог сосчитать каждую ресницу мужчины. — Четыре дня в изоляции, а ты уже прекрасно усвоил причинно-следственные связи и научился делать правильные выводы. Очаровательно, Пит, — Тони прикрыл глаза, откровенно наслаждаясь тем, как мелко дрожат плечи парня. — Значит, одиночество действительно идет тебе на пользу. Но сегодня у меня на редкость хорошее настроение, так что у тебя есть уникальный шанс высказаться без... неприятных последствий. В груди Питера мгновенно закипели эмоции. Ну раз уж его великодушный мучитель снизошел до разрешения говорить, то он воспользуется этим сполна. О, ему определенно было что сказать этому человеку. — Хочешь знать, что я о тебе думаю? — голос, вопреки всему, прозвучал неожиданно твердо. Тони на это приподнял бровь, и в его глазах вспыхнул опасный азарт. Он чуть наклонил голову, подставляя ухо и приглашая выплеснуть на него всю ту ядовитую желчь, которую парень так долго и старательно копил внутри себя. — Просвети меня, — разрешил Старк, понизив голос до вкрадчивого шепота и не сводя пристального взгляда с побледневшего лица. — Давай, Пит. Я весь внимание. Питер коротко вдохнул и с такой силой впился пальцами в собственные бедра, что ткань пижамы жалобно затрещала. Он беззвучно умолял себя не отводить глаз от глаз напротив. — Ты чудовище, Тони Старк, — голос дрогнул, но он заставил себя продолжить. — Ты одинокий, несчастный психопат с комплексом бога, который трусливо прячет свою неуверенность за тиранией. Питер качнулся вперед и назад, пытаясь успокоить себя. Тони стоял неподвижно. С ледяным спокойствием, с пугающим хладнокровием и почти профессиональным интересом — словно ученый, наблюдающий за ожидаемой реакцией подопытной крысы, — он внимательно выслушивал каждое оскорбление. — Ты в принципе никого не способен полюбить, и никто, совершенно никто не любит тебя, даже твоя дочь... Твоя дочь будет расти и каждый божий день благодарить судьбу за то, что тебя не было рядом, за то, что ты не успел искалечить ее жизнь своим присутствием. Старк даже не моргнул, но желваки на его лице едва заметно дернулись. Эта крошечная трещина в его броне подействовала на Питера как чистый адреналин, разжигая в груди безумную, суицидальную смелость. Он зло ухмыльнулся, подаваясь еще ближе к мужчине. — Даже Пеппер сбежала, потому что ненавидит тебя! Ты ломаешь все, к чему прикасаешься. Ты чума, Тони. Питер шумно, с хрипом заглотил воздух, чувствуя, как начинают гореть легкие, но остановиться он уже не мог, сознательно нанося удары по самым кровоточащим, по его мнению, ранам этого человека. — Ты умрешь в абсолютном одиночестве в своей отвратительной Башне, и этот день, уж поверь мне, станет всемирным праздником, и все люди вздохнут с облегчением! А я... я буду отмечать день твоей смерти как свой второй день рождения! Старк резко разомкнул сцепленные за спиной пальцы. В то же мгновение его тяжелая ладонь мертвой хваткой впилась в затылок Питера, грубо обрывая его торжествующий монолог. Тони резко дернул руку на себя, заставляя парня вскрикнуть от неожиданности и высоко запрокинуть голову. Волосы натянулись до предела, отозвавшись острой, ослепляющей болью в основании черепа. — Это всё? — спросил Тони с приторной лаской, но его глаза вразрез с мягким тоном загорелись так ярко, что Питеру пришлось прищуриться и замереть от подкатившего ужаса. На самом деле это было далеко не все, да и сорвавшиеся с губ слова являлись правдой лишь наполовину. Он не желал Старку смерти и не считал его абсолютным злом, но его израненная душа требовала возмездия — слепого и беспощадного. Ему до безумия хотелось сделать Тони так же невыносимо больно, как тот делал ему каждый чертов день, разрушая его мир до основания. Однако под тяжелым, парализующим взглядом Питер смог лишь неопределенно повести плечами, не в силах выдавить больше ни звука. Тони издал короткий, тихий смешок, от которого по спине пробежали мурашки. — Очень поэтично, Пит. А теперь послушай меня внимательно. Если я такое чудовище... то кто тогда ты? Воздух вокруг потяжелел и заискрил, пропитавшись исходящей от Старка угрозой. Он