Последний круг

Монте-Карло, Монако. 27 февраля.

Солнце медленно уходило за горизонт, и небо над Монако стало нежно-розовым. Вечерний свет заливал пентхаус через панорамное окно, к которому Макс прижимал Шарля, не оставляя между ними ни сантиметра лишнего пространства. Их поцелуй был похож на столкновение двух стихий, на попытку двух утопающих вдохнуть друг другу в лёгкие остатки жизни. Это было дико, влажно, почти больно. Макс не просто целовал — он клеймил, жадно впиваясь в искусанные губы, словно за неделю разлуки он разучился дышать чем-то, кроме запаха Шарля. Его руки, тяжёлые и властные, блуждали по телу монегаска, сминая ткань, вжимая его в холодное стекло, пока сам Шарль выгибался навстречу, захлёбываясь собственными стонами. Когда Макс на секунду отстранился, чтобы сорвать с себя футболку, эта короткая пауза показалась обоим вечностью. Шарль смотрел на него затуманенным, почти безумным взглядом, видя, как в лучах заходящего солнца перекатываются мышцы на широких плечах Ферстаппена. Макс вернулся мгновенно, сминая Леклера в объятиях, его ладонь жёстко обхватила затылок Шарля, заставляя того запрокинуть голову и принять новый, ещё более глубокий и требовательный поцелуй. Шарль плавился. Неделя без Макса была долгой, изматывающей пыткой. Он скучал. Ужасно сильно и дико. Ему хотелось всё бросить: контракты, съёмки, тренировки и сорваться обратно в Монако, чтобы вот так снова прижиматься к крепкому и горячему телу Ферстаппена. Шарль впивался пальцами в горячую кожу спины Макса, оставляя рваные следы, не в силах сдержать дрожь, бьющую всё тело. Каждое прикосновение Ферстаппена ощущалось как пламя, обжигающее участок плоти. Джинсы стали невыносимо тесными, пульсирующий член требовал немедленного избавления от ткани, но Макс вёл свою игру. Он резко разорвал поцелуй, тяжело и хрипло дыша. Его глаза — обычно холодные, как северное море — сейчас были чёрными от зрачков, в которых горело дикое желание. Шарль замер, не в силах отвести взгляда от неприкрытой жажды обладания. Мурашки пробежали по позвоночнику, когда Макс одним рывком избавил его от джинс и нижнего белья, оставляя абсолютно голым перед этим огненным закатом. Макс любовался. Открыто и нагло. Его взгляд медленно скользил по каждому изгибу подтянутого, загорелого тела Шарля, которое в лучах заката казалось отлитым из золота. В этот момент Ферстаппен окончательно утратил связь с реальностью. Контроль, который он так ценил, рассыпался в прах, оставляя лишь звенящую, болезненную одержимость этим человеком. Шарль стоял перед ним — обнажённый, беззащитно-податливый и отчаянно желанный, — и это зрелище было для Макса одновременно величайшей наградой и самой сладкой пыткой. Шарль судорожно ловил ртом воздух, прижимаясь разгорячённой спиной к прохладному стеклу окна. Комната была пропитана густым, дурманящим ароматом секса — тем самым запахом, от которого кружилась голова и слабели ноги. Его щёки пылали, а сердце колотилось о рёбра, не в силах справиться с тем неистовым напором, что исходил от Макса. Ферстаппен стоял совсем рядом, и его страсть ощущалась почти физически — она вибрировала в пространстве между ними, обжигая кожу сильнее любого прикосновения. Шарль затравленно отводил взгляд, боясь снова столкнуться с этими потемневшими голубыми глазами, в которых плескалось чистое безумие. В этот миг для Макса не существовало ничего, кроме Шарля. Он смотрел на него как на запретный плод, который, наконец, смог вкусить с пугающей одержимостью. Она рождалась лишь тогда, когда осознаёшь: этот человек никогда не будет принадлежать тебе до самого конца. Именно эта неуловимость, эта отвратительная занятость Леклера другой девушкой, теперь невестой, делала его в глазах Макса ещё прекраснее. Каждая деталь — сбивчивое дыхание, капельки пота, краснеющая кожа — впивалась в память Ферстаппена, заставляя его сердце сжиматься от болезненной, почти жертвенной любви. — Повернись, — выдохнул Макс. Его голос сорвался на хриплый, почти немой шёпот, в котором сквозила мольба, смешанная с властью. Шарль подчинился. Он повернулся к стеклу, упираясь в него ладонями. Вид на вечернее Монако расстилался под ним, но всё, что он чувствовал — это холодную поверхность под руками и невыносимый жар за спиной. Шарль дёрнулся, ощущая, как член сочится смазкой, а колени предательски подкашиваются от предвкушения. Макс не спешил. Он продолжал любоваться картиной, которую сам же и нарисовал. Его руки, крепкие и тяжёлые, вдруг стали нежно поглаживать бёдра Шарля, слегка сжимая и тут же отпуская, чтобы не оставить отметин. Он знал, что было нельзя, ведь не сможет обладать им до такой степени, как ему бы этого хотелось. Он принадлежал той, кто не заслуживала его. Принадлежал скорости и этой омерзительной конюшне, что портила весь потенциал прекрасного гонщика. Но прямо сейчас Макс, в этом угасающем свете, хотел выжечь на нём своё клеймо. Он хотел обладать им так глубоко и неистово, чтобы Шарль забыл своё имя, срываясь на крик от каждого проникновения члена внутрь. С трудом подавив стон, Макс избавился от шорт. Его возбуждённая плоть толкнулась о живот, оставляя влажный след, и он, больше не в силах сдерживаться, шагнул вперёд. Он накрыл собой спину Шарля, вжимая его в окно, и коснулся губами его плеча, оставляя серию жарких, влажных поцелуев. — Видел бы ты себя со стороны, — прорычал он в шею, и этот звук отозвался вибрацией в самом низу живота Шарля. — Ты выглядишь так прекрасно. Мой… весь мой. Шарль зажмурился, издавая тихий, надрывный стон. Его тело больше не принадлежало ему — оно было во власти рук Ферстаппена, созданным лишь для того, чтобы отзываться на каждый его вздох. Пальцы Шарля скользили по стеклу, оставляя влажные следы, пока он отчаянно пытался удержаться на ногах, чувствуя, как мир вокруг рушится под натиском невыносимой страсти. — Шарль, mijn schat…mijn dierbare… — шептал Макс, и эти слова на голландском, полные нежности и обладания, обжигали кожу. Его зубы нежно, но ощутимо впились в плечо Шарля, оставляя след. Макс знал невидимые границы, но в этих стенах, в этот момент, он позволял себе верить, что всё могло бы быть иначе. Его руки скользнули по дрожащему телу Шарля, правая поднялась к соску, сжимая его и чуть оттягивая. — Чёрт… Макс, mon lion… — выдохнул Шарль, прикрывая глаза и откидывая голову на крепкое плечо голландца. — Ещё… ещё, прошу… Ферстаппен выцеловывал влажную от пота шею Шарля, продолжая терзать его соски. Он чуть прокручивал их, оттягивал, а затем резко отпускал, посылая волны дрожи по всему телу Леклера. Надрывные стоны срывались с губ Шарля, эхом отзываясь в ушах Макса. Он любил эти звуки: жалобные, протяжные, отчаянные. Его собственный член дёргался на каждый, шлёпая о задницу Шарля с глухим хлопком. — Ты хоть знаешь, что творишь со мной прямо сейчас? — прошептал Макс прямо в ухо Шарля, опаляя его своим горячим дыханием. — Скажи, что хочешь. В чём нуждаешься. Позволь мне… позаботиться о тебе. Шарль сглотнул вязкую слюну, поворачивая голову в сторону Макса и сталкиваясь с его щетинистым подбородком. Он содрогался, его разум едва ли соображал, а член неприятно ныл без прикосновений. Не в силах