mockingbird / Пересмешник

Когда это случилось впервые, он был слишком мал, чтобы даже помнить об этом. Ему было пять или может быть, шесть лет — юный принц старого королевства. Однажды он станет королём, с плечами, обременёнными выбором, с нахмуренным лбом от тяжести целой нации. Тогда он будет удивляться, как его отцу это удавалось, и наконец простит его за такие дни, как этот. Потому что однажды Фанди станет королём. Но сегодня он всего лишь ребёнок и его отца нигде нет. Он бродит по коридору в сопровождении свиты стражников. Он никогда не один, даже когда хочет быть. Возможно, это цена безопасности, цена быть бьющимся сердцем королевства, центром. Ребра слишком сильно сдавливают его, и иногда они кажутся прутьями серебряной клетки. Он проходит под картинами и вазами с цветами и спрашивает каждого встречного: «Вы видели моего отца?» Одна из стражниц качает головой. Другая пожимает плечами. «Вы видели моего папу?» Дворецкий хмурится, служанка извиняется. «Вы видели моего папу?» Наконец, кто-то отвечает утвердительно. Принц вздыхает с облегчением и следует указаниям к одной из библиотек замка. Стражники следуют за ним, словно тени. Дверь приоткрыта, и сквозь щель он видит отца, сидящего за столом, перебирающего пыльный свиток перед собой, его усталое лицо обрамлено стопкой книг. Это лицо говорит о том, что беспокойство может быть нежелательным, но Фанди слишком молод и слишком любим, чтобы понимать, как это выглядит. Везде ему всегда рады, так что кто может винить его за то, что он никогда не задумывался о том, что есть места, куда отец не хочет, чтобы он ходил? –«Папа?» Фанди толкает дверь, его стражники стоят по стойке смирно в коридоре. –«Папа, мне нужно…» –«Хм?» Отец не поднимает глаз от работы, его нахмуренные брови не разглаживаются. –«Может быть, позже, Фанди». Фанди надувает губы. Что может быть важнее этого? Что важнее него? Он ещё не понимает, что, хотя для него отец был просто человеком, который играл ему колыбельные и укладывал спать сладкими домашними сказками, и который никогда не мог отказать маме, для всех остальных все было иначе. Для остального королевства он был королём Уилбуром, защитником королевства, правителем королевства и победителем битвы в Голубой Долине. –«Но папа», — снова пытается Фанди, доставая что-то из кармана. —«Мне просто нужно, чтобы ты посмотрел». Он подходит ближе к столу, достаточно близко, чтобы увидеть слова, нацарапанные на отцовском свитке, слова слишком длинные и слишком крупные, чтобы он мог их произнести. –«Пожалуйста? Посмотри». –«Не сейчас», — говорит Уилбур с ноткой раздражения. Это, по крайней мере, Фанди понимает по всем тем случаям, когда их семейные ужины прерывались каким-нибудь дворянином, надеющимся втиснуть последнюю королевскую просьбу перед концом дня. Обычно их прогоняли одним взглядом мамы или дяди Фанди. Если бы мама могла, как она однажды сказала, она бы заперла двери замка на засов, как только солнце начало бы садиться. Но все они знали, что она никогда этого не сделает. И Уилбур тоже.

–«Это твоя вина, знаешь ли», — однажды услышал он, как дядя говорил его родителям. –«Вы готовы сломаться ради первого, кто попросит». Отец так сильно рассмеялся, что Фанди боялся умереть от смеха. –«Ты обвиняешь меня в чрезмерной самоотверженности?» — сказал он, наконец успокоившись. –«Ты?» –«Потому что лицемерие — это его вина, дорогой», — сказала мама, улыбаясь поверх края бокала с вином. Скоро маленький Фанди забудет этот разговор. А этот — еще немного.      