резко выпрямился, дернув Питера на себя с такой нечеловеческой силой, что тот с глухим стуком врезался в его твердую грудь, зашипев от боли в ребрах. — Может быть, ты герой? — голос Тони упал до леденящего душу, вибрирующего баса. — Великий защитник угнетенных, который бросил Мэй подыхать ради... чего? Ради того, чтобы остановить меня? Ну и как, остановил? Что ты и твоя трусливая кучка друзей из подполья сделали полезного, кроме того, что прятались по углам и скулили? Ничего. Что лично ты сделал для этой страны, Паучок? Продолжал снимать чертовых котов с деревьев и переводить бабушек через дорогу, пока мир катился к чертям? Пальцы на затылке сжались еще сильнее, жестко фиксируя голову Питера и лишая его малейшей возможности отвернуться. — И раз уж ты вспомнил про Пеппер и Морган, давай проясним одну деталь. Знаешь, почему они не здесь? Потому что я отправил их в закрытый элизиум в Альпах. В самое безопасное место на этой планете, которое лично я построил и лично я содержу. Пеппер уехала не из-за мифической ненависти. Она уехала, потому что устала бояться за жизнь дочери, ведь ваша святая оппозиция ради своей высшей цели не побрезговала бы ничем. Эти твари пошли бы на все, например, нашли бы способ выкрасть моего ребенка, чтобы шантажировать меня. Старк сделал короткую паузу и снова дернул Питера вверх, заставляя его вытянуться в струну. От мужчины сейчас физически пахло опасностью, и парень замер, прекрасно понимая, что любое сопротивление сейчас станет для него самоубийством. — Считаешь, я не сделал для вас ничего хорошего? А не напомнить ли тебе, мальчик, кто именно остановил Таноса? Ты? Нет. Это был я. Это я умирал, пока чертов металл вплавлялся в мои кости, выжигая половину тела. Это я выгрыз ваше право на существование. Но вы все восприняли это как должное. И... как там было? М-м-м... «Умрем плечом к плечу», да? Красивый лозунг для нищих духом. Так вот, плечом к плечу не было, чуть не сдох, почему-то, только я один, чтобы ты сегодня стоял здесь и смел открывать свой неблагодарный рот. Вы как хотите, а я больше не допущу, чтобы моя жизнь и мой мир зависели от фатальных ошибок идиотов. Тони наклонился чуть ниже, вжимаясь своим телом в Питера и обдавая его лицо тяжелым, прерывистым дыханием. Лазурный свет реактора слепил, безжалостно выжигая сетчатку и превращаясь в вибрирующее синее марево, в котором реальность окончательно размывалась. — Я создал идеальный мир, в котором люди сыты, одеты, имеют работу и находятся в полной безопасности под моей абсолютной защитой. Мир, в котором твоя драгоценная Мэй жива лишь благодаря тому, что ее, полумертвую, обнаружили МОИ дроны. МОИ наночастицы зафиксировали её критические показатели и замедлили необратимые процессы, МОИ сотрудники доставили её в лучший медицинский бокс Башни, и именно МОЯ сыворотка вернет ее к нормальной жизни. А что для нее сделал ты? У нее не было сил даже дойти до аптеки и купить себе лекарства, пока её «гениальный» племянник в этот момент играл в благородного повстанца. Так кто из нас двоих тут чудовище, а, Пит? Отвечай мне! — М-мне... больно... — еле слышно выдохнул Питер. Слезы непроизвольно выступили на глазах и покатились по щекам. Тони сжимал его волосы с такой силой, что казалось, еще секунда, и он вырвет их вместе со скальпом. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем удушающим чувством, которое распирало грудную клетку изнутри. Вина... Старк не спешил разжимать пальцы. Его грудь тяжело вздымалась в унисон с бешеным пульсом, а клокочущая внутри ярость готова была разнести пентхаус в щепки. Однако, вслушиваясь в тихие, прерывистые вдохи Питера и ловя их своими губами, его внутренний шторм постепенно утихал. Яркий свет его глаз просканировал искаженное болью лицо парня, и оцепенение, державшее Тони в состоянии хищной готовности, дало трещину. Спустя несколько невероятно долгих секунд хватка на затылке наконец ослабла. Пальцы Тони, потеряв прежнюю жесткость, скользнули по шее Питера, бережно очертив напряженные сухожилия, и остановились на плече, слегка сжимаясь и заземляясь в этом жесте. Натяжение