Свет над облаками

Дверь щелкнула и гравиплатформа глухо ударилась о косяк, когда живой русый парень нетерпеливо протолкнул её внутрь номера. — Курорт мечты, — провозгласил он, переступая порог и с интересом оглядываясь по сторонам. — Воздух — как в стерильной банке, перспективы — туманные, комната на троих, значит, жить будем в тесноте, но не скучно! Богдан прошел вторым и, как всегда, немного придержал дверь — для того, кто шел следом, как будто это была стеклянная ваза, а не такой же стройный подросток, как они оба. Люцик — в белом комбинезоне и со снежно-белыми волосами, как всегда, не обратил на это никакого внимания. Он молча ступил в середину комнаты, быстро окинул взглядом пространство и сразу направился к окну. Неизменный алгоритм его поведения, если только в помещении, в которое он попадал, были окна. Сел на подоконник, как влитый, почти бесшумно. Застыл. Глаза уставились в лохматое одеяло из облаков, которое колебалось ниже окна и сияло под солнечными лучами, как сумасшедшее. Спина такая ровная, какой просто не может быть у живых существ. Из-под ворота белого комбеза на шее едва виднелся край черного синтепласта, как сочленение на древних рыцарских доспехах. — Ну всё, — выдохнул Грицько, первый русоволосый парень, и передёрнул лопатками: чтобы только убедиться, что у него самого живая спина. — Устроился. Закрепил себе пункт наблюдения на ближайшую вечность. И не моргает. Он слегка толкнул Богдана локтем в бок и улыбнулся. Тот уже снял с гравиплатформы свой рюкзак и именно сейчас осторожно, как в присутствии спящего младенца, снимал на пол шестой и последний чемодан Лю. — Что ты так на него смотришь? — с улыбкой спросил брата Гриць. — Нормально смотрю... — Богдась, да ты на него смотришь, как на картину. И подписываешь: «Моему любимому господину Лю — с уважением, навсегда». Богдан скривился, но не возразил. Просто вытащил из багажа Люцикову сумку с одеждой — ту самую, где все сложено, но ничего не носится — и поставил у стены. Лю не пошевелился. — Кстати, а ты в курсе, что у Панкевичей теперь два андроида? Один из инженерной серии, второй — сапер. Их бабушка говорит, что один ей сказки нашептывает. По ночам. — Грицько вальяжно раскинулся на кровати. — Гуманизм набирает обороты! — Он не нашёптывает, — возразил Богдан. — Врёшь. И вообще, Лю не из таких. У него адаптация... тонкая. — Ага. Тонкая, как оптоволокно в космолёте. — Гриць подмигнул. — Но, если он за неделю не начнет разговаривать — его заберут под профильный надзор. Мама говорила: профиль серый, молчание стабильное, социо-ответ — ноль. А папа сказал — этот отпуск на каникулы, нас троих, без присмотра — последний шанс Лю. Потому что время на адаптацию почти исчерпано. Даже наши родители не всесильны и не смогут еще раз продлить срок. Богдан вздохнул: — Ну... Нам остается только надеяться. Здесь ему легче. Без сканеров. Без графиков. Без ежедневных отчетов... — Да я же не против, Богдась! Я только за, чтобы ты, брат мой, не задохнулся от собственной чрезмерной заботы. Потому что если ты еще немного помолчишь, то он так и не узнает, что ты в него влюблён, как школьница в старосту. А дальше что? — «не адаптированный», «отозванный», «утилизированный с почестями». И привет! — Грицю, брат... — Джордж! — громко перебил тот. — Я же тебя просил! Грицько — это когда в деревне и в шортах. А здесь — новый я. Международный. Междисциплинарный. Меня ждет стипендия в Братиславе, между прочим, а в дальнейшем — работа в Чикаго! — Хорошо, Джорджик, — мягко улыбнулся Богдан. — Не раздражайся уже. Джорджик-Грицько вздохнул, но