–«Папа», — снова говорит он, на цыпочках заглядывая за отцовский стол, пытаясь встретиться с ним взглядом. –«Пожалуйста…» –«Я сказал, не сейчас, Томми». Повисает глубокая тишина, нарушаемая лишь звуком пера отца, царапающего свиток — быстрыми, торопливыми мазками чернил, которые внезапно, резко обрываются, когда он сам осознает свою ошибку. Он откладывает ручку. Наконец он поднимает взгляд. Да, Фанди забудет этот разговор. Но он никогда не забудет выражение лица своего отца. –«О», — тихо выдыхает Уилбур. Он смотрит на Фанди широко раскрытыми глазами — словно видит призрака, или, возможно, оживляет его силой воли. И снова, тише –«О...». –«Я не…» — начинает Фунди, но не успевает договорить. Отец так быстро перебегает через стол, что чуть не перепрыгивает через него. От этого движения стол трясётся, книги опрокидываются, чернила разливаются, но Уилбур не оглядывается, даже не моргает, подхватывая сына на руки. Он прижимает Фанди к своей груди так крепко, что тот издаёт удивленный писк. Уилбур держит его так крепко, словно тот исчезнет, если ослабит хватку, а Фанди пока не понимает, поэтому пытается вырваться из отцовских объятий, как это свойственно всем детям. –«Папа, — жалуется он. — Я не могу дышать».- –«О, боже, прости», — говорит Уилбур, отстраняясь, чтобы посмотреть Фанди в глаза. –«Прости. Мне так жаль». Рука Фанди тянется к щеке отца. –«Почему ты плачешь, папа?» Уилбур лишь смеётся, даже когда по его щекам текут слезы. Словно тёплый дождь, стекающий по пальцам Фанди. Уилбур все ещё смеётся, целуя волосы Фанди и разглаживая их свободной рукой. Он давно уже не носил Фанди вот так. -Он слишком быстро растёт, часто жалуется он жене. Он прекрасно растёт, отвечает Салли. Просто ты ещё не готов отпустить его. Будем ли мы когда-нибудь готовы? Салли лишь смеётся. Они оба уже знают ответ.- Теперь, когда он снова держит Фанди, он считает нелепым, что когда-либо выпускал его из рук. В первые месяцы отцовства он носил малыша в слинге на груди или качал его на коленях, даже когда присутствовал на заседаниях совета и подписывал королевские указы, даже когда ел печенье с чаем или писал очередную песню. Он никогда не мог отсутствовать слишком долго, иначе чувствовал бы разлуку как болезнь в душе. Со временем это изменилось, потому что вдруг Фанди смог ходить, а потом и бегать, и Уилбуру пришлось отпустить его. Какое же непостижимое чувство он испытывал сейчас, отпустить ребёнка. Но он должен был это сделать, потому что Фанди все ещё извивается, пытаясь вырваться, и он медленно, нерешительно ставит Фанди на ноги. –«Прости», — снова говорит он, обращаясь и к сыну, и к мальчику, которого он когда-то слишком много раз отсылал прочь. Он никогда не должен был выпускать их из виду. Он должен был принять каждую каплю, которую они ему давали. Каким же дураком он был — каким дураком он и остаётся — забывая, что каждая секунда была долгом, который Вселенная могла взыскать по своему желанию. –«Все в порядке», — говорит Фанди, его недоумение сменяется восторгом. В его возрасте эмоции — вещи непостоянные, легко отвлекаются на следующее новое чувство. –«Хочешь посмотреть, что я сделал?» Уилбур присел перед сыном, улыбаясь и вытирая слезы. –«Конечно», — сказал он. Он бы взял всё что угодно. Всё.- Фанди взял свёрнутую бумагу в руку и с гордостью показал её отцу. Уилбур моргнул, еще раз моргнул, а затем наконец улыбнулся. –«Это… я?» — неуверенно спросил он, указывая на беспорядочную фигуру из линий и кругов, которую нарисовал Фанди. –«Мм-г!» –«А это там, это твоя мама?» –«Ага! А это я в её корзинке, видишь?» Фанди указал на рыжеволосое существо на спине Салли, которое Уилбур сначала принял за вторую голову. –«А это…» Взгляд Уилбура скользнул к третьему человечку из палочек, размахивающему чем-то, что могло быть мечом или половником. –«Почему у твоего дяди Техно зелёные волосы?» Фанди переминается с ноги на ногу, улыбаясь ямочками на щеках, которые он унаследовал от отца. –«У меня закончились розовые чернила». –«Должен сказать, — говорит Уилбур, — зелёный ему очень идёт». –«Я тоже так думаю!» — искренне отвечает Фанди. Затем, немного смущённый, но стараясь не выдать этого, он спрашивает: –«Тебе нравится?» Уилбур улыбается и треплет сына по волосам. –«Мне очень нравится, — говорит он. — Это самая красивая картина, которую я когда-либо видел».