в позвоночнике Питера исчезло, позволяя ему опустить голову, но Старк по-прежнему стоял вплотную, полностью блокируя любой путь к бегству. — Больно? — повторил Тони уже совершенно спокойным голосом. Его дыхание выровнялось, стало глубоким и размеренным. — Но ты ведь, кажется, понимаешь только такой язык. Стоит мне хотя бы слегка ослабить поводок, как ты сразу начинаешь нести откровенную чепуху. Старк сильнее вдавил ладонь в плечо Питера и медленно провел ею до локтя, заставляя парня покачнуться. Тонкая ткань пижамной рубашки сползла в сторону, полностью обнажая бледную, резко очерченную ключицу. — Строишь из себя борца за справедливость, — Тони наклонил голову, внимательно разглядывая беззащитный участок кожи. — Но стоит мне сжать пальцы... как ты моментально вспоминаешь свое место. Питер с трудом сглотнул вязкую слюну и крепко зажмурился, чтобы хоть на миг скрыться от удушающего внимания, а затем резко вскинул голову вверх. Его натура наотрез отказывалась подчиняться, и глубине темных, влажных от слез глаз вспыхнул опасный лихорадочный огонь. Да что он вообще о себе возомнил? Сколько еще Тони собирается мешать его с грязью и выставлять глупым, неблагодарным ребенком? Питеру до смерти надоело вечно быть виноватым во всем. Надоело, что все его жертвы и его полностью разрушенная жизнь так легко и просто обесцениваются. — Ты забыл, что я был с тобой, когда пришел Танос?! — Питер выплюнул слова прямо в лицо Старку, захлебываясь накопившейся злостью. Пальцы отпустили собственные бедра и намертво впились в предплечья мужчины, сжимая кожу до белых следов. — Даже на Титане, посреди того ада, я был рядом с тобой, Тони! Я полетел в космос, прекрасно зная, что могу никогда не вернуться назад, и сделал это только ради того, чтобы не оставлять тебя одного на том корабле. Я сделал нисколько не меньше, чем ты! И это я... это именно я рассыпался в пепел прямо на твоих руках, пока ты просто стоял и смотрел! Голос Питера окончательно сорвался на яростный крик. Он все сильнее вжимал свои пальцы в руки Тони, заставляя его слушать и не сметь перебивать. — И в ту самую последнюю секунду я думал не о том, что я умираю, мне было абсолютно плевать на себя. Я думал только о том, как тебе, черт возьми, теперь со всем этим жить дальше. Так что не смей, слышишь меня, не смей делать вид, будто я просто стоял в стороне и ничего не сделал для этого проклятого мира! Тони не позволил дернувшемуся было Питеру отстраниться, его угрожающий и потяжелевший взгляд намертво приковал его к месту. — Забыл ли я? — насмешливо хмыкнул Старк. — Представляешь, нет. А еще я прекрасно помню, что на Титане мы оглушительно продули, не добившись ровным счетом нихрена. Ты прав лишь в одном: ты исчез потому, что прошлый я был сопливым слабаком. И если бы я так и продолжил упиваться жалостью к себе и раздумывать, что правильно, а что нет, тебя бы здесь сегодня не было. Так что именно мой «комплекс бога» вернул тебя с того света, и именно он подсказал Брюсу, как заставить машину времени работать. Голос Тони упал на несколько тонов ниже, и по спине Питера пробежала ледяная волна. — Я шатался по черт знает каким дебрям прошлого, — каждое слово Старка, произнесенное с ледяным спокойствием, беспощадно выбивало воздух из легких Питера. — Я был уверен, что это билет в один конец. Я оставил свою тихую жизнь, бросил маленькую дочь и согласился на этот потенциально проигрышный план с единичным процентом на успех, кучей недоработок и возможностью сделать намного хуже, чем уже есть, только ради одного крошечного шанса, который бы позволил вернуть... тебя. Я пошел на все это только ради тебя. Питер замер, не в силах пошевелиться. Он не мог даже сделать вдох, его губы только и могли что в шоке приоткрыться. Мир вокруг на мгновение перестал существовать, лишившись звуков и красок, сузившись до одной единственной-точки — глаз Тони. Инстинктивно, совершенно не контролируя свое тело, Питер подался вперед и всем телом прижался к груди Старка, мертвой хваткой вцепившись в его плечи, чтобы не упасть — земля ушла из-под ног.

