Как Розенберга за экстремизм привлекали

— Вольфганг, это экстремизм — нас посадят! — вскричал испуганно да Понте, взмахивая для пущего эффекта руками и впихивая «Женитьбу Фигаро» обратно Моцарту. Тот вдруг разозлился. — Да что ты как сломанная шарманка: посадят-посадят, посадят-посадят. Кто, скажи на милость, нас посадит? — Да хоть тот же Розенберг! Мы ведь прямо у него под носом! Донесёт на нас — и плакала наша опера. И мы тоже плакали. За решеткой! — Пусть только попробует, я сам на него донесу! Лоренцо выпучил глаза. — На Розенберга? А на него-то за что? — Ясное дело, за что: за экстремизм! Да Понте в замешательстве почесал пером затылок и внимательно оглядел друга. Может, у того уже истощение от бессонных, проведенных за фортепиано ночей? — Разверни свою мысль, будь добр. Моцарт открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Мысль развертывалась в режиме реального времени. — А что он все время весь такой... напудренный?! — наконец нашелся он. — Как дама. Щеки румянами мажет — не подозрительно ли? Лоренцо призадумался. — Сказать по правде, мне всегда казалось, что он еще и губы красит. Но это, должно быть, игра света. Да и вообще мало ли: может, он парижской моде следует. — А эти усики? Усики его тебе подозрительными не кажутся? — Не казались... Моцарт многозначительно покачал головой. Что бы это могло значить, Лоренцо боялся и предполагать. — А эта трость, с которой он постоянно ходит? Которой постоянно стучит? У меня в ушах звенит каждый раз! А зачем ему трость, если он не хромает? Для чего, а главное куда она ему... — Обычная трость... Ну, правда, с бантиками дурацкими... — Вот то-то и оно! Бантики! — Да мало ли какие украшения человек любит... — пробормотал Лоренцо неуверенно. На самом деле Моцарт говорил с таким жаром, что да Понте и сам заражался этой новой идеей об экстремизме назойливого интенданта театра. И тут последовал решающий тезис: — А эти вызывающие розовые чулки! — Но Вольфганг, позволь, ведь я в точно таких же чулках. — И спишь со мной, — мягко напомнил Моцарт, окончательно убеждая друга в своей правоте. — Что же мы будем делать? Моцарт хитро сощурился. — Мы проследим за ним. Ты увидишь: граф Розенберг — главный экстремист Вены. Всем экстремистам экстремист. Следующие несколько дней прошли непродуктивно в плане работы над оперой, однако в упорной слежке за подозрительным господином в розовых усиках... трусиках... тьфу ты, в розовых чулках. И все усилия были не напрасны. Однажды Моцарт выловил да Понте и повел за собой по коридорам дворца. Перед одной из дверей он остановился, приложил палец к губам, хотя Лоренцо и не собирался орать ничего в духе «Стоять, полиция!», и решительным жестом эту дверь распахнул. Сальери и сидящий у него на коленях Розенберг синхронно повернулись на звук. И эта ситуация точно не выглядела так, будто Розенберг ненароком перепутал придворного капельмейстера со стулом или хотел задавить его авторитетом. — Маэстро, — прошипел несчастный граф, у которого из-под намалёванного румянца отчетливо проступил настоящий, — вы же сказали, что заперли дверь! — Каюсь, запамятовал, — ответствовал Сальери. Его умение держать каменное лицо не изменило ему и в этот ответственный момент. Каков талант! Моцарт посмотрел на да Понте и с победным видом развел руками, а потом повернулся обратно к застывшей парочке. — Герр Розенберг, — сладко протянул он. — Запомните эту ситуацию. Запомните, и никогда-никогда не забывайте. Особенно когда увидит свет наша новая опера.