найти нужных слов, он медленно, почти лениво, завёл руку назад. Пальцы Шарля коснулись возбуждённой плоти Макса, ощутимо сжимая и надавливая на красную крупную головку. Ферстаппен шипел ему в щёку, прикрывая глаза и вдыхая пропитанный сексом запах Леклера. — Скажи, что ты хочешь, Шарль. Леклер молчал. Макс ждал. Ему нужны были слова, ему нужно отчаяние в чужих мольбах и желаниях. Хотя самого едва ли хватало на то, чтобы спрашивать и ждать. Он опустил голову, вновь прикусывая Шарля за плечо, а затем размашисто лизнул языком, чувствуя привкус пота и самого монегаска. Леклер тихо скулил, прикусывая губу, и сжал рукой член Макса, опуская её к основанию. Он показывал то, что хотел прямо сейчас. — Нет, — рыкнул Макс, отстраняясь так, что Шарлю пришлось разжать руку и отпустить. — Ты знаешь, что должен сделать. Шарль выдохнул, несколько раз сглотнул, а затем негромко произнёс: — Я хочу тебя, Макс. — Что? Я не расслышал, — дразнил Ферстаппен, сжимая ладонью задницу Шарля. — Повтори. — Я хочу тебя, mon amour, mon lion… — громко повторил Леклер, краснея. Для Макса это словно спусковой крючок. Он глухо застонал, а затем несколько раз поцеловал Шарля в затылок и спину. Ферстаппен наклонился к шортам, доставая оттуда пакетик презерватива и сразу же зубами разорвал упаковку. — Макс, нет, — простонал Шарль. — Хочу без него. Сегодня… я хочу без него, чтобы почувствовать тебя полностью. Макс замер, его дыхание сбилось. Он смотрел на Шарля, на его горящее лицо, на этот отчаянный, почти безумный взгляд. Это было приглашение, от которого невозможно отказаться. Он отбросил разорванную упаковку. Смазка, которую он достал из другого пакетика, холодными каплями легла на член, но тут же нагрелась от прикосновений. Макс медленно пристроился сзади, позволяя Шарлю привыкнуть к размеру и новым ощущениям. Макс, прижавшись к нему всем телом, глубоко застонал, этот звук был скорее рыком, вырвавшимся из самой его сути. Шарль был таким… невыносимо тугим, таким желанным. Монегаск прогнулся в спине, а пальцы впились в холодное стекло окна, отчаянно ища опору. Но Макс был рядом, его сильные ладони обхватили талию Шарля, удерживая, направляя, даря силу там, где таяла его собственная. Они замерли так на несколько секунд, позволяя телам привыкнуть друг к другу, к этой невыносимой полноте. Затем Макс начал двигаться. Медленно, размеренно, словно пробуя каждый дюйм нового пространства, его бёдра раскачивались в глубоком, немного рваном ритме. Каждый толчок был обещанием, прикосновением, заставляющим Шарля вздрагивать. Движения становились быстрее, смелее, агония и наслаждение сливались воедино. Макс сжимал его крепко, вколачивая свой член до предела, и с губ Шарля срывались громкие, надрывные стоны, которые Макс ловил своими губами, поцелуями в шею и плечо. Он не просто трахал его, а отвечал на каждый стон, на каждое дрожание Леклера, замедляясь, чтобы дать передохнуть, а затем вновь срываясь на жадные и голодные движения, не позволяя ни единой мысли, кроме наслаждения, проникнуть в их безумный мир. — Ты прекрасен, mijn liefde… — выдыхал Макс в его шею, и эти слова, произнесенные на голландском, были полны нежности, граничащей с безумием. — Mijn alles… Шарль чувствовал, как мир вокруг плывет, превращаясь в размытые пятна света за окном. Его разрывало изнутри, каждый раз, когда член Макса находил ту самую точку, отправляя его в бездну чистого наслаждения. Он цеплялся за окно, пока силы не покинули, а затем одна рука отчаянно скользнула к бедру Макса, пальцы впились в кожу, оставляя красные полосы. В этот момент не существовало ничего, кроме них двоих. Только два разгорячённых тела, их влажный и сбивчивый шёпот, их дикий и отчаянный танец. Шарль дрожал всем телом, податливо прижавшись к Максу, его стоны переходили в прерывистые, горячие слова. — Мне хорошо… Макс… так хорошо. Ещё, пожалуйста, не останавливайся… Он повторял это как мантру, словно боялся, что если замолчит, то этот момент рассыпется в прах. Макс отвечал ему не словами, а действиями: целовал его плечи, влажную шею, зарывался носом в растрёпанные волосы, пахнущие солью и сексом. Он прижимал Шарля к себе с такой силой, будто пытался впечатать его в свою кожу, забрать себе навсегда, сделать частью собственного существования. Чувства накрыли Шарля внезапно. Это было наслаждение, которое во всем мире мог подарить ему только один человек. Звонкие звуки их тел, сталкивающихся друг с другом каждый раз, когда Макс вгонял свой член глубже, доводили до безумия. Тяжёлое и тихое дыхание Макса, переходящее в вибрирующий рык, заставляли выгибаться, ощущая, как внутри разгорается пламя. Шарль задыхался, прикрыв глаза. В момент, когда сознание окончательно начало меркнуть, он прошептал то, что месяцами прятал глубоко внутри: — Я люблю тебя, mon amour… так сильно люблю… Его голос был надломленным, пугающе чистым и честным. Это признание сорвалось с губ в ту секунду, когда оргазм превратился в ослепляющую вспышку, пронзившую его тело до самых кончиков пальцев. Его грудь тяжело вздымалась, а сам он едва ли понимал, что происходит. Макс замер, давясь собственным вздохом, застигнутый врасплох. Эти слова ударили его сильнее чем любая авария, сильнее, чем любой титул. За все эти годы, когда они были связаны этой странной, тайной нитью, Шарль никогда не позволял себе такой откровенности. Особенно теперь, когда над их головами висела официальная помолвка Леклера. Макс знал о ней, знал, что скоро Шарль будет принадлежать другому человеку, другой семье, другому контракту. Но он не знал когда. Поэтому в этот самый момент, оглушенный признанием, он откинул эту мысль. Раз Шарль сказал это сейчас, здесь, отдавая всего себя, значит, все по-настоящему. Значит, помолвка — лишь формальность, а их тайный мир — и есть единственная истина. Макс наивно верил, что у них еще полно времени — недель, месяцев — чтобы скрасить эти мгновения судьбы. Услышать это «люблю» сейчас было одновременно наслаждением и пыткой. Это признание сорвало все его остатки самообладания. Макс вздрогнул, его собственное дыхание превратилось в хриплый стон, и он резко толкнулся вперёд, срываясь на грубые и жадные толчки в обмякшее тело Шарля. Ему нужно было ответить на эту любовь единственным доступным ему способом — через эту дикую, отчаянную близость. Он кончил глубоко внутрь, заполняя Шарля тёплой спермой и своей невысказанной преданностью. — Я тоже люблю тебя, mijn liefde, — прорычал Макс в его волосы, оставляя на коже тяжелый и долгий поцелуй. Его тело сотрясала крупная дрожь. Он продолжал сжимать Шарля в объятиях, не разжимая рук, словно чувствовал: этот закат — их последняя тихая гавань. В этом жести было столько любви и скрытого страха, что воздух в комнате казался густым. Макс держал его так, будто от этого зависела его жизнь, боясь, что если он отпустит, Шарль просто растает в сумерках Монако, унося с собой драгоценное, выстраданное признание. Лишь спустя долгие минуты Макс медленно, почти через силу, покинул тело Шарля. Он сам едва ли держался на ватных ногах, но все равно помог им двоим дойти до ближайшего дивана, на который они рухнули одновременно, без малейших сил.