— Что?.. — прошептал он, едва ворочая онемевшим языком и отказываясь верить в услышанное. — Что ты сказал? — Ничего, — отрезал Тони. Его глаза, только что ярко светящиеся и пугающие, мгновенно потемнели до цвета грозового неба, скрывая любые эмоции за непроницаемой стеной. Резким, бесцеремонным движением он перехватил запястья Питера и с силой оторвал его ладони от своего тела, отстраняя парня на расстояние вытянутой руки. — Разговор закончен. Если мы продолжим говорить на эту тему, я окончательно выйду из себя. Несмотря на боль в сжатых запястьях, которая красноречиво предупреждала о том, что лимит терпения Тони исчерпан, что пора остановиться и замолчать, внутри Питера что-то перемкнуло. Шок и страх в секунду переплавились в странную, самоубийственную дерзость. — И что тогда? — вызов сорвался с его губ провокационным, хриплым шепотом, и Питер дернул скованными руками, делая шаг обратно, еще ближе к Старку. — Снова запрешь меня одного, чтобы я стал покладистее? Тони замер, разглядывая его лицо и обдумывая ответ. — Я не стану тебя запирать. — А если я убегу? — Питер до крови прикусил щеку изнутри, прекрасно понимая, что балансирует на грани, сознательно дразнит голодного зверя, но останавливаться не планировал. Тони сократил оставшуюся дистанцию одним плавным движением, властно притягивая Питера к себе за бедра. И наклонившись, опалил его шею тяжелым дыханием, вынуждая непроизвольно выгнуться навстречу. — Повторюсь, — глухо выдохнул Тони прямо в его кожу, и его пальцы сжались на бедрах Питера еще сильнее, фиксируя его, как в тисках. — Я не держу ни тебя, ни Мэй. Все двери открыты, Пит, так что ты можешь бежать прямо сейчас. — Открыты? — Питер рвано глотнул воздух, едва сдержав стон, когда жесткая бородка Тони начала царапать его чувствительную шею. — Ты ведь прекрасно знаешь, что я не могу уйти. Ты не оставил мне выбора... Старк проигнорировал этот лепет. Все его внимание уже было занято куда более интересным процессом: он медленно, с нажимом провел ладонями от бедер парня к его талии, собирая пижамную ткань в складки, и вжал его в свой торс так сильно, чтобы Питер до малейшего изгиба почувствовал жесткие контуры его мышц. А затем вдруг ненадолго обнял его, зарываясь лицом в изгиб плеча. Питер замер, моментально уловив эту странную перемену. Тони вел себя неестественно и очень странно. И если бы Питер мог сейчас осмысленно анализировать ситуацию, то понял бы, что Старк не просто обнимает его — он пытается усмирить бушующий внутри шторм, используя парня как единственный якорь, способный его успокоить. — Ты шантажируешь меня жизнью Мэй, — Питер не был бы собой, если бы так просто угомонился, хотя его колени уже подкашивались от слабости, пока Тони дразняще вел губами вдоль пульсирующей жилки на его шее. — И просто ждешь, когда я сломаюсь... — Я дал тебе и ей лучшее, что существует в этом мире, Пит, — приглушенно раздалось уже у ключицы. Тони скользнул губами выше, медленно очерчивая линию челюсти. Одна его рука сгребла рубашку Питера в кулак, а пальцы второй проникли под ткань, жестко вдавливаясь в позвонки и заставляя парня прогнуться в пояснице. Тот тихо вскрикнул, непроизвольно закидывая голову назад и полностью подставляя шею под ласки. Чтобы удержать равновесие в такой позе, пришлось крепче ухватиться за плечи Тони. Кислорода критически не хватало, а близость с Тони окончательно спутала все мысли, превращая недавнюю ярость в нечто совершенно иное, во что-то темное и постыдное. Сквозь тонкую пижаму и джинсы Старка Питер слишком отчетливо, пугающе близко чувствовал чужое возбуждение, на которое его собственное тело отзывалось мгновенно и однозначно. — Ты спас ее только для того, чтобы контролировать меня... — голос задрожал от бессилия и накатившего стыда за свое тело, которое так реагировало и плавилось в этих руках. — Признай это... Признай, что тебе плевать на Мэй, тебе просто нужен был повод... Тони замер, прижавшись губами к его горячей мочке уха, а затем неохотно отстранился, с трудом фокусируя потемневший, затуманенный взгляд на раскрасневшемся лице парня, но хватку на пояснице так и не