- Он будет говорить это обо всем, что когда-либо нарисует Фанди, и это никогда не перестанет быть правдой. Он будет хранить каждую из своих работ, некоторые в рамах, другие — с почтением в позолоченной шкатулке, которую он держит у своей кровати. При каждой возможности он будет хвастаться этим перед всеми, кто спросит (и даже перед теми, кто не спросит), а Фанди, повзрослев, будет притворяться, что ему стыдно за свои детские рисунки. Даже когда Фанди расцветает в своём мастерстве, рисуя широкие, невероятно детализированные пейзажи и портреты, настолько реалистичные, что их персонажи словно выпрыгивают из рамок, любимым рисунком Уилбура всегда останется тот первый, с зелёными волосами и мечом - половником Техно, двойной головой Салли, выпученными глазами Уилбура и попыткой маленького Фанди поставить подпись художника внизу: –«От Фанди, — гласит надпись. — Лучшему папе во всем мире».- Когда Уилбур показывает его Техно тем вечером, Техно читает надпись, смотрит на сияющее лицо Уилбура и говорит: –«Уилбур, тебе нужно нанять лучшего репетитора по лингвистике».- Во второй раз это происходит, когда Фанди застаёт своего дядю в плохой день. Когда он станет старше, он поймёт, что у дяди Техно было много плохих дней. Просто ему не разрешали их видеть. Чаще всего всё работало как часы: дядя Техно внезапно извинялся и уходил с завтрака, а если Фанди пытался последовать за ним, отец или мать придумывали какую-нибудь отвлекающую историю. Долгие отсутствия дяди объяснялись фантастическими рассказами о приключениях, которые могли бы быть правдой для того человека, которым он был раньше, но уже не были правдой. Мать с лёгкой улыбкой: –«Твой дядя сражается с пиратами в Южном море». Отец с задумчивым видом: –«Нужно убить дракона».- Но на самом деле дядя никогда не отходил слишком далеко. Со временем Фанди узнал любимые места своего дяди. Иногда это были склепы под замком. Иногда — спальня, когда-то принадлежавшая другому дяде Фанди, которая осталась нетронутой и чистой. Иногда — одна из заброшенных башен замка. Сегодня у дяди Техно нет возможности спрятаться. Фанди находит его в увитом плющом павильоне, молча смотрящего на одну из мраморных колонн. –«Дядя Техно?» — спрашивает он. Техно не двигается. Не поворачивается. Если бы не медленное поднятие и опускание его груди и едва заметное шевеление моргающих ресниц, он мог бы быть просто ещё одной статуей в саду. Фанди неуклюже переминается с ноги на ногу. В пятнадцать лет он делает почти все неуклюже. –«Дядя Техно», — снова тихо говорит он. –«Доброе утро». При этих словах Техно поворачивается и видит своего племянника с охапкой художественных принадлежностей. Мольберт стоит наготове посреди павильона. Внезапно вспоминается обещание: он сказал, что позволит Фанди нарисовать его сегодня. Техно снова медленно моргает, словно выходя из долгого сна, из которого он ещё не был готов выйти. Техно не говорит «доброе утро». Вместо этого он спрашивает: –«Когда ты так вырос, малыш?»,- потому что Техно до сих пор помнит его как малыша, неуверенно делающего свои первые шаги в его объятиях, как пятилетнего, держащегося за его палец, когда они переходили дорогу, как маленького мальчика, сидящего у него на плечах, чтобы дотянуться до яблока высоко на дереве. Фанди улыбается, во все белые зубы и с ямочками на щеках, и волосами, которые завиваются на самых кончиках, как волны, отражающие свет алого заката. Уилбур когда-то без особого энтузиазма сокрушался, что