***

Монте-Карло, Монако. 28 февраля.

Тишина была не просто отсутствием звука. Она стояла оглушительно, давила на уши, пронзала сознание, предвещая неизбежность. Шарль открыл глаза, и первое, что он почувствовал — это обжигающая пустота, которая уже заполняла пространство рядом с ним. Он лежал, прижавшись спиной к горячему телу Макса, чувствуя его ровное, глубокое дыхание на своей шее, тяжесть сильной руки на бедре. Влажное касание кожи к коже, лёгкий, сводящий с ума запах Ферстаппена, смешанный с ароматом их любви, — всё это окутывало Леклера, заставляя каждую клеточку его тела петь от блаженства, но одновременно сжиматься от леденящего предчувствия разлуки. Он пришёл сюда вчера, чтобы попрощаться, чтобы расстаться, но стоило только переступить порог пентхауса, как слова испарились, а вместо них пришли горячие и влажные поцелуи. Шарль ненавидел себя за эту слабость перед Максом, за эту любовь к нему, которую придётся разорвать, чтобы больше не сделать ему больно. Ферстаппен достоин большего и лучшего, чем сломленный и натравленный контрактом Шарль Леклер. Ему пришлось осторожно повернуться, чтобы лицом к лицу в последний раз встретиться со спящим голландцем. Рассветные лучи, пробивавшиеся сквозь окна, мягко очерчивали контур лица Макса. Шарль любовался, не смея даже глубоко вздохнуть, чтобы не нарушить чужой сон. Разбросанные по подушке длинные волосы, чуть приоткрытые, такие нежные губы, расслабленная линия челюсти. Макс был прекрасен. Уязвимо прекрасен. Шарль не мог отвести взгляда, жадно, почти отчаянно впитывая каждую деталь, пытаясь запомнить его таким — своим, любимым, мирно спящим. Потому что когда этот день обрушится на Ферстаппена, то он уже никогда не посмотрит на Леклера, как прежде. Шарль знал, насколько жесток и груб Макс в своей ненависти к тем, кто причинил ему боль. И Леклер должен быть его опорой, защитой, страстной любовью и домом, а станет тем, кто разрушит и сломает чемпиона мира. В ушах монегаска все ещё звенело эхом вчерашнее: «Я тоже люблю тебя…». Слова, произнесённые с такой искренностью, с такой надеждой, что сердце Шарля болезненно сжималось от предчувствия неминуемой катастрофы. Я люблю тебя. Эта мысль пронзила его насквозь, словно раскалённое лезвие, не оставив места для вздоха. Она была самой честной, самой пугающей и неоспоримой истиной во всей его жизни — такой же несомненной, как ритм его собственного сердца. Шарль смотрел на спящего Макса, и внутри него всё кричало. Он отчаянно, до боли, до глухого воя в груди хотел остаться здесь. Просто врасти в диван, задохнуться запахом чужой кожи, раствориться в изгибе шеи Ферстаппена и позволить себе ещё одну секунду, минуту, вечность этого запретного, обжигающего счастья. Но время не останавливалось. Оно слишком быстро истекало. Жестокая и ледяная реальность обрушилась на него с той же силой, с которой он сжимал руль болида, заходя в очередной поворот. Однако там, на трассе, он был богом — он контролировал каждый миллиметр движения. Здесь же Шарль был лишь марионеткой, чьи нити были натянуты до предела ещё задолго до того, как он позволил себе утонуть в глазах самого невыносимого, агрессивного и упрямого человека в паддоке. Долг перед «Феррари», который ощущался как тяжёлая цепь на шее. Обязанности перед семьёй, чьи ожидания душили надежнее любой верёвки. Контракты, спонсоры, миллионы глаз, жаждущих красивой сказки о принце Монако. Шарль ненавидел каждое слово в этом сценарии. Через несколько часов ему придётся нацепить на лицо фальшивую улыбку и — самое страшное — надеть на палец обручальное кольцо, которое уже ждало его в другой, мёртвой и холодной квартире. Его ждала Александра. Прекрасная, тихая, ни в чём не виноватая девушка, которой он предложил руку и сердце ещё в ноябре, совершая свой самый громкий акт самоуничтожения. Он тогда наивно надеялся, что так от него отстанут и перестанут требовать немедленной свадьбы со штампом в паспорте или идеального имиджа. «Феррари» были довольны. Семья радостно поздравляла. Другие гонщики хлопали по плечу, шутя о «золотой клетке», в которую добровольно залез Леклер. И только одному Максу тогда было не до смеха. Шарль до сих пор чувствовал на губах вкус той горечи, когда Ферстаппен, чей взгляд стал острее бритвы, выплюнул короткое, полное яда «Поздравляю» и исчез в своём моторхоуме. Это слово резануло сердце Шарля так глубоко, что рана кровоточила до сих пор. В тот момент он убедил себя, что поступил правильно — Макс должен был понять, что в их мире чувства ничего не значат против системы, и что им придётся сдаться под натиском. Ледяной игнор и ярость в голубых глазах голландца давали понять: всё кончено. Шарль старался делать вид, что ему этого достаточно. В тот день, когда Леклер прогнулся под чужую волю, Макс потерял единственного человека, ради которого стоило бороться. Весь ноябрь прошёл в аду. Они не разговаривали. Только обязательные съёмки, где им приходилось стоять рядом, изображая дружелюбных соперников, пока внутри каждого горел огонь. Шарль строил стены, а Макс даже не пытался их ломать — он просто выжигал всё вокруг своим присутствием. Лас-Вегас и Катар слились в одно серое пятно. Макс на трассе был беспощаден, он буквально уничтожал болид, вырывая победу зубами, словно мстил всему миру за эту тишину между ними. Шарль же превратился в призрака. Он помнил только бесконечный гул в ушах и раздражение от вопросов журналистов, которые, словно стервятники, кружили над провалами «Феррари». Он отвечал механически, выдавливая слова через силу, пока его душа медленно умирала. И вот — Абу-Даби. Финал. Последняя гонка, где на кону стояло всё. Шарль позволил себе тогда коротко заглянуть в сторону боксов «Ред Булл», сразу же замечая, как Макс жёстко диктует условия своим инженерам. В каждом его жесте была жажда власти, желание доказать, что он — единственный чемпион. И Леклера накрыло этой волной — дикой, тёмной страстью, которая вчера привела их в эту постель, а сегодня заставляла его уходить, захлёбываясь собственным бессилием. Он помнил, как взрывались салюты. Громкие, в огромном количестве. Он видел, как Ландо Норрис — новый действующий чемпион, дерзкий и оглушительно счастливый — крутил неуклюжие победные пончики, выжигая резину на асфальте, который по праву должен был принадлежать Максу. Внутри Леклера всё колотилось от ядовитой смеси злобы и бессилия. Он ненавидел себя. Ненавидел за то, что «Феррари» не смогли создать хороший болид, за то, что сам он не смог быть быстрее, агрессивнее, не смог вклиниться в борьбу «Макларенов», чтобы дать Максу хотя бы призрачный шанс. Он чувствовал себя предателем собственного сердца. Когда к нему подошёл Льюис, Шарль едва нашёл в себе силы не отвернуться. Хэмилтон смотрел на него с той невыносимой мудростью человека, который