ослабил. Внутренний шторм Старка, совсем недавно грозивший разрушением, переплавился в вожделение, которое ощущалось в каждом мимолетном движении его бедер, в том, как сильно его ладони вжимали Питера в себя. — Во-первых, ты слишком много на себя берешь, — Старк заставил свой голос звучать ровно, хотя прерывистое дыхание выдавало его с потрохами. — Во-вторых, пусть даже и так, но это не отменяет того простого факта, что не я причина нынешнего состояния Мэй. И не отменяет того, что я её вылечу. Так какая разница, какие у меня мотивы, если финальный итог тебя полностью устраивает? Питер приоткрыл рот, собираясь выплюнуть что-нибудь колкое, желательно — поядовитее, но слова застряли в горле. Разум отказывался работать, мысли превратились в бессвязную кашицу, кровь слишком сильно шумела в ушах, болезненно приливая к паху, а тело, до сих пор вжатое в чужие бедра, продолжало плавиться от одуряющей близости. Сейчас он был способен осмыслить лишь одно: слова Тони были неоспоримой правдой, и все его потенциальные доводы вдребезги разбились бы о жесткую реальность. Какая к черту разница, какие у него мотивы, если он спасет Мэй? Да, вот так просто. Борьба внутри Питера внезапно утихла, оставив после себя лишь отвратительное опустошение. Он закрыл глаза и обмяк, роняя голову на грудь Тони, чувствуя, как последние крохи сил покидают тело. Спорить дальше не имело смысла, да и не хотелось. Не сегодня. Сегодня ему хотелось только покоя и сна. Ночь за окном свидетельствовала о том, что он проспал весь день, но кошмары так и не дали ему отдохнуть. Тони, удовлетворенно проследив за тем, как Питер окончательно затих в его руках, вытянул ладонь из-под пижамы, напоследок собственнически огладив бок и очертив линию талии, а затем громко щелкнул пальцами в воздухе. По щелчку хозяина Башни панорамные окна мгновенно затянулись плотной пеленой умных фильтров, отсекая агрессивный неоновый свет города. Пространство пентхауса, казавшееся Питеру до этого бездонным и враждебным, вдруг стало уютнее. Вдоль потолка и по периметру пола вспыхнуло мягкое янтарное свечение скрытых ламп, преображая все вокруг. Питер уже и забыл, каково это — видеть другие тона, помимо неона и синего, холодного цвета. Новый свет не был ярким, не резал привыкшие к темноте глаза, но выхватывал из полумрака детали, которые прежде были полностью скрыты в тени. И теперь он мог разглядеть даже самые дальние и потаенные, ранее неразличимые углы огромного зала. — Добро пожаловать домой, — торжественно произнес Тони. — К нам домой. Питер вздрогнул, внутри вспыхнуло отчаянное желание закричать, что это место никогда не станет его домом, однако здравый смысл вовремя подсказал, что это приведет лишь к новому бессмысленному спору, на который у него совершенно не осталось сил. Поэтому он проглотил протест и принялся молча изучать пространство, переводя растерянный взгляд с одной детали интерьера на другую. Тони полностью убрал руки и отступил на шаг, давая ему возможность оценить масштабы своих владений. Окна справа и прямо, образующие стеклянный угол, больше не выглядели как черная бездна. Теперь, когда матовые фильтры отсекли огни ночного города, в стеклах отразилась сама комната. В самом углу, на стыке стеклянных стен, к восьмиметровому потолку тянулось живое дерево с причудливо изогнутым стволом, густой, раскидистой кроной и темно-зеленой, почти черной листвой. Питер легко мог представить, как над этим шедевром поколениями трудились лучшие садовники, пока Старк не купил его и не запер в Башне точно так же, как запер и его самого. С противоположной стороны, сразу за тем местом, где барная стойка обрывалась у основания витиеватой каменной лестницы, открывался вид на огромную стену-библиотеку. Ее полки сделанные из темного дуба, уходящие под самый потолок, едва выдерживали вес сотен книг. Если бы Тони разрешил ему приходить сюда, Питер с удовольствием бы прочел их все до единой. Вспыхнувшее янтарное свечение позволило разглядеть и то, что каменная лестница вела на внутренний балкон, который верхним полуэтажом нависал под потолком и скрывал в своей