в его сыне нет ничего от него, что это все Салли, но он никогда не видел Фанди таким: долговязым, неуклюжим, просящим об услуге под меняющейся тенью стен глицинии. Фанди сразу видит перемену. На мгновение маска Техно спадает, и Фанди видит его насквозь. Он сразу понимает, что это было не то, что ему следовало видеть, и быстро отводит взгляд. Но Фанди — внук художника, и сам он художник, и этот образ запечатлелся в его памяти, даже когда он пытался его забыть, и вдруг он точно знает, какие краски нужно смешать, чтобы получить именно тот оттенок, что и в закрытых, полных горя глазах Техно. Фанди хочет, чтобы это исчезло. Он хочет взять всё, что беспокоило его дядю, всё это, и нести это за него. Он хочет, чтобы его дядя Техно улыбнулся. Видите? Он сын своего отца, до мозга костей. –«Может быть, — говорит Техно, отворачиваясь, — нам стоит сделать это в другой день, Фанди».- –«Но…» Фанди разбрасывает свои принадлежности по полу и опускается на колени, отчаянно хватаясь руками за что-нибудь, что могло бы всё исправить, что могло бы заставить его дядю остаться. –«Смотри, мама купила мне новую краску в городе, и, кажется, она точно такого же цвета, как твои волосы, видишь?» Фанди поднимает тюбик с краской, полный надежды, и обнаруживает, что дядя всё ещё стоит спиной и удаляется. И дрожит, но Фанди слишком занят тем, что перебирает краски, чтобы это заметить. –«А я… я хотел использовать этот новый оттенок жёлтого для твоих цветов. Знаю, в прошлый раз они были не такими яркими». –«Фанди», — вздыхает Техно. Несмотря на раннее утро, он никогда ещё не чувствовал себя таким уставшим. –«В другой раз». Фанди игнорирует его. –«А вот новая кисть, которую я хочу опробовать». –«Фанди». –«И, эмм, вот эскизы, которые я уже начал…» –«Фанди». –«И я знаю, как ты занят завтра, так что сегодня единственный день… –«Боже мой». Техно наконец оборачивается, тяжело дыша, и выпаливает: –«Томми, ты когда-нибудь научишься закрывать свой рот?» Он сожалеет о словах ещё до того, как они слетают с его губ. Он почти протягивает руку, чтобы выхватить их из воздуха, запихнуть обратно и проглотить, прежде чем Фанди услышит их. Но он не может взять свои слова обратно, и Фанди не может забыть их, как бы Техно ни молился об этом. Лицо Фанди омрачается. Нет ничего хуже, чем боль от повышенного голоса человека, обычно нежного и мягкого. Это не заставляет Фанди думать, что его любят меньше. Это просто заставляет его думать, что его любят немного меньше. Но он пытается отмахнуться от этого, притвориться, что слова не обрушились на него, как тяжёлый мусор. Он поспешно собирает свои художественные принадлежности с пола. Сейчас все это кажется глупым. Детским. Ему пятнадцать — он уже должен знать, когда он не нужен. –«Ты прав, прости», — говорит он. Тюбики с краской скатываются с его рук. Он наклоняется, чтобы поднять их; при этом кисть падает на пол. Боже, он даже не может нормально уйти. –«Мы сделаем это в другой раз». –«Фанди, малыш, это было не…» — начинает Техно. Фанди не поднимает глаз от пола. Он снова шарит в поисках своих вещей. –«Нет, всё в порядке. Всё правда в порядке. Мне пора идти. Я пойду».- В его голосе слышится напряжение человека, который изо всех сил пытается сдержать слёзы. Он тянется за кистью, которая скатилась в сторону. Израненная рука успевает схватить её раньше, чем он успевает. Наконец он снова поднимает глаза и видит своего дядю Техно, присевшего перед ним на корточки, встречающегося с ним взглядом, и Фанди стыдится слёз, которые наворачиваются непроизвольно. –«Ах, чёрт», — говорит Фанди, пытаясь рассмеяться сквозь внезапную тяжесть в груди. Он вытирает лицо о плечо, даже не понимая, почему плачет. Он скоро поймёт, через день рождения, что в пятнадцать лет все кажется намного масштабнее. –«Серьёзно, дядя Техно, я могу сегодня нарисовать кого-нибудь другого, хорошо?» –«Нет». Техно сунул кисть в руку Фанди.