уже прошёл через все круги ада. — Он спрашивал про тебя по радио, — негромко произнёс Льюис, и эти слова ударили Шарля под дых сильнее, чем любая перегрузка в повороте. Макс. Даже теряя титул, даже в пылу самой яростной битвы в своей жизни, он думал о Шарле. И в ту же секунду всё — шум трибун, визг моторов, горечь поражения — отошло на второй план. Остался только один человек. Шарль выследил его у моторхоума после всех награждений и конференций. Тот момент, когда их взгляды встретились в полумраке паддока, стал точкой невозврата. Макс нарушил тишину первым, но Шарль был тем, кто бросился в этот омут с головой. Весь зимний перерыв стал для них лихорадочным сном. Звонки до рассвета, тайные встречи в крошечных отелях, где никто не мог узнать в них двух гонщиков, сообщения, от которых дрожали руки. Макс стал для Шарля кислородом. Шарль для Макса стал целым миром. В то время как другие пилоты увязали в межсезонье от скуки, Леклер расцветал. Он снова учился дышать, смеяться и хотеть побеждать — и всё это только потому, что в его жизни был Макс. Это была любовь, граничащая с одержимостью, дикая, необузданная страсть, которая выжигала всё лишнее. Макс вытаскивал его из бездны депрессии, прижимая к себе так крепко, словно мог забрать всю боль монегаска себе. Шарль даже позволил себе забыть о том, что у Макса есть его милая и замечательная Лили от деспотичной и своенравной женщины. Он старался не думать о том, что они могли находиться с голландцем открыто, не скрывая ничего. Видел их поцелуи, отдых в Бразилии во время Нового года. И ему бы злиться, ревновать, устраивать скандалы. Но вместо этого Шарль не выпускал свой телефон, на котором горели поздравления от Ферстаппена и его слова о том, что они справятся. А потом всё рухнуло. Требование Александры о росписи было настойчивым, как шум в ушах после аварии. Шарль отбивался, лгал, придумывал нелепые отговорки, лишь бы продлить эти мгновения с Максом. Он верил, что сможет удержать равновесие, пока неделю назад девушка не принесла документы из клиники. Беременность. Это слово прозвучало как смертный приговор. Шарля оглушило. Он даже не мог вспомнить, в какой момент всё настолько закрутилось. В один миг мир, наполненный любовью к Максу, превратился в выжженную землю. Внутри образовалась такая чёрная, гулкая пустота, что в ней затерялся даже крик отчаяния. Он смотрел на медицинские бланки и понимал — всё. Его поймали. Его заперли в клетку, из которой теперь нет выхода. Он не чувствовал радости, но выдавливал её из себя. Обнимал девушку и дал своё согласие на эту проклятую роспись. Он выторговал себе лишь одно условие — тишину. Никто не должен знать, пока не будут готовы официальные кадры. Ему нужно было время. Неделя. Семь дней, чтобы в последний раз надышаться Максом, прежде чем окончательно утонуть в чужой, навязанной жизни. Александра сияла, не замечая, что обнимал её живой труп. Она трещала о платье, о костюме, о том, что уже нашла фотографа и выбрала макияж, а Шарль в это время уже планировал свой последний побег к тому, кого любил больше всего на свете. И вот сейчас, глядя на спящего Макса в пентхаусе, Шарль понимал, что эта ночь была его прощальным актом любви. Каждое их прикосновение, каждое «люблю», вырванное с мясом из груди, было пропитано этим отчаянием. Макс спал, не зная, что через несколько часов проснётся в полном одиночестве, а человек, которого он называет своим, наденет кольцо на палец другой женщины. Он посмотрел на Макса последний раз. Рука потянулась к его щеке, но Шарль одёрнул её, словно от огня. С каждым вздохом Леклер чувствовал, как его душа разрывается пополам. Одна его часть кричала, умоляла остаться, другая — та, что была воспитана на долге и чести, — шептала о необходимости бежать. Он должен уйти. Сейчас. Пока Макс спал и его глаза не открылись, пока не задавал вопросы, пока не смотрел на него своей ясной, доверчивой синевой. Медленно, с мучительной осторожностью, Шарль высвободил своё тело из объятий Ферстаппена. Каждый сантиметр, что отдалял его от тепла любимого, ощущался как удар под дых. Он чувствовал холод, пронзающий его до костей. И это было не из-за прохладной температуры воздуха или кондиционера. Это был холод одиночества, предательства и неизбежности. Шарль поднялся. Его тело подрагивало от внутренней агонии. Он стоял посреди комнаты, глядя на спящего Макса, и чувство вины, острое, как нож, вонзалось в самое сердце. Шарль ощущал себя самым последним обманщиком, человеком, который только что забрал у Макса самое ценное — его доверие, его надежду, его любовь — отдав взамен лишь мимолётное, украденное счастье. Горькие, жгучие слёзы потекли по щекам, но он не смел издать и звука. Каждый шорох, всхлип или даже громкое дыхание могли разбудить Макса, и этого Шарль боялся больше всего на свете. Не потому что нарушал чужой покой, а из-за того, что знал: Ферстаппен начнёт задавать вопросы, будет ждать ответов, которых у Леклера просто не было. Он не был готов вновь столкнуться с холодом, яростью и отвращением Макса сейчас, в квартире, в которой вчера они друг другу шептали слова о любви. Шарль стал одеваться. Каждая вещь — нижнее бельё, джинсы, футболка — всё это казалось ему не просто тканью, а бронёй, которой он отгораживал себя от вчерашней ночи, от Макса, от того, кем был в его объятиях. Он надевал маску, готовясь вернуться в мир, где ему нельзя было принадлежать тому, кого любил всем своим сердцем. Шарль подошёл к столу, схватив салфетку. Руки предательски дрожали, так что едва удавалось удерживать ручку. Он старался, оставляя неровные и прерывистые линии. Его хватило всего на два коротких слова. Он верил, что они способны выразить всю его боль, отчаяние и непоправимую ошибку. «Прости меня.» Сначала он хотел оставить записку на том же столе, чтобы хоть немного оттянуть время, пока Макс не найдёт её. Однако Шарль должен был совершить последний поступок, доказывающий, что все эти дни, недели и даже месяцы рядом с Ферстаппеном не были для него пустым местом. Он положил салфетку на подушку, рядом с головой Макса, чтобы тот увидел её, как только проснётся. Последний взгляд на спящего Макса. На его расслабленное лицо, на складку между бровями и губы, которыми он причмокивал во сне. Это вызвало у Леклера лёгкую, измученную улыбку. — Mon amour… — прошептал Шарль беззвучно, чувствуя, как его сердце рассыпается до конца. — Я люблю тебя. Прощай. Он отступил назад, бесшумно, как тень, словно призрак собственной любви. Открыл входную дверь и закрыл её также тихо, чтобы не нарушать покой чужой квартиры. Она скрыла его от единственного места, где он мог быть настоящим. Шарль шёл по прохладному коридору с горькими слезами, оставляя за собой не только любимого, но и самого себя — человека, который осмелился любить.