сказал уже мягче: — Просто... сделай что-нибудь, пока ещё есть время. Здесь — мы. Там — будет наблюдение и, в конце концов, лабораторная каша из нашей «принцессы». Лю, конечно, да ещё Снежная Королевишна, но... Ты же у нас, Богданчик, разморозка по призванию. Думаю, из-за твоего психопрофиля Люцика к нам и отдали! Как последнюю надежду... Лю не обернулся, но... на мгновение наклонил голову. Едва-едва. Если бы это был кто-то другой, можно было бы подумать, что он слушает. — Видел? — прошептал Джорджик. — Он всё слышит. Так что ты — говори, не стесняйся. Хуже точно не будет! Или будет: он сфотографирует тебя на память в инфракрасном диапазоне — и молча забудет, хе-хе. За окном медленно плыли облака. Солнце скользило своими яркими лучами по их верхушкам, как по снегу. И они блестели как бледные лепестки розы, усыпанные алмазной пылью. Мало кто видел такую красоту, так близко — и сверху. *** На следующий день, после завтрака, Лю всё ещё сидел на том же подоконнике. Богдан медленно складывал вещи в шкаф. Грицько, из скуки, рылся в одном из чемоданов. — Богдась, а почему у нашего братика пять костюмов, шесть пар ботинок и свитер с эмблемой, которую даже в Институте послевоенной интеграции не видели? — Он сам выбрал. Ещё дома. Указал именно на эти вещи. Я спрашивал, но... — Конечно. Люцик почти не разговаривает. — Я думаю, очевидный ответ на этот вопрос: «Чтобы были». Разве люди выбирают себе одежду не по такому принципу? Что-то, вроде, понравилось, ли бросилось в глаза — и ладно. Это… как сигнал, я думаю. Или знак? — Хм… Это для гражданской жизни? — Гриць вытащил узкий серый пиджак, расправил его. — Это на первое свидание? Или для судебного процесса над самим собой? — Не смейся, Гри… Джордж. Это серьезно. — Да не смеюсь я. Просто, если Лю будет сидеть так в своем белом андроидском комбинезоне, печально известном на всю планету, ещё неделю — наши VIP-отдыхающие этого VIP-курорта, вместо того, чтобы с восторгом гонять на лыжах, начнут сраться по поводу интеграции нашего братишки и спрашивать, почему «не использует подготовленный образ» . А потом — под надзор. Технический перевод. Там ему точно не понадобятся ни галстук, ни туфли. Богдан медленно раскладывал вещи по ящикам. Думал. Каждая сложенная пара носков — была как ритуал. Лю не двигался. — Для него это как... возможности. Окна. Не в буквальном смысле. В смысле — жизнь, которая может быть, варианты будущего. Если он сам его выберет, — сказал Богдан. — Ну... пусть он уже скорее что-то выбирает. Потому что иначе выберут за него. Джорджик-Грицько положил пиджак на спинку стула. Отошёл к окну. Лю не шевельнулся, но в его взгляде появилась тень напряжения. Мгновение. Или это действительно, или просто луч света скользнул по лицу? — Лю, — позвал Джорджик. — Если хочешь — я отдам тебе свою рубашку. Красную. Она тебе подойдет. Только скажи. Или просто посмотри по-другому! Лю не ответил. Но взгляд на мгновение сдвинулся с облаков на отражение на стекле. На них. Это — пока всё. *** Прошел день. Второй. Третий. Незаметно наступил вечер четвёртого дня пребывания братьев в отеле. Солнце перешло на другую сторону и, видимо, уже почти скрылось за небосклоном. Облака, на которые смотрел из окна Лю, стали розовыми, оранжевыми, оранжево-красными, а их края плавились и текли раскаленным золотом. А выше, в сиренево-ультрамариновых сумерках неба остро и безжалостно, как блеск на острие стилета, холодно пылала огромная звезда. Гриць, который целыми днями отводил душу с лыжами на головокружительных снежных склонах — благо повод оставить брата