–«Нарисуй меня».

В павильоне, где он когда-то тренировал двух мальчиков для войны, Техноблейд сидит, скрестив ноги и сложив руки на коленях. Его заплетённые волосы мягко ниспадают на плечо, усыпанные свежими ромашками и жимолостью. За мольбертом его племянник дуется, обдумывая свой холст, затем свой сюжет, а затем снова свой холст. –«Извини, — говорит он, — можешь попробовать сделать взгляд…» –«Более задумчиво?» — предлагает Техно. –«Более лихим? Как воин, только что вернувшийся с поля боя?» –«менее зажатым», — заканчивает Фанди. Техно едва сдерживает смешок. Фанди слышит в нём напряжение, словно в расстроенной скрипке. Что-то всё ещё не так. Что-то всё ещё нужно исправить. В Фанди есть инстинкт, унаследованный от мальчика, которого он никогда не узнает, заполнять тишину шумом. Но он знает, что сейчас нужно его дяде Техно. Поэтому он замолкает и начинает рисовать. Тишина оседает, как пыль на заброшенном городе. За павильоном солнце продолжает восходить, птицы продолжают петь, а цветы продолжают медленно подниматься к недосягаемому небу. Но внутри, увитые плющом, единственным звуком является размеренное царапание карандаша, а затем — мягкие мазки кисти. Техно наблюдает, как маленькое личико Фанди сжимается от сосредоточения, он так же увлечён своим искусством, как и он сам увлечён своими мыслями. Когда он так вырос? Техно думал, что следил за ним как можно внимательнее, а потом вдруг, каким-то образом, Фанди все равно умудрился вырасти из своей старой одежды, не заметив этого. Когда-нибудь он перерастет и Техно. Тишина успокаивает, и после нескольких долгих часов Техно приходит в себя настолько, что говорит. –«Это не твоя вина». Кисть Фанди дрожит на холсте, размазывая синий цвет сапфировой серьги его дяди. Он ждёт, что Техно продолжит. Проходит некоторое время, но в конце концов Техно делает глубокий вдох, который гасит огонь, бушевавший в его груди все утро. –«Он никогда не исчезает», — тихо говорит Техно. –«Эта проклятая скорбь. Становится легче переносить. Становится легче. Она заманивает тебя в ложное чувство безопасности, а потом застаёт врасплох. Каждый чертов раз».- Его руки то сжимаются, то разжимаются на коленях. –«Но потом ты снова поднимаешься. Всегда поднимаешься, хорошо, малыш? Нельзя позволить горю победить».- –«Я понимаю», — говорит Фанди, и он действительно верит, что понимает. Техно улыбается, с нежностью и грустью, потому что, боже мой, действительно невозможно воспитать ребёнка, который не выдержит потери. Он может попытаться, и он попытается. Он может научить Фанди всему, что знает, так же, как учил своего отца, но горе — это не война. Это приливная волна. Он не может остановить её от того, чтобы сбить Фанди с ног. Лучшее, что он может сделать, это научить ребёнка плавать. –«Мне иногда нужно побыть одному, вот и всё», — говорит Техно. –«В этом нет ничьей вины. Тем более твоей». Фанди осторожно кивает. – «Ты… всё ещё хочешь побыть один?» Техно улыбается. –«Нет», — говорит он. –«Не сейчас».- Фанди быстро прячется за мольбертом, чтобы скрыть головокружительную улыбку, которая вырывается из него, словно одуванчик, пробивающийся сквозь булыжник. Он не успевает вовремя; его дядя замечает ямочки на щеках, такие знакомые, что у Техно сжимается сердце. В конце концов, он же племянник дяди. Фанди заканчивает картину. Глаза дяди переданы идеально. Улыбка — ещё лучше. Картина всё ещё висит в спальне Техно, прямо над зеркалом. Что нужно, чтобы погубить королевство? Дипломатический визит в соседнюю империю. Молодой принц, почти достигший совершеннолетия, отчаянно стремящийся доказать свою состоятельность, говорящий: «Я могу справиться сам». Отец, учащийся отпускать; материнское убеждение, что их сын достаточно силён, что