Грань

***

      Это происходило, казалось, абсолютно бесшумно. Замок при повороте ключа не щелкнул как обычно. Стука металла, пусть даже завернутого в ткань, о дерево стола тоже не было. И слезы, которые катились по щекам, тоже были бесшумными.

***

      Она яркая. Крашеные волосы, алые губы, цветастая одежда. В привычно серых городах она выделялась из толпы, пока шла в наушниках, иногда подпрыгивая или вставляя танцевальные движения в ходьбу.

      Дома, где никто не видит её. Она кутается в чёрную толстовку и сидит неподвижно, хотя музыка всё ещё играет в декорированных наушниках. Слишком страшно оставаться наедине с собой. Она апатична и мрачна.

      Она улыбчивая и смешливая. Улыбка не сходила с её лица практически никогда. Лишь в моменты, когда было особенно тяжко, она могла позволить себе спокойно-нейтральное выражение. Она смеялась с самых разных шуток. И с очень глупых, и с очень умных, с локальных шуток и с известных всем анектодов, которые её родные травили не в первый и не во второй раз. Она смеялась при людях.

      Дома встречает тишина. Там не с кем пошутить и не с кем посмеяться. Не для кого натягивать на лицо клоунскую маску. Мышцы расслабляются и уголки губ тянуться вниз. Она не смеются с шуток, которые ей пишут люди, когда она дома. Она плачет в тишине, стараясь не издавать лишних звуков, чтобы не тревожить никого. И руки тянуться к телефону. И хочется позвонить, хочется поговорить с кем-то. Но нельзя. Нельзя рушить тщательно выстроенный для других образ.

      Она любящая и нежная. Она смотрела на своих любимых людей с такой нежностью во взгляде, которую сейчас трудно найти. Она касалась много и часто, пытаясь показать, что она рядом, что готова помочь, что человек, которого касались, любим до невозможности сильно.

      Дома она тоже любящая и нежная. Вот только боится, что навязывается. Боится, что любимый человек устанет от неё. Поймёт, что ошибся в выборе, что не сможет вынести её не в маске. В итоге бросит и найдёт кого-то получше. Поэтому лишний раз не пишет, не говорит. Чтобы не надоесть.

      Она сильная. Шрамы на руках и душе — тому доказательства. Не сдалась, не бросила пытаться. Она не скрывает их жарким летом. Шрамы на внутренней стороне плеч и запястьях приветливо торчат белесой сеточкой из-под рукавов футболки, кое-где виднеются рисунки и буквы. Она не стесняется их. Подробностей не рассказывает, говорит лишь дежурное «маленькой была и глупой».

      Она слаба. Она давно не пытается объяснить, что «так легче», что 'не видит иного способа'. Зачем? Посмотрят как на сумасшедшею и бросят что-то вроде «Ну и дура». О причинах знают только те, кто был рядом в самые паршивые моменты. Распространяться ещё кому-то — нет! «это ведь всё в прошлом» и «сейчас уже не страдаю этим» Самым свежим отметинам собственной слабости на рёбрах и внутренней стороне бедра всего пара-тройка дней.

***

             В какой-то момент становится невозможно даже дышать. Так от себя противно. От собственной слабости — тошнит. От вранья всем и каждому — голова раскалывается и путаются мысли. Так плохо становится, что аж стреляйся…

И тогда это звучит как идея.

      Выпросить у родственника, бывшего силовика, старое табельное — не трудно. Дядя знает, что она интересуется оружием, и потому оправдание «буду собирать и разбирать его. И рисовать его буду» звучит для него достаточно убедительно. Пистолет, бережно обматанный в ткань, перетекает ей в квартиру, кладётся под замок «до худших времён».       «Худшие времена» наступают через пару месяцев. Когда от одного своего отражения блевать уже тянет. От волос, от глаз, от формы носа, от улыбки — всё не то. Уродство чистой воды. Как это можно любить? Шрамы, родинки, прыщи — это лишь дополняет картинку уродства. «Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу Ненавижу.» — мантрой крутиться в сознании, а протвный голос, ее же голос, щебечет: «раз ты так к себе относишься, представь как относятся к тебе они. как ты им противна на самом деле».       Она плачет. Несколько часов, практически без остановки, но плачет беззвучно. Слезы оставляют на лице влажные дорожки. Глаза болят невероятно. И тогда она решает. Хватит.       Ключ тихо входит в замочную скважину и также тихо, практически беззвучно поворачивается. Дрожащими руками она вынимает пистолет, который бесшумно ложится на деревянный стол. Ткань тягуче медленно разворачивается. Будто это заставит её передумать. Но она непреклонна.       В обойме один патрон — ей больше и не надо. Записка написана уже давно и лишь ждала своего часа. Она лежит в файле перед ней, чтобы текст остался читаемым. Она смотрит на фотографию в телефоне — любимый человек улыбается, зелёные глаза весело поблескивают. Ей стыдно перед ним, но она так устала… Она пишет последнее люблю и выключает телефон.       Подставляет трясущийся в руке пистолет к виску. Выдыхает и прикрывает глаза. Выстрел.

      Впервые за долгое время наедине с собой она улыбается искренне и спокойно.