с Лю был действительно важный, надышался свежего высокогорного воздуха и спал сейчас на своей кровати как убитый. С обветренных, розовых, почти детских губ стекала на подушку тонкая струйка слюны. В комнате пахло лимонной мятой — чайник только что закипел. Несмотря на всю пафосность и великолепие отеля, пить чай братьям нравилось у себя, своей «маленькой семьей на троих», а вкусняшки к чаю они приносили с завтрака и с обеда. Богдан наливал душистую жидкость осторожно, чтобы не пролить. Лю — на месте, на подоконнике, как всегда. Сидит, будто вмонтированный в раму окна. Свет пробивается сбоку, рисует очертания тела. Легкое, как у ангела. Почти прозрачное, в неизменном белом комбинезоне... — Тебе не холодно? — тихо спросил Богдан. Нет ответа. Он подошел, поставил чашку на подоконник. Остановился рядом — и тоже посмотрел на облака. Лю не двигается, смотрит в окно, на буйство воздушных красок, текущее под ними, как река времени. Богдан глотнул ароматного чая и поставил чашку. Не ближе, чем нужно. Не вторгаться. Не трогать. Не тревожить... — Ты всегда молчишь, — сказал он. — Но, кажется, всегда слушаешь. Лю не шелохнулся. Но воздух между ними изменился. — Я не знаю, что тебе позволено помнить. Но знаю, что есть вещи, которые остаются, даже когда их вырезали. Можно я что-то скажу? — прошептал Богдан. — Не ради ответа. Просто так. Лю молчит, а значит, не возражает. — Я знаю, что ты был другим. Раньше. И я не спрашиваю, кем. Но иногда... мне кажется, что ты сам не уверен — хорошо ли, что ты не помнишь, или плохо. Потому что если хорошо — значит, тот, кем ты был, был хуже, чем сейчас. А если плохо — то что-то важное забрали. Лю наклоняет голову, молча, но не механически. Это не сенсорная реакция, это... похоже на сомнение? Богдан сглотнул. В горле пересохло, но другого такого случая для разговора может и не представиться. Времени почти нет. — Я читал протокол для нашей семьи. Там написано: «В случае сохранившихся реакций на визуальные образы из боевого опыта, следует избегать стимуляции воздушной среды». Поэтому мы здесь, понимаешь? Мы с Грицьком, папа с мамой для этого устроили отпуск. Чтобы облака не были для тебя боем, а стали лишь воспоминанием. Но, может, тебе нужно не "забывать"? А знать, кем ты был — и решить, кем "хочешь быть"? Богдан посмотрел на облака. Они ползли медленно. Далеко под ними был большой и сложный мир, здесь — почти ночное спокойствие. Выше — только звезды и метеозонды. Спутников больше нет — выбили... — Когда я был маленьким, я верил, что наверху есть рай. И если долго смотреть на небо, то можно увидеть кого-то, кто тебя когда-то любил. Люцик... ты кого-то любил? — спросил Богдан. — Когда-то? Или... ты не знаешь? Лю медленно разжал пальцы. Скрещенные на груди руки легли на колени. — Я не знаю, — прошептал он. — Но иногда скучаю. Сам не знаю по чему. Просто… ощущение, что где-то был огонь. Смысл. А теперь там — только тишина… Богдан почувствовал, как что-то в нем сжалось. Он протянул руку и коснулся воротника комбинезона, как бы поправив его. Хотел сказать: «Ты не один», но не решился и опустил руку. — Меня боятся? — спросил Лю. — Нас всех. Тех, кто был... теми. Почему? — Потому что мы не знаем, что у вас осталось, — честно ответил Богдан. — Мы боимся, что если нажать не туда — что-то произойдет. Опасное... — Я не помню, как быть опасным, — сказал Лю. — Но я уже знаю, как быть одиноким. — Знаешь, иногда я думаю, что все люди вокруг боятся тебя не из-за твоего прошлого. А потому что ты... не нуждаешься в них. Не подстраиваешься. Ты можешь быть честным. И