***

Макс открыл глаза, и первое, что он почувствовал — это ледяной воздух от кондиционера. Реальность для него пришла ярко, с чувством, что всё чего он только хотел, уже принадлежало ему. Он лежал на диване, тело ныло от неудобной позы, а мышцы сковало неприятной судорогой. Но даже это не было способно испортить ему день. Макс лениво провёл рукой по дивану в надежде на то, что человек, который заполнял его сердце любовью до краев был рядом. Но его рука столкнулась только с пустотой. Он резко поднялся на локтях, озираясь по сторонам в поисках монегаска. — Шарль? — голос сорвался, превратившись в надломленный хрип. Тишина. Только отвратительное жужжание кондиционера. Макс метнул взгляд в сторону на то место, где ещё несколько часов назад лежало тёплое тело Леклера. Сейчас же там были лишь смятые простыни, которые уже давно остыли. Паника, острая и липкая, впилась в грудь. Макс вскочил, пошатнувшись от резкого прилива адреналина и головокружения. Он был обнажён, и эта нагота, которая ещё вчера казалась ему символом абсолютной близости и счастья, теперь оказалась грязной и бесконечно унизительной. Следы их страсти на коже — вчерашние клейма обладания — превратились в засохшие пятна. — Шарль? Шарль! — несколько раз крикнул Макс, но так и не получил никакого ответа. Он ощущал себя загнанным зверем, которого заперли в клетке и лишили единственного смысла жизни. Леклер никогда не уходил без слов, никогда не пропадал так резко по утрам. Это совершенно не нравилось Максу. Он рывком натянул шорты, а следом футболку, пряча под ней липкую, ноющую кожу. Ему нужна была броня. Ему нужно было перестать чувствовать этот холод. Он метался по квартире, как безумный. В спальне — пусто. Идеально заправленная кровать, до которой они так и не смогли добраться вчера. В ванной — только капли воды на кафеле, которые уже давно высохли. На кухне — чистота. Ни запаха кофе, ни следа присутствия человека, который ещё вчера клялся ему в любви. — Да что это, блять, такое?! — взревел Макс, ударяя кулаком по кухонному острову. Макс схватился за телефон. Пальцы, привыкшие к чёткому контролю на руле, теперь предательски дрожали и мазали по экрану. Первый звонок. Второй. Десятый. Гудки шли, длинные, равнодушные, раздражающие. На все его попытки дозвониться он получал лишь омерзительное и холодное: «Абонент выключен или находится вне зоны действия сети…» Макс не сдавался. Он открыл их переписку, чтобы попробовать достучаться до Леклера таким способом. Ему нужны были ответы, хотя бы что-то, что даст разъяснение о поведении со стороны монегаска.

MV33.

Где ты? Шарль, ответь мне!

Почему ты пропал после вчерашнего?

Что случилось?

Но собщения не были доставлены. Горела лишь одна серая галочка, которая подтверждала, что Шарль не увидит их прямо сейчас. Макс был в полной растерянности. Он просто не мог понять, что успело произойти за то время, пока он спал. Неужели всё это было просто сном? Может, Шарля никогда и не было в этой квартире? Макс вернулся в гостиную, тяжело дыша. Взгляд упал на панорамное окно, и это заставило сердце пропустить удар. На стекле, в ярких лучах солнца, чётко виднелись смазанные отпечатки ладоней — призрачное доказательство того, что вчерашнее безумие не было плодом его воображения. Вчера они были счастливы. Вчера Макс верил, что Шарль выбрал его и что помолвка, о которой он старался не думать, отменена этим выкрикнутым «люблю». Он обессиленно опустился на край дивана, прикрывая лицо руками и опираясь локтями о колени. В голове был лишь один вопрос: «Что случилось?». И тут его взгляд зацепился за белое пятно на подушке. Маленький клочок бумаги. Салфетка. Макс нахмурился и потянулся к ней, и его сердце на мгновение просто перестало биться. Пальцы похолодели, когда он развернул её в надежде, что там объяснения или время встречи. Прости меня. Всего два слова, написанные корявым и слегка неразборчивым почерком Шарля. Внутри Макса всё рухнуло. Весь его мир, который он так бережно выстраивал между ними, превратился в чёрную дыру в груди. — Прости? — прошептал Макс, и в этом шёпоте было больше боли, чем в крике. — За что прости, Шарль? За то, что сбежал? За то, что трахался со мной, уже зная, что утром уйдёшь? За это чёртово «люблю»?! Он скомкал салфетку в кулаке, чувствуя, как непонимание разрывало, а обида жгла, словно пламя. Вчера это была любовь, сегодня — побег и гробовая тишина. Вчера — верность, сегодня — короткая записка. Шарль даже не нашёл в себе силы рассказать ему, просто как трус сбежал и оставил его разбираться со всем этим в одиночку. Макс вскочил и с диким воплем швырнул телефон в стену, в надежде, что это облегчит его чувства. Аппарат разлетелся, но это не принесло никакого успокоения. Он продолжал мерить комнату шагами, задыхаясь от ярости и отчаяния. Макс ненавидел эту тишину. Ненавидел это окно. И больше всего на свете он ненавидел себя за то, что поверил. Записка жгла ладонь. Те два слова были не признанием, не извинениями. Это больше походило на окончательное и беспощадное «прощай», оставленное человеком, который предпочёл других — живому сердцу Макса.