всё будет хорошо — то, о чём она пожалеет ещё до рассвета. Колонна карет и королевских гвардейцев, проезжающих через тёмный лес. Тёмные тени, скользящие между деревьями, ожидающие. Королевство падает от одного удара по своему слабому месту, и нет ничего мягче чем его сердца. Королева ждет у окна, наблюдая за дорогой, ведущей домой. Он скоро должен вернуться, думает она. Она смотрит на часы. Он должен был приехать час назад. Уже поздно, слишком поздно, и она предполагает, что дорога могла быть слишком трудной для ночной езды. Он мог быть в придорожной гостинице, грея ноги у камина, или уже спать, чтобы завтра рано выехать. Он мог вернуться к завтраку. Разум королевы успокаивается. Но сердце матери пылает. Наконец, движение: тень проплывает под стенами замка. Вдали королева слышит грохот лошади, мчащейся на полной скорости. Всего одна лошадь. Всего один всадник, когда её сын уехал с дюжиной. Что-то не так. Рука Салли сжимается в кулак. Фанди просыпается на третий день после похищения и подслушивает разговоры своих похитителей. В заброшенной крепости, где его держат, стены эхом отдаются, и он слышит каждое слово из-за решётки своей камеры. Похитители теряют терпение. Они отправили записку с требованием выкупа два дня назад и до сих пор ничего не слышали из замка. Они обсуждают возможность того, что записка могла потеряться. Может быть, замок все ещё пытается получить их требования. –«Или, — грубо говорит один из них, — может быть, они просто не придут».- Внутри своей тюрьмы эха принц замирает. В шестнадцать лет Фанди — самый старший из всех, кем он когда-либо был, но он никогда не чувствовал себя таким одиноким. В конце концов, им не стоило бояться, что они не придут. Им следовало опасаться, что они... На семьдесят четвёртом часу после пленения Фанди, и ни минутой позже, король, королева и генерал прибывают в тишине. Первый погибший даже не успел крикнуть предупреждение, как стрела вонзилась ему в грудь. Из леса летят новые стрелы, разгоняя лагерь похитителей, словно муравьев перед копытами жеребца. Нескольким из них удаётся поднять тревогу и поднять оборону. Они пытаются оказать достойное сопротивление. В конце концов, группа бандитов, похитивших принца, не сдастся так легко. И, может быть, если бы они взяли другого принца из другого королевства, они бы продержались дольше. Лучник выходит из леса в свет костра. Мерцающие факелы танцуют на лице, словно смерть. И хотя в его волосах есть седина, а вокруг гневных глаз — морщины, Уилбур заставляет всех помнить, что именно он выиграл войну против бога. Цепной кнут со скрежетом проносится по воздуху, обвиваясь вокруг ноги одного из похитителей. Он тянет его, кричащего, в темноту леса, где мать вонзает стрелу из арбалета прямо ему в открытый рот. Последнее, что он видит, задыхаясь от собственной крови, — это два существа с заплетёнными волосами. В алой дымке битвы он даже не может понять, кто из них когда-то был богом. Один из похитителей кричит с предупреждением –«Отступайте! Они привели целую чёртову армию!» И они привели. Но на самом деле понадобилось всего три очень злых, очень безжалостных человека, готовых на все, чтобы вернуть своего мальчика. Прибыли отец, мать и дядя. Фанди слышит все это. Эхо доносит до него все: крики, смерть, мольбы, тишина. А затем шаги, два — нет, три — бегущие по коридорам крепости. Он слышит, как распахиваются или полностью ломаются двери. Он слышит, как они зовут его. –«Вот», — слабо хрипит он. Он протягивает руку за прутья клетки, отчаянно махая ею. –«Я здесь. Мама, папа, дядя — я прямо здесь».