не умирать от этого. А мы все — не можем. Лю медленно поднял взгляд. Его глаза были — как небо перед грозой: светлые, но напряженные. Он сделал вдох и посмотрел прямо на Богдана. — Спасибо, что ты говоришь. Это... как трещина. И сквозь нее проникает немного света. И смысла. Богдан кивнул. Сердце билось быстрее, чем нужно, почти выпрыгивало. — Я... и дальше буду говорить, если ты не против. — Я не против, — сказал Лю. — Я просто... просто не знаю, что ответить. *** Им оставалось ещё три дня отпуска. Курорт казался выше, чем раньше, словно корабль над бурным белым морем. Облака как будто отступили — то ли это было физически, то ли чисто в восприятии постояльцев. Джордж был везде… Шутил без конца, как будто его какая-то муха укусила! О чае, о тишине, о тучах, о молчании Лю. О нерешительности Богдана. Тема комбинезона появлялась снова и снова. Шутя, шепотом, иногда — с намеком. — Знаешь, Богданчик, — сказал он как-то, раскладывая печенье в ряд на столе, — если у Люцика не появится хоть одна складка на этом комбинезоне — я официально признаю его сверхчеловеком. — Может, он и есть сверхчеловек. Но пока — просто Лю, — ответил Богдан. — Ой, ты опять о нем так говоришь, как будто он тебе нрав... А, ну да. Прости, что я живу в мире, где ты все ещё не признался в любви нашему беленькому холодильнику, а-ха-ха! Богдан скривился, но что взять с мелкого гадёныша? А обижаться на ребёнка — это не уважать себя. Тьфу! Гриць, то есть Джорджик, как будто не мог смириться с тем, что кто-то в отпуске может ходить все время в одном и том же, да ещё и в белом. — Серьезно, Богдась, — заявил он как-то, рассматривая Лю со спины, — это же не курорт, а стерильная камера. Нам только не хватает ультрафиолетовой лампы и дезинфектора на дверях. Богдан вздохнул. — Это его выбор. Ему в этом удобно. — Удобно? — Джордж угрожающе поднял бровь. — Это же не «удобно». Это — ритуал отчуждения, в ткани медицинского образца! На следующий день Джорджик нашел способ завести этот разговор снова. — Я вот думаю, — сказал он, сев на кровать и глядя на Лю, который, как всегда, сидел у окна, — а не пришит ли он к нему? — Что? — не понял Богдан. — Ну, к комбинезону. Может, это одна биосистема, и если снять — он просто... выключится? Лю не шевельнулся. Но его глаза на мгновение блеснули. Возможно, от солнечного света, а возможно, нет. Позже, ночью, Джорджик, запихивая закуску в холодильник, крикнул через всю комнату: — Эй, Богдась! Если Лю вдруг захочет переодеться, у меня есть футболка с надписью «Free Will Mode Activated». «Режим свободной воли активирован», разве не замечательно? Именно то, что доктор всем андроидам прописал! Я бы такие футболки им всем поголовно выдавал, ага? Там еще кнопочки «On/Off» нарисованы, и нужна окрашенная в зеленый цвет, чтобы, бедняги, не ошиблись! — и захохотал. Богдан только закатил глаза на эти разговоры и отвернулся к стене, спать. Однако Лю — повернул голову на десять градусов, в сторону насмешника, и поджал губы. — Ты уверен, что это не хирургический прикид, Богдась? — хмыкнул Джорджик на следующий день, когда Лю молча проходил мимо. — Я боюсь, что он меня сейчас загипнотизирует и вырежет почку! — Джорджик нарочито вздрогнул и сделал «испуганные глаза». Богдан не смеялся. Он... смотрел на объект обсуждений. Дольше, чем нужно. И Лю — это замечал. Не оборачивался, но... знал. Однажды вечером, когда облака за окном ложились особенно ровно, и Богдан под этим предлогом подошел «полюбоваться видом», Лю прошептал: — Я вспомнил. Почему «Лю». Линейка стратегической авиации в стратосфере «Люцифер». Вот кем я был. Вспомнил, пока смотрел на облака. Ты... не боишься? Богдан отклонил голову немного в сторону, оглядывая "брата", как будто размышлял над его вопросом. А потом, внезапно, взялся за воротник его комбинезона — и поправил, задержавшись пальцами, чтобы провести по выступу черного синтепласта, над ослепительно белой тканью. — Ты мне нравишься потому, что это ты. — Простите! — воскликнул Джорджик, не удержавшись. — Это что сейчас было? Соблазнение через ткань?! — Замолчи, — буркнул Богдан, краснея, как рак. — Да я же только вдохновляю! — Джорджик подмигнул. — Потому что ты у нас прирожденный размораживатель спящих принцесс. Или, в твоем случае, декодировщик заколдованных искусственных принцев. Приручитель диких, опасных, но о-о-очень грустных ангелов. Напомни-ка, каким способом там принцесс будили? Богдан бросил подушку в шутника — и тот с хохотом отбежал, высовывая язык, как малый ребёнок. Ужас, какая глупость!!! *** Вскоре наступил день отъезда. Все вещи уже были сложены. Солнце светило как будто не так ярко, нежнее. Богдан, со своим рюкзаком на спине, стоял у двери, держа один из чемоданов Лю. Джордж что-то напевал под нос, явно пародируя военный марш. Лю стоял у своего последнего чемодана и смотрел на разноцветные рубашки, джемперы, тёмные брюки. Богдан подошел ближе. — Люцик? Помочь? Хочешь… надеть что-нибудь другое? Лю не обернулся, только закрыл чемодан. — Сейчас — нет. Но когда мы приедем домой… я сниму этот комбинезон. Для тебя. *** Люди, наконец, ушли. Комната опустела. Облака за окном медленно расходились. Впервые — так широко, что была видна земля. Кроме мебели в комнате остались воздух, тишина и солнечные лучи. Когда-то давно, ещё дома, Лю говорил: «Если долго смотреть, как свет проходит через стекло, он может остаться — внутри». Теперь это уже не была метафора. Она — тихо и как-то совершенно незаметно, превратилась в правду. ____________________ Глоссарий От автора: этот глоссарий создан с помощью ИИ. Рассказ на его основе и аннотацию писала исключительно я. ⚙️ Глоссарий: Социальные реалии мира Люцика --- 🪖 Линейка Люцифер Официальное название: АИП-Л «Люцифер» — «Андроид Интеграционный Пилот, линейка Люцифер». Разработаны для высотного боя и навигации в условиях стратосферы. Запомнили свет над облаками — но не войну. --- 🏛️ Институт послевоенной интеграции (ИПИ) Контролирует судьбы бывших боевых ИИ. Делит андроидов по категориям: «Адаптированный» — живет в семье. «Нестабильный» — под наблюдением. «Условно деактивированный» — изолирован в учебных или технических учреждениях. --- 🧪 Адаптационные профили У каждого ИИ — «профиль интеграции», где фиксируют: уровень социального ответа, эмоциональный отклик, языковую инициацию, телесное взаимодействие. Лю не проваливает тесты — но и не проходит. Застрял в тишине. --- 🏫 Программы «Семейного прикрепления» Андроидов передают в семьи преподавателей, ученых, психологов. Такая семья получает этические баллы и надзорную ответственность. Мать Богдана и Джоржика — профессор, участница программы. --- 🛑 Меры окончательной реакции Если субъект «не демонстрирует признаков прогресса» в течение двух лет: его могут перевести в специализированный центр, перепрофилировать в технический сегмент или — деактивировать с почетной отметкой. --- 💬 Разговорные сокращения «Молчун» — андроид, который не вступает в речевой контакт. «Статический» — формально исправный, но без явного отклика. «Серый профиль» — низкий социальный потенциал. «Чудак» / «Тот, кто смотрит» — неофициальное прозвище для ИИ, которые часто застывают у окон.