***

Шарль не помнил, как вернулся в свою квартиру. Не помнил, как принял, душ, чтобы смыть с себя остатки прошлой ночи и сегодняшнего утра. Не помнил, как сидел в кресле, пока парикмахер пытался создать из его волос что-то приличное. Не помнил, как надевал белоснежный костюм и брал обручальные кольца. Для него этот день превратился в бесконечную, вязкую рутину. Весь мир вокруг — украшенные картинами стены, аромат цветов — всё это казалось декорациями из какого-то дешёвого фильма, где ему досталась главная, но самая ненавистная роль. В зале были только самые близкие: его мать, братья, семья Александры и Лео. Каждое поздравление, каждый восторженный шёпот матери о том, как гордился бы им отец, впивались в сердце Шарля иглами. Он чувствовал себя лишним на этом празднике, облачённым в идеально сидящий костюм. Леклер не выбирал для этой помолвки ничего, отдав бразды правления Александре. Девушка была счастлива этому, ей нравились такие хлопоты. Сам же Шарль старался просто держаться подальше от всего этого, надеясь, что хоть так, пусть и мысленно, остается верным Максу. Внутри даже не было места для эмоций, они просто растворились и утратили свои способности. Ему приходилось быть безупречным. Ведь Шарль Леклер, принц Монако, всегда умел держать лицо. Он послушно улыбался в объектив камеры, пока Александра в сотый раз прижималась к нему для «идеального» снимка, который совсем скоро разлетится по всему миру. Шарль позволял ей целовать себя, обнимать, демонстрировать сияющее кольцо — и каждый раз, когда фотоаппарат щёлкал, Леклер понимал: это ещё один гвоздь в гроб его настоящей жизни. Когда настал момент давать согласие, в зале воцарилась торжественная тишина. Шарль стоял рядом со своей невестой и просто молился о том, чтобы не совершить глупость. Нельзя. Он уже совершил столько поступков, что шага назад просто нет. — Согласны ли вы, Шарль Марк Эрве Персиваль Леклер… Его «Да» прозвучало чётко и уверенно, но в этот момент мысленно он был в том самом пентхаусе. Шарль видел перед собой Макса. Видел, как тот просыпается в пустой постели, как находит ту проклятую записку, как в его глазах гаснет свет доверия. Леклер не слышал, что сказала Александра. Её голос меркнул на фоне его собственных терзаний. «Прости меня, Макс. Я не могу поступить иначе.» — кричал он внутри себя, надевая кольцо на палец Александры. Что происходило потом, Шарль просто не запоминал. Ему это было просто не нужно. Он лишь уточнил у фотографа, когда будут готовы фото, чтобы подготовиться к тому, когда их придётся выставить. Герман радостно отвечал, что сделает всё в кратчайшие сроки. Шарлю хотелось выть от этих слов. Вечер наступил внезапно. Официальная часть закончилась, поздравления наконец стихли. Они вернулись домой — в их общую с Александрой квартиру, которая никогда не станет для него тем местом, где он хотел бы прожить свою жизнь. Шарль первым делом заперся в ванной, сославшись на то, что безумно устал и хочет снять напряжение. Он включил ледяную воду, надеясь, что она смоет с него этот день, запах чужих духов и фальшь. Монегаск стоял под струями, дрожа от внутреннего холода, который не могла унять никакая вода. Выйдя из душа, Шарль медленно вытерался, стараясь не смотреть на свое отражение. Но когда он потянулся к зеркалу, чтобы убрать влажные пряди со лба, взгляд против воли зацепился за плечо. Там, в свете ламп, отчётливо виднелся след — багровое клеймо от чужих зубов, оставленное в порыве неистовой страсти. Это прикосновение из прошлого — теперь уже запретного и далекого — окончательно лишило его сил. Шарль отшатнулся от зеркала, словно от чего-то горячего. Он судорожно натянул чистую футболку, скрывая под тканью последний, предательский след от любимого человека. Он знал: это клеймо исчезнет с его кожи так же быстро, как угасло их счастье, оставляя после себя лишь фантомную боль. В гостиной царил полумрак. Желая спрятаться от самого себя, Шарль опустился на диван и взял телефон, который всё это время лежал мертвым грузом на столике. Экран вспыхнул, болезненно ослепляя в темноте комнаты. Десятки пропущенных. Сотни сообщений. И в каждом из них пульсировало лишь одно имя, ставшее его личным проклятием. Макс. Макс. Макс. Экран светился от чужой ярости, от боли и непонимания. Макс требовал объяснений, которых у Шарля не было. Макс звонил, ожидая ответа. У Ферстаппена тоже была жизнь, женщина, были правила, но он всегда оставался верным себе. И он никогда, ни единого раза не предал Леклера. Макс возвращался к нему после сокрушительных поражений, после самых громких скандалов, всегда выбирая Шарля выше всего остального мира. А Леклер в ответ позволил себе дважды сломать этого сильного, несгибаемого человека. Первый раз — когда согласился на помолвку, и второй — сейчас, окончательно и бесповоротно. Леклер смотрел на имя, и палец замер в миллиметре от клавиатуры. Его тянуло к этому человеку, как магнитом; внутри всё кричало от желания сорваться, признать ошибку, вернуться в ту квартиру, в те единственные руки, где он чувствовал себя живым. Но затем он медленно повернул голову. Там, за стеной, в тишине спальни спала Александра. Шарль вспомнил снимки, которые она принесла, — маленькие черно-белые пятна, ставшие его приговором. Он вспомнил её сияющие глаза и смех, когда она рассказывала о том, что произошло. И в тот роковой момент Шарль принял решение за них с Максом. Холодное, жесткое, но, как ему казалось, единственное верное. Он убеждал себя, что делает это ради Макса. Ведь Ферстаппену не нужен такой человек, как Шарль. Макс заслуживает правды, силы и преданности, а не труса, который бежит под крыло семьи при первом же ударе судьбы. Шарль считал, что, оставив его в неведении, он даёт голландцу шанс на исцеление через ненависть. Пусть лучше Ферстаппен презирает его, пусть считает предателем и лжецом, чем потратит годы на ожидание того, кто никогда не сможет ему принадлежать. Он не достоин любви Макса. Шарль достоин лишь клетки — ответственности, долга и роли мужа. Шарль Леклер считал, что делает Макса Ферстаппена счастливым, освобождая от самого себя. С тяжёлым, сухим всхлипом Шарль заблокировал телефон. Глухой удар устройства о стол поставил точку. Он снова выбрал тишину. Выбрал игнорирование. Выбрал свою клетку, в которой не было места для Ферстаппена. В ту ночь Монако не знало покоя. Два разбитых сердца бились в унисон своей агонии: одно металось по пустой квартире в приступе яростного отчаяния, а другое сидело в темноте новой жизни, медленно умирая от осознания того, что он собственноручно разрушил единственное, что было в его мире настоящим.