- Его мать находит его первой, проносясь по коридору, как бешеная собака. –«Фанди», — задыхаясь, кричит, шепчет она, — «мой малыш», и чуть не сгибает металлические прутья, чтобы добраться до него. –«Мама», — говорит Фанди. В последнее время он пытался называть её «мамой», чтобы вести себя по-взрослому, чтобы отдалиться от ребёнка, которым он был раньше, но теперь всё, что он может сказать, это «Мама, мама», — рыдая в её окровавленную рубашку, снова маленький мальчик, проснувшийся от кошмара. Руки Салли обнимают его, почти раздавливая, и она держит его так, словно никогда больше не собирается отпускать. И вдруг на него набросились другие руки, приглаживая волосы, осматривая лицо, вытирая слезы, обнимая и обнимая его. Все они опустились на колени вокруг него, спрашивая, все ли с ним в порядке, или говоря, что все хорошо. –«О боги, о боги, Томми-… Фанди, я думал, мы тебя потеряли».- Он не знает, кто из них это сказал. Ему все равно. Это не имеет значения. Важно то, что он был в безопасности, что они пришли, и что он никогда не сомневался в их приходе. Почему он должен был сомневаться? Его воспитывали так, чтобы он сомневался во многом: в судьбе, в обещании обманщика, в слове политика, в предложении, которое слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но его никогда не воспитывали так, чтобы он сомневался в том, что его любят. –«Простите», — рыдает он, прижимаясь к ним. –«Простите, что заставил вас волноваться».- –«О, мой маленький чемпион, — говорит Уилбур, целуя его грязный лоб окровавленными губами, — никогда не жалей. Ты прощён ещё до того, как ты совершил ошибку». Его дядя Техно откидывает с лица вспотевшие волосы. «Привет, малыш», — мягко говорит он, когда их взгляды встречаются. Оба испытывают облегчение. Он здесь, и все будет хорошо. –«Давай отвезём тебя домой». Но то, как это происходит, редко бывает столь же интересно или столь же важно, как и причина этого. На самом деле, этого вообще не должно было случиться. Они назовут это чудом, даром Вселенной, чудом природы, которое случается раз в несколько жизней, и попытаются объяснить что-то необъяснимое. Но «как» редко бывает так же интересно или важно, как «почему». Одним теплым весенним утром завеса между мирами приподнимается. Совсем немного. Совсем чуть-чуть.

***

Король с изумрудом на шее стоит в нужном месте, в нужное время. Чудо из чудес. Совпадение, для самых циничных из нас. Он стоит у могилы мальчика, которого пережил дважды, ухаживая за сорняками и цветами, которые пустили корни вокруг любимого надгробия. Ветви плакучей ивы склоняются над ним, её листья, словно листья долины, танцуют на ветру, слегка пахнущем яблоневым цветом. Вокруг него бесчисленное множество роз, способных соперничать со звёздами. Король вдыхает. С приходом весны легко забыть о существовании зимы. Он желает, чтобы она длилась вечно; он готов к тому, что этого не произойдёт. Его хорошо воспитали. Насколько это было возможно. Внезапно, сам не понимая как, он осознаёт, что больше не одинок. –«Томми?» Это голос, которого он никогда раньше не слышал. Это голос, который он всё равно бы узнал. Звук едва слышен, доносится откуда-то издалека. Из далеких миров. И все же он кажется ближе, чем жизнь. –«Нет, — говорит король. — Я не Томми».- Краем глаза он видит призрака. Проблеск золота. Фрагмент цвета. Уже угасающее воспоминание о печальной улыбке.

Сон. Игра света.

Надежда.

Голос шепчет: –«Нет, ты не Томми». А затем, тише, когда занавески начинают опускаться. –«И все же ты должен знать, что я…» Он не успевает договорить. Ему могли бы дать вечность, и этого все равно было бы недостаточно. Слишком много нужно сказать. Времени в мире недостаточно. Но все же. И все же король улыбается. Он знает слова, которые должны были последовать. Он знает, потому что отец сказал это ему в момент его рождения. Обращаясь к бескрайнему небу, Фанди говорит.

–«Я тоже».