высоте проход к приватным комнатам Башни. Чуть поодаль от дивана, на невысоком постаменте, тускло поблескивал непонятный прибор. Его тонкие латунные кольца плавно и циклично вращались в воздухе без какого-либо видимого механизма, подчиняясь скрытым под полом магнитным полям. Питер задрал голову вверх. Потолок пентхауса оказавшийся полностью стеклянным, открывал вид на ночное небо, и в измученном разуме Питера промелькнула неуместная мысль о том, как невероятно, должно быть, оказаться здесь во время сильной грозы. Закутаться в плед, раскинуться на этом огромном диване и смотреть какой-нибудь старый фильм под грохот разбивающихся о стекло капель, полностью отгородившись от безумного мира. Интересно, у Тони есть проектор? Но по-настоящему Питер оцепенел, когда обернулся назад. Далеко позади него, отсекая жилую зону от скрытого прохода на лоджию, из узкого зазора под самым потолком без единого всплеска и брызг вниз хлынул поток воды. Водопад спускался плотной стеной и бесследно исчезал где-то в глубине фактурных темных плит на полу, мгновенно наполнив пентхаус гипнотическим шумом падающей воды, от которой воздух стал влажным и прохладным, пахнущим горной рекой и свежестью. — Нравится? — спросил Тони спустя минуту и широко улыбнулся, обнажив зубы. Улыбнулся совсем не так, как любил улыбаться теперь — вальяжно, снисходительно и, как сказал бы Питер — отвратительно. Та улыбка сидела у Питера в печенках, он наблюдал ее десятки раз в день на голограммах над Нью-Йорком и оттого ненавидел всей душой. Сейчас Тони улыбнулся неожиданно тепло — так, как раньше, в те далекие времена. От этого мимолетного проблеска прежнего Старка в груди Питера разлилась щемящая, болезненная нежность; его до глубины души поразил сам факт того, что этот человек все еще умеет так улыбаться. — Я полностью переделал тут все. Специально для тебя. Раньше абсолютно во всей Башне было слишком неуютно. Теперь почти по-домашнему. Слова Старка, сказанные заботливым, мягким тоном, ударили по натянутым нервам Питера. Внутри мгновенно, точно от детонатора, взорвался ужас, смешанный с подступающей к горлу тошнотой. Это «для тебя» и «по-домашнему» прозвучало как окончательный приговор. О каком, к черту, доме мог говорить этот человек? Питера повело в сторону, когда комната перед глазами покачнулась. Он обхватил себя руками за плечи, пытаясь удержаться на ногах и не поддаться внезапно накатившей панике. По телу крупными волнами покатилась неуправляемая дрожь, которую было невозможно скрыть. Пижама ощущалась слишком тонкой, не способной защитить, а пространство перед ним, с безупречным дизайном и гипнотическим шумом водопада, показалось зловещим. Разум заметался в истерике, отказываясь принимать эту реальность и требуя немедленно прекратить этот кошмар. Ему до слез не хотелось находиться здесь, не хотелось привыкать к этим стенам и уж тем более называть это место своим домом. Настоящий дом остался там, в Квинсе, в их старой, пропахшей дешевыми аромадиффузорами и домашней едой квартирке, где обои отходили у плинтуса, а на кухне вечно подтекал кран. Ему нужно было вернуться туда, спрятаться в своей маленькой комнате и сделать вид, что последних месяцев просто не существовало. Но возвращаться было некуда и не к кому, ведь Мэй больше не ждала его там. Ее мир тоже был разрушен, и теперь она, едва живая, находилась в медицинском крыле этой же самой проклятой Башни. — Ты дрожишь, — заметил Тони, пристально вглядываясь в побледневшее лицо Питера, и тут же спросил: — Холодно? Питер резко мотнул головой в знак отрицания. Нет. Ему было не холодно. Ему было смертельно страшно и тошно от неизвестности. Тогда Тони медленно протянул руку вперед, великодушно давая ему фору и оставляя последнюю призрачную возможность отшатнуться, огрызнуться или проявить остатки своей дикой, упрямой паучьей гордости. Но у Питера просто не осталось на это сил. Он остался стоять на месте, так и не сделав попытки отстраниться. Тогда пальцы Тони легли на его дрожащее плечо, мягко увлекая за собой и заставляя сделать первый шаг в сторону лоджии. — Идём, покормим тебя.