***

Монте-Карло, Монако.

3 Марта.

Прошло два дня. Максу они казались бесконечными и серыми - днями, которые он старался вычеркнуть из своей жизни, загружая себя привычным способом. Он сидел в гоночном симуляторе, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели. Виртуальная трасса неслась перед глазами, но он раз за разом мазал мимо апекса, срывал болид в занос и затем начинал заново. На заднем плане, в мягком свете гостиной, грациозно прыгали его бенгальские коты, Джимми и Сасси, гоняясь друг за другом, порой сбивая декоративные подушки и подбегая к своему хозяину. Макс, пусть и ворчал на неугомонных животных, всё равно не умел слишком долго злиться на них. Он заставлял себя успокоиться, когда в очередной раз не получалось проехать трассу так, как планировал. Но мысли остановить не мог. Они возвращали его в квартиру, к Шарлю, который пропал с радаров в неизвестном направлении. Макс звонил Льюису, издалека спрашивая, где мог находиться гонщик «Феррари», но тот лишь отмахнулся, сославшись на то, что не имеет понятия. Поэтому Максу просто оставалось ждать, когда всё разрешится. Он не стал больше писать или звонить, перестал унижаться и биться в закрытую дверь. Шарль выбрал молчание — Макс позволил этому случиться. — Макс, ты снова тут? — раздался мягкий голос Келли. Она подошла сзади, её ладони легли ему на плечи, нежно сжимая напряжённые мышцы. Макс вздрогнул, но тут же заставил себя расслабиться. Он обернулся, натягивая на лицо привычную, чуть радостную полуулыбку. — Пытаюсь пройти этот чертов поворот. Машина ведёт себя как корова на льду, — пробормотал он, позволяя ей завести разговор о какой-то светской чепухе, планах на выходные и детях. Ему даже удавалось отвечать на её вопросы, смеяться над её шутками, хотя внутри всё давно обрушилось. Келли медленно потянулась к его голове, стягивая массивные наушники и устроилась на его коленях, обнимая за шею. Её близость, запах цветочных духов — всё это было правильно домашним, но Макс чувствовал себя так, словно между ними уже давно выросла стена. — Дети уже уснули, — прошептала она, приближая своё лицо к его. — Может, ты оставишь на сегодня гонки и уделишь время мне? Она потянулась за поцелуем, её рука соскользнула на плечо и медленно двигалась вниз. Макс понимал, чего хотела Келли, к чему вела, и он был почти готов закрыть глаза и сдаться этой лжи, лишь бы не думать ни о чём. Вдруг на столе завибрировал телефон. Резкий звук разрезал интимную тишину, вызывая у Келли громкий стон недовольства и разочарования. Макс никогда не брал вечерами телефон, но сейчас мягко отстранил от себя девушку и потянулся за гаджетом. На экране высветилось имя: Виктория. Его сестра звонила очень редко, поэтому это вызвало настороженность. — Извини, это Викки, — бросил Макс, принимая вызов. — Макс? — голос сестры в трубке звучал надломлено, почти трагично. — У вас… с Шарлем всё хорошо? Ферстаппен нахмурился, поднимаясь из гоночного симулятора, и направился на балкон, оставив Келли позади себя. Виктория не сразу узнала о запретной, почти осязаемой связи между её братом и Шарлем Леклером. Сначала она начала замечать, как глаза Макса загораются при одном его имени, затем как Шарль искал взглядом Ферстаппена на стартовой решётке. Вскоре она увидела, как их «соперничество» становилось лишь прикрытием для чего-то гораздо более глубокого и интимного. А после победы Макса на Сузуке она узнала о тайных звонках, о коротких, украденных моментах. Брат рассказал ей сам, она не смела перебивать и осуждать его. Лишь спросила уверен ли он в своём решении. Макс, как и всегда, был твёрдо настроен. Поэтому, когда новости о свадьбе Шарля начали взрывать интернет, сердце Викки болезненно сжалось. Ей нужно было предупредить Макса, хоть как-то смягчить удар. — К чему ты ведёшь, Викки? О чём ты? — Ты не видел, да? — настороженно уточнила Виктория, от чего Макс начинал раздражаться. — Виктория! Что случилось? — прорычал Макс, вглядываясь в ночные огни Монако. — Просто… посмотри в соцсетях. Сейчас, — под конец голос Виктории стал тихим, сочувствующим. — Мне очень жаль, Макс. Я думала, что ты уже знаешь... Все знают. — Что посмотреть? Что знают? — Профиль Шарля. В груди Макса всё похолодело. Этот тон. Он знал его слишком хорошо, чтобы ему это показалось. Макс открыл Инстаграм, не сбрасывая вызов. Секундная задержка, чтобы найти нужный аккаунт, и загрузка были вечностью. И вот лента обновилась. Первая же публикация ударила его под дых так сильно, что он едва не выронил телефон. Шарль. Его любовь. В белом пиджаке, с той самой ослепительной, чистой улыбкой, которую он так мастерски использовал на публике. Он обнимал Александру, и они выглядели как воплощение безупречного счастья на фоне Монако. Заголовок кричал:

«ОФИЦИАЛЬНО: Шарль Леклер и Александра Сен-Млё связали себя узами брака на закрытой церемонии. Искренние поздравления молодым!»

Сердце остановилось в тот момент, когда Макс увидел дату. Два дня назад. Голова закружилась так резко, что каменное ограждение с перилами показалось единственной опорой в этом рушащемся мире. Кровь стучала в висках, заглушая всё — шум города, далёкий вой сирен, даже собственный сбивчивый пульс. Шарль в его объятиях, Шарль, шепчущий о любви, Шарль, уходящий на рассвете, оставляя на подушке клочок салфетки. Всё это было лишь прощальным подарком перед тем, как навсегда исчезнуть и надеть кольцо на палец другой. Но сильнее всего Макса ранило не само предательство. Гораздо хуже было то, что Шарль не рассказал ему это лично. Не нашёл в себе сил заглянуть ему в глаза и произнести: «Прости, Макс, я ухожу». Макс бы понял. Он бы кричал, бился в истерике, возможно, ненавидел его какое-то время. Но Макс хотел бы это услышать лично. И тогда они нашли бы способ продолжать — украденные ночи, тайные встречи, наполненные страстью и любовью. Макса не остановило это однажды, не смогло бы и сейчас. Он был готов бороться за их любовь, как за самую ценную победу. Но Шарль Леклер выбрал позорное бегство. Трусливое, подлое бегство, оставившее Макса в полном неведении. Словно он был ничтожеством, недостойным даже горькой правды. Словно их ночи, слова и клятвы ничего не значили. Словно Макс был просто мимолётным увлечением, которое можно было просто вычеркнуть из жизни. И это было самым страшным. Осознание того, что он для Шарля — никто. — Макс? Ты тут? — голос сестры из динамика прорывался сквозь стену боли. — Я знаю, что это больно видеть. Но ты же знал, что так будет… знал, что у него долг… Макс, он просто не мог… — Замолчи, — голос Ферстаппена был мёртвым, лишённым всяких эмоций. Внутри него уже бушевала буря из ярости, отчаяния и жгучего предательства. — Просто замолчи. — Макс, послушай, прошу… — она замолчала, видимо, ощутив стену, которую он возвёл. Она, как никто другой, понимала его отчаяние, знала, как сильно он любил Шарля. — Нет, Виктория. Ничего не говори мне о нём, — Макс резким движением сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Его трясло. Ярость смешивалась с отчаянием и безысходностью, от которых хотелось выть. Он чувствовал себя уничтоженным, растоптанным этими снимками. Шарль не просто ушёл — он вычеркнул его, превратил их чувства в прах и спрятал поглубже перед входом к алтарю. Неужели он заслужил этого? Неужели было проще сбежать, нежели всё рассказать? Дверь балкона тихо приоткрылась. Келли подошла сбоку, нежно обнимая его за талию и заглядывая через плечо. Макс стоял, вцепившись пальцами в холодные перила так сильно, что костяшки побелели, продолжая смотреть на фото Шарля в телефоне. — Опять Леклер? — она усмехнулась, не замечая, как Макс каменеет под её руками. — С каких это пор ты стал фанатом его семейной хроники? Вроде бы он вчера или позавчера женился, да? Такая внезапная новость. Макс сглотнул ком в горле, его тело дрогнуло. Слова Келли жалили, напоминали о том, что всё это реальность. Он заблокировал телефон, чтобы больше этого не видеть. — Может, и нам пора задуматься? — продолжала Пике. — У нас есть малышка Лили, красавица Пи, а я всё ещё в статусе девушки. — Келли, — выдавил он, наконец, не поворачивая головы. — Иди в квартиру. Оставь меня в покое, пожалуйста. — Эй, я просто рассуждаю. Не надо так злиться. — фыркнула Келли, обиженно надувая губы. Она почувствовала исходящую от него ледяную дрожь, от чего отстранилась. — Ладно. Побудь один. Она легко поцеловала его в щёку, задержавшись на мгновение. — Не засиживайся здесь. Я тебя жду. Когда дверь за Келли тихо закрылась, Макс с силой ударил кулаком по перилам. Его мир рухнул окончательно. Боль в руке была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Он снова посмотрел на фото. На Шарля. На человека, который только что совершил самое изящное и жестокое убийство в истории — убийство их любви. Прости меня. Теперь Макс понял. Шарль просил прощения не за побег. Он просил за то, что заставил Макса поверить: что они могут быть вместе, что их чувства имеют вес, что их страсть имеет право на существование. Но Шарль уже знал финал, который был написан не ими, а другими людьми и «Феррари». И он, Шарль, выбрал это, оставив Макса позади. И за эту ложь, обжигающую боль и игру Макс Ферстаппен никогда не простит. Его пальцы дрожали, когда он нашёл их переписку. Она была живым свидетельством их падения. Там, внизу, маячили две голубые галочки, подтверждающие, что сообщения прочитаны. Шарль видел. Он видел каждое слово, каждую волну ярости, отчаяния и мольбы, выплеснутые Максом в пустоту. И Леклер молчал. Макс, обезумевший от бессилия, судорожно набирал текст, пальцы промахивались по клавишам, словно он пытался выскрести из себя всю ту грязь, что скопилась внутри.

mv33.

Ты трус.

Я ненавижу тебя, твою любовь и твоё предательство.

Неужели я заслужил такого? Что тебе, блять, не хватало?

Неужели сложно было рассказать, что у тебя помолвка?

Я бы понял. Ну, или попытался бы. Ты даже шанса не дал.

Просто сбежал и оставил меня ни с чем. Словно я никто. Словно наши ночи и слова — ничто. Я люблю тебя, Шарль. И я просто ненавижу тебя за это. За то, что ты сделал со мной. За то, что сделал это с нами.

Сообщения уходили в пустоту. Голубые галочки появились ещё на третьем сообщении, подтверждая, что Шарль прямо сейчас читал. И снова игнорировал. Макс чувствовал, как слёзы обжигают кожу, стекая по щекам, как раскалённые угли. Это была не просто обида. Это была душевная рана, чёрная дыра, которая затягивала в себя всё — его гордость, чувства и веру. Он хотел кричать, громко, оглушительно, до срыва связок. Хотел рвать на себе волосы, разнести всё вокруг, лишь бы заглушить отчаяние, захватившее его с головой. Он хотел, чтобы Шарль почувствовал хотя бы малую часть той агонии, которую сейчас испытывал сам. Телефон завибрировал в руке. Макс поднял его, вчитываясь в строки, которые соизволил ему написать Шарль. Он ожидал хоть чего-то, что могло бы потушить пожар. Хоть намёк на сожаление, хоть отголосок их прошлой страсти. Но эти бездушные, короткие слова были хуже удара. CL16. Я не мог иначе, Макс. Это было так…похоже на Шарля. Прикрываться долгом, ответственностью, судьбой.

MV33.

Задохнись своей ложью. И никогда не приближайся ко мне с этой грязью.

Макс заблокировал телефон, убирая его в карман шорт, и прислонился уже двумя руками к перилам. Он опустил голову, чувствуя себя опустошённым, разбитым, словно из него вырвали сердце, оставив вместо него пустоту. Их история закончилась. Окончательно. И этот финал был жестоким, нелепым и бесконечно болезненным. Потому что Макс может выиграть все титулы мира, выжигать асфальт жженой резиной и возводить неприступные стены вокруг своего сердца, но без Шарля всё это — лишь рутина, лишённая смысла. Без него Макс просто утратил смысл своей жизни. Шарль был для него единственной слабостью, которая делала его живым. Макс Ферстаппен — ничто без Шарля Леклера. А Шарль Леклер — лишь призрак без Макса Ферстаппена.

***

Их любовь была похожа на самую яркую звезду. Ослепительная, обжигающая, она на мгновение залила весь мир, а потом погасла. Остались лишь пепел и пустота. Им не суждено было быть вместе. Их пути разошлись ещё до того, как они успели по-настоящему сойтись. Любовь оказалась не спасением, а разрушительной силой, которая обожгла их обоих дотла. Теперь каждый из них шёл своим путем, прокладывая дорогу через пепел их общей, такой короткой, но яркой истории. Они оба были сломлены. Один — из-за потери, другой — из-за вины. Оба несли свою боль, своё прощание и отчаяние. Но остался ли в их сердцах огонь? Осталось ли место для второго шанса? Или их пути разошлись навсегда, оставив лишь воспоминания о том, что могло бы быть? Ответ терялся в тишине, в проезжающих мимо болидах, в бесконечных гонках, в которых каждому предстояло сражаться в одиночку.